Две войны

Я мир искал, но отыскал Стальной оскал штыков. Я стих искал, но отыскал Осколки битых слов. Я строил дом прочнее скал, Но строил на песке. Когда не выдюжу, — свихнусь От боли на земле И ветром в поле обернусь, — Поверьте, люди, мне: Не только в книгах грязь и гнусь, Но и в моей стране. Сидни Киз «О войне» Джастин несколько дней бесцельно шатался по плантации, и с каждым шагом злость только крепла. Он с исступлённым отчаянием понимал, что землю, некогда жившую в безмятежном покое, будет трудно разбудить. Стоя у дерева, он изучал кору с недоумением, словно впервые заметив, что у деревьев есть кора, и что сама она живёт отдельной жизнью, неповторимой и чуждой его воле. Неподалёку, на крыльце, Женевьев занимала Альму игрой, и звук детского смеха казался ему едва уловимым эхом утра, которое было добрым для всех, кроме него. Он неторопливо продолжил осматривать ущерб, нанесённый плантации, потом пошёл на запад, обогнул рощу и вышел к юго-западной границе, откуда на целые мили вперёд простирались поля, усеянные низкорослым кустарником. Белая, как мел, дорога вилась среди этих пустынных пространств и вела к Остину; раньше по ней каждый день двигались вереницы телег, направляющихся на базар. Вдали, на бледном, почти прозрачном небе, вырисовывались контуры обнажённых холмов. Ещё четверть часа — и вдали заскрипят колёса повозки Меган, возвращающейся с работы. От маленькой деревеньки Сидар Крик, раскинувшейся на склоне, виднелись лишь несколько крыш домов, приютившихся у озера Сидар, когда-то входившего в угодья Калверли. Теперь эти места пустовали, и воздух казался тусклым, словно сам пейзаж оплакивал былую жизнь. Однажды в детстве Джастин попросил отца взять его к западной границе плантации, куда Джеральд обычно ездил с предпринимателями из лондонского торгового общества. Он хвастался отборным табаком и его безупречным качеством, а те скупали большую часть урожая для английского рынка, укрепляя имя торгового дома Калверли. Так продолжалось до войны и банкротства. В те годы Джеральд был весёлым и расточительным человеком, не знавшим меры ни в деньгах, ни в собственных желаниях. Джастин, родившийся ранним утром 10 апреля 1844 года, в день своего девятилетия впервые увидел истинный лик того, что было для его отца предметом восхищения и символом неизменной гордости. До этого момента он жил в беспечности, не подозревая, как листья табака собирают и готовят к сушке, не ведая о том, какой размах скрывается за привычной для него рутиной. Эта часть плантации представлялась ему самым удивительным уголком в мире, застывшем на западном берегу озера в дерзостной и первобытной грубости. Мальчишеский взор нашёл несколько десятков деревянных домиков, затерявшихся среди дикой природы, в густых зарослях. Выступающие силуэты человеческих тел были столь же неправдоподобны, как зыбкий вечерний мираж, и даже деревья тут приобретали зловещие и фантастические очертания, а голоса птиц становились похожими на жалобные стоны. Каждый шорох пугал и заставлял настораживаться, но любопытство усмиряло неуверенность, и когда Джастин приблизился к поселению рабов, то увидел, как заходящее солнце оставило узор из теней, оплетающих таинством мрака его край — такой незнакомый и непознанный. Негры наслаждались свободой, и неизвестно, сколько песен они могли бы спеть за ночь, слившись с плотной, душной темнотой, которая будто втягивала их в себя. Барабаны из выдолбленных воздушных корней болотного кипариса зазвучали, как только полностью стемнело, словно призывая ночь, и от этого завораживающего ритма Джастина пробрала дрожь. В тёплых водах озера Сидар, в пламени костра, вокруг которого прыгали рабы, обитали духи, враждебные или добрые, но одинаково почитаемые. Старик сидел у костра. Джеральд, наклонившись, объяснял сыну, что это шаман, целый день воздерживавшийся от пищи. Лицо его было скрыто под маской из запёкшейся красной глины, и только глаза беспокойно бегали в оправе покрасневших век, а губы бормотали зловещим шёпотом странные слова. В чертах его одновременно угадывались блаженство покоя и обречённое предвидение грядущих терзаний. Там не было иного огня, помимо этого, вокруг которого столпились мужчины, как мотыльки, слетевшиеся на свет. Недалеко от костра сидели женщины поселения с младенцами на руках, засунув им в рот гладкие, налитые молоком соски своих тяжёлых грудей, — сидели, глубоко задумавшись, будто и не слыша боя барабанов, молча. И только пять молодых высоких девушек танцевали у костра. В знойном неподвижном воздухе запах их тел растекался густыми волнами, то усиливаясь, то слабея. Казалось, все они, как единое существо, думали о чём-то своём, непостижимом для чужака; тела двигались в едином ритме, губы шептали цепь слов, и Джастин ощущал, что никогда ему и никому из белых людей не раскрыть, не постичь таинства этих ночных ритуалов. Прибывшие бизнесмены и партнёры Джеральда смотрели на них, улыбаясь, обмениваясь короткими комментариями, наслаждаясь зрелищем, а Джастин не мог выдавить ни звука. Вечерняя звезда тускло горела на западе, у самого края неба, и созвездия уже начали свой путь по небосводу, однако в эту ночь земное притяжение впервые заставило маленького мечтателя опустить глаза и вглядеться в сущность реального мира, такого же недостижимого, как и его возлюбленные мерцающие огни над головой. Джастин никогда не видел, чтобы девушки двигались так. Ему ещё ни разу не доводилось наблюдать, насколько прекрасны люди, танцующие на влажной земле, когда ноги утопают в мягкой почве, а умиротворение и торжественность, и нездешнее, непостижимое спокойствие обволакивали как прибой. Джастин чувствовал, что его кости теряют форму, как песок под накатившими на берег волнами. Это была удивительная череда новых ощущений, когда удобные мягкие кресла, наполненные изысканной публикой, сменялись дикостью и грубостью чернокожих рабов, плюющихся шелухой от семечек, пахнущих потом и чесноком. Они танцевали ночи напролёт, но утром, с неизвестно откуда прибывшими силами, вновь трудились в поле. В этом непривычном мире Джастин ощущал радость и полноту жизни. В свои девять лет он уже воспринимался как полноправный член общества и старался соответствовать этому статусу. Дети его круга, такие же по положению, участвовали в семейных делах, наблюдали за управлением плантацией, усваивали манеры и этикет, знакомились с основами хозяйства и правилами ведения бизнеса. Джеральд прежде не уделял Джастину особого внимания, вкладывая все силы в четырнадцатилетнего Джеффри, как в наследника дела, и оставляя младшего наедине с его собственными открытиями и мыслями. И то, что открылось ему тем вечером, навсегда врезалось в память, словно чёрные руки с длинными ногтями царапнули унылый мир Джастина изнутри, оставив неизгладимый след на долгие годы. Шаман начал петь, и голос у него был чистый и сильный, а напев звучал дико и печально. Девушки продолжали двигаться, и одна из них привлекала внимание Джастина больше других, однако он бы не смог сказать, почему его мальчишеское нутро потянулось именно к ней. Она была красива той жаркой первобытной красотой, которую придавала ей жизнь на свежем воздухе и энергия, смягчённая выражением нежного сочувствия в её чёрных глазах, а улыбка на чувственных губах была полна неизъяснимой прелести. Если бы её руки и ноги так не переплетались, если бы она не была скользкой от пота, свившейся в клубок змеёй, задыхающейся под маской, то Джастин непременно дотронулся бы до неё. Девушка сверкала глазами, которые загорались, как уголья; голова её была запрокинута в порыве самозабвения, и какое-то непостижимое чувство причастности охватывало Джастина, когда он следил за этим безумным танцем. Всё оборвалось в одно мгновение, и Джастин понял, что тонкий аромат сохнущего табака — его упрямое видение, неожиданное, ненастоящее. Он мечтательно прикрыл глаза и остановился, ещё раз представив ту девушку из далёкого детства. Как искусно она определяла, когда табак выставлять на солнце, а когда прятать в тень. Она осторожно надламывала один лист и внимательно его рассматривала: лист уже приобрёл кофейно-жёлтый оттенок, но из его средней жилки ещё выступал сок, и потому она откладывала его в сторону, чтобы дать табаку ещё немного подсохнуть. Она была рабыней, но в памяти Джастина навсегда отпечатался образ её изящного движения ночью и мастерства днём. Как тайное знание, запретное, мерцающее в дымке потухшего костра под утро, когда Джеральд велел ему отправляться домой. А он, вместе с несколькими приятелями, остался в поселении, увлечённый обществом темнокожих женщин. Их непристойное поведение в тот день, которое Джастин успел увидеть перед уходом, оставило в его душе тяжёлый, смутный осадок. Не столько от самого зрелища, сколько от его странной обыденности и лёгкости, с которой границы приличия стирались и тут же забывались. Ему же эти границы и манеры продолжали упорно навязывать, пока война не уровняла всех. Теперь только пугала с растрёпанными соломенными туловищами, в широкополых шляпах одиноко торчали на кольях, и уныло шевелили на ветру своими лохмотьями, и ничего магического не осталось в этом месте. От увядающих сорняков веяло покоем, а тишина и яркое солнце насыщали этот покой сладостной печалью и ностальгией. Джастин устало вздохнул, вспоминая тот тёплый весенний день, когда впервые стал свидетелем загадочного ритуала, узрел землю, устланную зелёным ковром, и мужчин с женщинами, движущихся с грацией пантер. Где теперь та нежная, журчащая музыка, поднимавшаяся по сочным корням и вырывавшаяся из-под пальцев чернокожих, уходя вниз, в плоть земли? Куда идти теперь, когда повсюду ямы-ловушки и скалящиеся скелеты — мир, вывернутый наизнанку?

***

Август 1863 Джастин занял западный участок плантации, где прежде тянулись огороды и начиналась тропа к опустевшему посёлку рабов. В старой кладовой нашлись семена, и он принялся за землю: разрыхлял её, вносил навоз, перегной из канав, золу и мелкий уголь. Почва отвечала на это медленным, тёплым брожением, будто сама начинала жить. Жизнь действительно поднималась после редких июньских дождей. Вода стекала по бороздам под жарким солнцем, и влажная земля становилась плотнее, резче на запах. Почва впитывала дары, и из её тёмной, жирной глубины уже пробивались морковь и репа; сахарная свёкла крепла, овёс и пшеница ещё только поднимались над грядками. Дни приобрели ровный, деревенский ритм — труд, не требующий размышлений, но удерживающий жизнь в простом равновесии. Глядя на запущенные поля, Джастин с болезненной ясностью понимал, что эта земля помнила другое. Здесь когда-то рос табак вместе с кукурузой, что поддерживало почву в идеальном равновесии. Но теперь поля пустовали, задушенные сорняками. Тёмный южный табак пах едва уловимым запахом шоколада, карамели, иногда орехов. Теперь он больше не раскидывал по земле свои широкие тяжёлые листья. Амбары, где стебли когда-то развешивали на жердях для воздушной сушки, стояли перекошенные, с прохудившимися крышами. Когда-то листья неделями темнели в сухом тепле амбара, медленно теряя сок и набирая густой коричневый цвет. Это был фантом, зависший над плантацией, и Джастину казалось, что он почти физически ощущает этот запах, знакомый с детства, пропитывающий руки и одежду. Он слышал сухой шелест листьев, медленно темнеющих в тепле. В этой неподвижности воспоминание о прежней жизни казалось почти чужим. Затягиваясь дешёвыми городскими сигаретами, он вспоминал вкус собственного табака с той же болью, с какой вспоминают утрату близкого. Когда в мае Джастин приступил к работе, ему казалось, что это почти невозможно. По полю сновали койоты, земля была грубой и каменистой. Лошади у них не было, только старый измождённый мул, который всё же вспахал участок под огород. Почти весь скот армия реквизировала для нужд войск, уводя животных в обозы, на перевозки, снабжение и кавалерию. Шерри говорила, что у них оставались хорошие лошади, но без конюха за ними было трудно ухаживать. Джеральд решил продать часть, как и многое другое ценное в доме. Остальных забрали ополченцы. Мул двигался так устало, что Джастину приходилось то и дело останавливаться, давая ему передохнуть. По утрам он отвозил сестру, к вечеру встречал её, а днём работал на земле. Город лежал далеко, но швейная фабрика находилась ближе Остина, и Джастин считал это едва ли не единственной их удачей. По ночам каждая мышца ныла от усталости, однако разум продолжал держать строй, будто выстраивал оборону против собственной слабости. Надежды Джастина оправдались, и ранний посев дал неплохой результат. Его хватило, чтобы съездить на ярмарку и выменять часть запасов на несколько кур-несушек и лошадь. Проверяя расставленные в лесу силки на птицу и зайцев, с удивительной скоростью расплодившихся на брошенной людьми земле, Джастин не переставал поражаться живучести и упорству природы. И тому же упорству своей семьи, несмотря на все беды. Он бродил по плантации каждый день, и ему казалось, что куда бы он ни пошёл — везде прямая сумасшедшая линия, ведущая в бесконечность, длинная, как бездорожье, которое скрывает за собой невиданные дали. Он не представлял, что ему делать дальше. Женевьев повсюду была рядом с ним, помогая во время вспашки, посева и сбора урожая. К концу дня они оба уже не чувствовали ни рук, ни спины, однако это нисколько не сближало их, хотя она медленно, но неотвратимо становилась частью его жизни, такой же естественной, как пыль на сапогах. Когда он говорил, она слушала и не возражала; когда он действовал — безоговорочно одобряла, будто ждала от него более решительных шагов. Но Джастин не искал в ней ни помощника, ни утешения. Его мысли, свитые вместе, оставались ледяным островом среди пустынного моря. Они были только его, без связи и без смысла, которые никто не смог бы понять. Он всё меньше говорил и всё чаще уединялся. Ему самому эта метаморфоза казалась странной: первый ленивый сукин сын штата, с бойким языком и душой избалованного пьяницы, теперь шёл в общей толпе работяг. Он был слит с нею, сшит и не раз перешит войной, потерян, как и все, кого она коснулась. Джастин не хотел новых разговоров, особенно с Меган, и при ней почти всегда надевал маску усталого, но примирённого с жизнью человека. Но под этой напускной личиной злоба и раздражение росли и крепли, медленно, упорно, как сорная трава. Внутри всё было стянуто, как под стеклянным колпаком, где злость металась, обезумев от духоты, будто лесной пожар, не находя себе ни дороги, ни жертвы. Женевьев часто спрашивала, почему он выбрал западный участок, ближе к лесу и покинутым негритянским домикам. Джастин и сам не знал, как объяснить ей, что именно там, в сырой тени деревьев, когда-то произошло его внутреннее смещение. Там мальчика отпустила холодная скользкая рептилия цивилизованности, разжав острые зубы современного бреда, которому подвержены все белые люди. Иногда Джастин думал, а не оттого ли были сбиты его внутренние ориентиры, его чувство причастности к миру, который с детства казался ему неправильным и скучным? Не из-за того ли странного дня, пережитого так давно, что он уже мог бы стереться из памяти, он так и не сумел примириться с реальностью, где люди вокруг оказались пустыми пугалами, цепляющимися за старые устои, в то время как иная, яркая жизнь проходила мимо, ускользая в тени усталых и озлобленных правил. Только недавно он осознал силу и правду в словах Александра о необходимости искоренить старые порядки и уничтожить рабство. Джастин теперь всей душой готов был склониться к этой мысли, как к неизбежному приговору времени. Ради нового мира, которого он не знал и едва не утратил из виду, укутанный лозунгами, самообманом и чужими навязанными объяснениями, а повзрослев — попросту утопил любые размышления о нём на дне стакана. От безысходности, от невозможности ужиться в этой разлаженной реальности. Но становиться на сторону янки, которые в его представлении мало чем отличались от тех, против кого они шли, он не хотел. В их правоте ему чудилась та же грубая слепота силы — иное знамя, но не иная природа. Джастин наконец понял истинные мотивы Александра. Смертоносный молот войны, её идеальный инструмент, надломился под собственной тяжестью и выбрал бегство. Он бросил своих, не дрогнув, и, выполнив свою часть работы, вышел из игры, не дожидаясь момента, когда страна потребует следующего шага — ещё более тёмного и разрушительного. Он ушёл прежде, чем его разум, надломленный постоянной необходимостью оправдывать насилие, перестал бы отличать долг от крушения, доведя его до точки из которой его больному сознанию уже было бы не выбраться. Он почти провалился туда, на самое адское дно. Сроднился с пламенем войны. Александр тоже не хотел мириться с этой реальностью и, точно как и Джастин, изолировал себя от происходящего, вырвавшись из общего потока, оставив за спиной приказы, голоса и саму необходимость отвечать и нести ответственность. И Джастин горько сожалел, что им не удалось сделать это вдвоём. Он шёл по полю, утопая в мыслях и насвистывал мелодию какой-то военной песни, когда услышал голос за спиной: — Будет дождь. Посмотри, с запада идёт скверная туча. Может, ты останешься дома сегодня? Неподалёку послышался лай Роужа, вновь погнавшего снующих в окрестностях койотов. Джастин остановился, прислушавшись. Вот уже несколько недель, с тех пор как жара уходящего лета опустилась на землю, он предпочитал ночевать в заброшенном рабском селении, в одной из хижин. Там ему было спокойнее, чем в доме. Родным он неизменно повторял: — Женевьев, мне нужно присматривать за огородом. Или ты хочешь, чтобы мы остались без урожая? Помолчав, возвращаясь к прежней мысли, он добавил: — Это важно. Я видел свежие следы. Если меня не будет, нас просто обворуют. Но вечером я всё-таки зайду… если вы так хотите. Ненадолго. Джастин упивался одиночеством. Погружаясь ночами в пленительную магию воспоминаний, в их трепет и боль, он возвращался на Север, к зелени холодных глубоких изумрудов, усыплявших все прочие чувства. Все силы уходили на то, чтобы удержать в памяти этот любимый образ. Он желал одиночества на тысячу лет, чтобы, как в зеркале, отражать в нём увиденное и услышанное и раствориться в мечте, далёкой от человеческого бытия, которым он уже пресытился. Джастину осточертел тихий плач матери, пропитанный ностальгией по ушедшему. Он больше не мог смотреть, как отец каждый вечер возвращается в одном и том же состоянии. Джеральд, одержимый губительной страстью, не замечал, что с ним происходит. Иногда Джастину казалось, что в нём ещё теплится искра сожаления о том, что младший сын не мог поменяться местами с его любимым Джеффом, умершей душой. Потом он присматривался и понимал — не казалось. Почерневший лицом, Джеральд по вечерам ворочался в постели, скрипя зубами и зажмурившись. Иногда он сипло бросал в темноту: — Если этот ребёнок утром заорёт, я её убью. Джастин ненавидел эти пьяные угрозы. Когда Альма начинала бессвязно лепетать свои детские словечки, проговаривая тихие, приятные на слух, но бессмысленные звуки, его охватывал панический страх, что Джеральд однажды и правда исполнит сказанное. Он смотрел на вытянутое, старческое лицо с высокомерно вздёрнутым носом и нервной, дёрганой ухмылкой. Горлышко разбитой в драке бутылки оставило на левой щеке Джеральда глубокий рубец. Сквозь неопрятную бороду поблёскивали жёлтые зубы, которые хотелось выбить. Но в последнее время Джастин заставлял себя быть благоразумным. Хотя бы ради женщин. Воспламенённый самой жгучей озлобленностью, Джеральд был обращён только в себя, и ни один жест не был способен пробудить его помутневшее сознание от пьяной летаргии. Его раздражённое неприятие жизни дошло до того, что он пил больше, чем требовалось даже самому пропащему пьянице. Как несчастный бездельник, пустивший отведённый ему срок по ветру, вместилище разложившихся иллюзий, готовый плутать в пучине непроглядной тьмы, пока его силы не исчерпаются. Утром он бродил по дому в ночной сорочке, как дряхлый гном, и разгонял Меган и Женевьев метлой, пока те не уходили во двор, забрав ребёнка. После третьей рюмки он погружался в воспоминания. Обычно о Джеффри и прежней, роскошной жизни до банкротства и войны. И Джастин уже не понимал, как можно молча слушать эту мутную, распадающуюся на глазах ахинею. Поэтому он перебрался в заброшенное поселение бывших рабов, разнесшихся по штатам, как птицы, подгоняемые грозой иллюзий и политических катаклизмов, будто боялись, что южная земля, на которой укоренилась их жизнь и исчезла их воля, вскоре откроет свою пасть и одним зевком проглотит их всех до последнего. Только бы не отпускать. Север прельщал негров обещанной свободой. В Вашингтоне зрело нечто тяжёлое и ненасытное, готовое втянуть в себя весь Юг. Джастин чувствовал это в воздухе. Он видел приближение конца в вспышках молний, полосами расплавленного серебра, падавшими на жёлтые поля, тогда как вокруг стояла тишина. Грома не было, но синие разряды сверкали беспрестанно. Ему не нужно было быть провидцем или читать газеты, чтобы понять, что близится час, когда решится судьба Конфедерации. Он не знал, к чему готовиться, и потому просто ждал, когда разразится настоящая буря. Его разум уходил через горы, поля и леса к гарнизону, где за привычными стенами стояли книги, витал запах сигаретного дыма, и знакомый до боли силуэт, чья жизнь была неразрывно связана с войной, спокойно сидел за столом и что-то ему говорил. Военные байки, пошлые шутки, откровения и истории. Всё это поднималось вместе с ним, как шум давно прожитой жизни. При мыслях об Алексе в голове у Джастина вспыхивали обрывки ощущений, которые он не успевал осмыслить. Он вглядывался в горизонт и видел, как черты знакомые снова складываются в памяти. Александр Эллингтон поднимался перед ним из воздуха и света, достигая почти болезненной остроты чувства, а затем незаметно переходил в скорбь, растворяясь в глухом, протяжном звуке неба. Когда над Остином висели грозовые тучи, свет рассеивался, и вместе с ним распадался этот призрачный, неуловимый образ, унося с собой родные хризолитовые глаза и огрубевшие от эфеса сабли руки. И Джастин снова оставался один, изнывая в мыслях о потерянном и недостижимом. Каждый вечер он приходил в рощу и считал шаги по заросшей тропинке, пока ноги сами не выносили его на небольшой холм, где он наконец-то ощущал себя вне всяких посторонних мыслей. Наваждения рассеивались, когда он уходил из места, где предавался мысленному созерцанию исчезнувшего в неизвестности любовника, и неторопливо возвращался домой. Но не исчезали окончательно. Они оставались в нём, в каких-то потаённых закоулках души, чтобы вечером вернуться, как вышколенные слуги, и снова явить перед его взором бледную иллюзию того волшебного сияния, которое принёс ему Алекс. Джастин помнил волну восторга, захлестнувшую его, когда он впервые познал вкус этого забытья любви. Сейчас он ясно понимал свою ошибку. Несказанные слова жгли изнутри; он сгорал, воображая, как снова увидит ту красоту — дикую, одержимую, с терпкой притягательностью, которой он был сражён. Мысль рвала дыхание, и он, почти как умирающий, хрипел, глядя в пасмурное небо, будто оно удерживало у него призрак сердца. Грозовые сполохи над тёмной рощей, ливень над старым погостом деревушки Сидар Крик, красный круг солнца, медленно уходящего за горизонт, бледный серп луны из-за туч, далёкие огни города — всё это не могло вернуть утраченного, и день за днём отнимало у него покой. Джастин бесцельно бродил мимо искривлённых, поросших мхом и лишайником деревьев, под которыми когда-то стояла беседка, и даже сам воздух казался ему отравленным, пропитанным войной и болью утраты брата. И всё же он не знал, что мучительнее: когда кровь уходит капля за каплей из раненого тела, или когда сознание угасает мысль за мыслью, захлёбываясь невысказанной болью. — Шерри хочет тебя увидеть. Джастин не обернулся. Заворожённый, он смотрел на горизонт, где мокрые полосы неба липли к кронам густого леса, будто сама даль расползалась и оседала на ветвях. Женевьев подошла ближе, проследив за его взглядом. Если вслушаться в эту гулкую тишину, к ней можно привыкнуть, различить трепетный шелест листьев в соседней ольховой роще, тихое бормотание тростника у реки. Он не хотел лишних звуков, тем более человеческой речи, которая только раздражала и утомляла. — Я подойду через час. Это срочно? — Да. Сегодня Меган была на почте. Тебе письмо с северного фронта. Женевьев подняла голову к небу, будто ожидая дождя, но оно оставалось неподвижным. — От кого письмо? В осколках воспоминаний Джастин пытался выловить имя, которое могло бы стоять за этим посланием. Из тех, кто остался на Севере, он не мог вспомнить почти никого. «Костерман мёртв. Мэй не стал бы писать. Норман мёртв. Мюррей пропал. Майкл… мёртв наверняка. Или… он?» Мысль ударила внезапно, как короткий спазм. «О, Боже… пусть это будет он». — Не указано, мы не вскрывали конверт, — ответила Женевьев. Джастин резко схватил её за руку, всматриваясь в лицо. Такая надменная, выточенная, будто статуэтка, могла ли она представить, что в этот момент его гложет неуверенность, а из пучины страха вырывается хрупкая, почти болезненная надежда, что капитан нашёл его. — Там что-то важное, не так ли? Не просто весточка от боевого друга? — опешив от перемены в обычно хладнокровном Джастине, спросила Женевьев. В её спокойствии было что-то настороженное, почти выжидающее. — Я не знаю. Возможно, — выдавил он. И чувство было такое, будто внутренности стянули колючей проволокой. — Идём прямо сейчас. Пока они шли по полю, Джастин старался ни о чём не думать, но мысли, тяжёлые и навязчивые, всё равно возвращались, скользя под подошвой, будто ища у земли опору. Этот замкнутый мир становился почти невыносимым, с его пределами и негласными рамками. Душа встрепенулась, по телу прошла дрожь, которая была одновременно и протестом, и попыткой обойти хлынувшие мутным потоком сомнения, грозившие затопить источник духа. Первая мысль о письме быстро распалась, ведь Алекс не стал бы писать. Слишком велик риск. Он исчез, и любые следы теперь для него опасны. Он непрестанно думал, что могло бы произойти, если письмо действительно от него, на что безумно надеялся, не слушая доводов рассудка. Войдя в дом, Джастин увидел Меган, играющую с Альмой и показывающую ей, как делать куклу. Мать сидела у стола, и в её неподвижности ещё угадывалось что-то от прежней стремительности, изящной, сильной; только руки двигались медленно, устало, а губы оставались бледными и сухими, когда она поднялась и обняла его, коротко коснувшись щекой щеки. — Ты не заходил два дня, Джастин, дорогой. Я волнуюсь, — сказала Шерри с теплотой, в которой всё же чувствовалась тревога. — Прости, много работы, — ответил он, не зная, что ещё сказать в своё оправдание. В этой прокопчённой комнате с изношенной утварью, странно было видеть на столе белый конверт, такой свежий и чистый, что он сразу кинулся в глаза, как только Джастин очутился на пороге. Он посмотрел в светлое лицо матери, и увидел плохо спрятанное за мягкими чертами вопросительное мерцание беспокойных глаз, в глубине которых стучала тёмная мысль. — Дорогой, ты же в увольнении, верно? — озабоченно нахмурившись, спросила она. — Тебя вызывают обратно на службу? Может, ты хочешь сказать что-то? О, дорогой, я всё пойму. — Мама, прошу, успокойся, — сказал он, сжимая её руку, слегка поглаживая. — Я сам не знаю, что это. Дай мне минуту. Он взял со стола конверт и, задумчиво прикусив губу, повертел его в руках, ощущая плотную, качественную бумагу. На такой не пишут с фронта, а отправляют любимым на праздники. Мысль, что это письмо от его северного призрака, оживляла, но Джастин не решался его открыть. «Я бы отдал любой миг самого наивысшего блаженства и бессмертие души, если бы мне представился шанс снова взглянуть на тебя». На бумаге значился короткий адрес, выведенный мелким почерком. Вглядываясь в строки, Джастин почувствовал, как мир вокруг просачивается в сознание навязчивыми щупальцами тревоги, снова и снова возвращая к давящему пониманию. Облака за окном обнимали холмы, ветер качал деревья, но для Джастина пейзаж мгновенно выцвел. Будь это письмо от Алекса, всё вокруг показалось бы лишь зыбким маревом, готовым растаять по первому приказу. И всё же почерк был до боли, до тошноты знаком. Джастин рванул край конверта. Дрожащими пальцами он извлёк содержимое, не в силах оторваться от короткого послания. Сердце пропустило удар. В ту же секунду всё перед ним подёрнулось пеленой и поплыло. Однотонный хриплый шёпот наполнил комнату, беспомощно сползая по шершавым стенам, когда Джастин измученно выдохнул застывшим за спиной: — С наилучшими пожеланиями, в ожидании скорой встречи. Кристофер Эндрю Гейт. «Алекс… где ты? Ты всё так же далеко или тебя уже нет?» Он резко поднял голову, подавляя рвущийся из груди стон, и протянул назад руку с купюрами. Шерри молча взяла деньги, глядя то на Женевьев, то на Меган, и на её лице проступила яркая, почти неверящая радость. — Джастин, это же прекрасно! Мы проживём до зимы без нужды, — воскликнула она. — Меган, мы едем в город. Нужно составить список того, что необходимо… Джастин мельком посмотрел на Женевьев. Она отворила дверь, впуская в комнату летний воздух, счастливая и растерянная одновременно. В ней уже почти не осталось прежней надменности, черты смягчились, поблекли. Но стоило ей взглянуть на застывшего у стола Джастина, как улыбка дрогнула и погасла. — Джастин, что с тобой? Тебе нехорошо? Джастин не мог шевельнуться, боясь развалиться от любого движения, и тут голос матери ворвался в череп, точно его ударили по голове. Он опустился на колени, закрыл лицо руками и глухо застонал. Шерри осторожно коснулась его плеча. Он судорожно вскинул голову и выдохнул: — Не могу больше… Как я устал. Это невыносимо. Образ Алекса распадался в спутанных воспоминаниях, уходил на задворки сознания, как и надежда вновь встретиться с ним. Острее и отчётливее поднималась тяжёлая тоска, как пустая винная бочка, катящаяся с холма, пока не развалится и не обнажит сгнившие доски. Женевьев, потупив глаза, промолчала. Шерри подошла ближе и с неожиданной для её хрупкости силой приподняла его, усадив на стул, после чего тихо прошептала что-то успокаивающее, с обычным своим чистосердечием, не задавая никаких вопросов. Меган, прижимая притихшую Альму, смотрела испуганно, не решаясь заговорить. Джастин резко поднялся и сгрёб письмо. Пробормотав что-то похожее на извинение, он выбежал на улицу, захлопнув за собой дверь и разом обрывая всё, что доносилось ему в спину.

***

— Джастин, погоди! Что произошло? Меган нагнала его на дороге в Остин и вцепилась в рукав рубахи, не давая пройти. — Ничего, Мег, просто оставь меня… дай побыть одному, — сорвалось у него, и голос дрогнул, выдавая слёзы. И странным образом ему стало легче, будто что-то внутри надломилось. Он уже не был так подавлен, как прежде, потому что, вопреки своим словам, знал, что только сочувственный взгляд и рука, сжимающая его локоть тонкими пальцами, способны дать ту поддержку, без которой он оставался бы в пучине уныния. Самая жестокая драма разыгрывается не во внешнем мире, ведь рок не нависает над человеком извне, как полагали Гомер и Эсхил. Мир вокруг — просто безучастный, пустой фон. Настоящая борьба идёт внутри, глубоко, где здравый смысл, увязший в страхах и привычках, превращается в стену, отделяющую человека от его сокровенных желаний. Но теперь эта стена дала трещину. Там, где прежде был заслон из осторожности и долга, разверзлась пустота, требующая действия. Именно поэтому Джастин шёл в Остин с лихорадочной уверенностью, что оттуда доберётся до какой-нибудь работающей станции, а там сядет на первый же поезд, вернётся в Вирджинию, а затем двинется к Вашингтону — искать его. Если придётся, станет воровать, как делают теперь все, лишь бы не подохнуть в пути. Плана не было. Как и смысла. Эта мысль давно не давала ему покоя. Стоило ему попытаться трезво оценить свои возможности, как она убивала здравый смысл в зародыше, мешала всем его занятиям, преследовала, осаждала его, держала в плену. Иногда ему казалось, что сама судьба ставит препоны естественной жажде любви. Отвращение к себе накрывало удушливой волной. Он не удержал Алекса и теперь не мог ни уйти, ни найти его, связанный обязанностью главы семьи. Ещё Джастин понимал, насколько нищета лишила его свободы, возможности участвовать в привычных делах, а какие-то необходимые, совершенно элементарные вещи оказались и вовсе недоступны ему. Отсюда произрастала и эта тоска, и гнетущая пустота на месте сожжённых чувств, где прежде жила привязанность. Кристофер, изуродовавший их дружбу, был ему глубоко омерзителен — сама мысль о нём отдавалась желчью. Но деньги предателя стали спасением; они были надеждой, которую Джастин ненавидел, но не мог отвергнуть. Он потупил взгляд в землю, не зная, как поступать. Бежать нельзя, ведь он в ответе за семью. Но и оставаться с каждым днём всё сложнее. Его связь с Алексом истончалась, почти исчезала в рутине, и он уже едва чувствовал его присутствие, прежде такое привычное, а теперь стираемое чьей-то немилосердной волей, словно старые надписи с доски. Он устало посмотрел на Меган. Ему до боли хотелось рассказать ей всё, но как он мог запятнать эту благородную, милосердную девушку той мерзостью, которая чёрным налётом облепила стенки его души, взращивая в ней уродливые, кривые тени. Они поднимались из глубины, как демоны, и не просто терзали его, но подталкивали к поступкам, идущим поперёк всякого здравого смысла. Как, например, в этот момент, когда он разрывался на части между непреодолимым желанием двинуться дальше по дороге к Остину, и потерять свою семью и гордость, или же развернуться и сделать то, что обязан, оставив под далёким северным небосводом свою жизнь. Сохранить верность обязательству оказалось куда труднее, чем он ожидал. Даже в звании лейтенанта он не всегда справлялся с этим. Никогда не мог. Джастин держался на одной силе, которая была выше сиюминутных бед и зыбких фантазий, потому что этой силой был сам Александр. — Куда ты направляешься? — в замешательстве спросила Меган. Она мелко задрожала, едва сдерживая слёзы непонимания. — А разве не очевидно? — отозвался он, не сразу сообразив, где находится. В голове царил настоящий хаос. Он оглянулся, пытаясь нащупать связь с реальностью и найти себе место в этой картине, но привычный и ясный мир лишь слепил его своим навязчивым, болезненным светом. — Что на тебя нашло? Мама в растерянности, её мучают самые ужасные догадки. Прошу, идём домой, — Меган то растерянно и трогательно вскидывала на него глаза, то потупляла их. Джастин понял, что семья, скорее всего, считает его сумасшедшим, и уже не знает, что с ним делать. Он и сам не знал. Мысль о Кристофере разъедала его изнутри, но он не находил слов, чтобы объяснить это. И не хотел пока показываться на глаза Шерри. В своём доме ему всегда были точно известны все ходы отступления и их направления, но в этом маленьком гробу он мог только свернуться калачиком, как громоздкая груда мяса, и забыться душными кошмарами, под ругань пьяного отца, слёзы матери, плач Альмы и тихое бормотание молитв, срывающимся шёпотом. Здесь не существовало самого понятия уединения — не было ни единого часа, который он мог бы провести в тишине наедине с собой. Он мысленно перенёсся в заброшенное поселение, где в последнее время обрёл свой одинокий приют. И вместе с этим пришло знакомое чувство, которое освежало его разум и бодрило дух, — оно было подобно вою. Глубинный, низкий, мрачный напев далёкого ветра, гуляющего над сумрачным озером, швырял по гладкому стеклу воды пепел воспоминаний о войне и плене. Джастин упивался ими, зная, что в ночной тишине никто не потревожит его призраков, и силуэт долгожданного гостя не померкнет, до самого рассвета оставаясь рядом с ним. Это уединение давало ему силы, чтобы каждый день подниматься на ноги и работать, а по ночам — вспоминать, как извивался в горячих объятиях, прижимаясь губами к чужому сердцу. Теперь, стоя на распутье, Джастин понял, как сильно хочет вернуться в свой тихий уголок и вновь предаться болезненно-сладкому забвению. И с внезапной ясностью осознал страшную истину, что можно отчаянно хотеть домой, уже находясь дома. — Езжай одна. Я вернусь в хижину, — хрипло сказал он. — Не хочу снова угнетать мать своим присутствием. В глазах Меган застыло недоумение, и казалось, у неё было куда больше слов, чем она позволила себе произнести. Но она заговорила ровно, почти проповеднически, с той спокойной уверенностью, в которой всегда звучала её поддержка: — Братец, это письмо выбило тебя из себя. На какое-то время мне даже показалось, что ты лишился рассудка. Но с каких пор Кристофер стал тебе врагом? Не думай, будто я ничего не замечаю... Стоит кому-нибудь заговорить о Крисе, и ты бледнеешь, будто из тебя вся кровь уходит. Твоё право молчать об этом. Но знай, я всегда… — Да, я имею право молчать, когда хочу. Так что оставь расспросы, Меги, — грубо одёрнул её Джастин, и припухшие в суставах пальцы непроизвольно сжались в кулаки, словно бы он готовился снова выйти в бой только от одного упоминания ненавистного имени. — И право на одиночество тоже моё. Я буду молчать и сидеть где-нибудь в глуши. А если мой любезный друг всё-таки явится, как обещал, мне лучше оказаться подальше. Трупов вокруг и так хватает. Маска добродетели, которую он так изнурительно удерживал на себе, слетела вместе с резким окриком и бесследно исчезла в грязи, обнажив его истинный гнев. От взгляда Меган, смотревшей на него так, будто не узнаёт его, у Джастина помутилось в голове. Он никогда не позволял себе говорить с ней таким тоном, произносить при ней подобные вещи. И всё же остановиться он уже не мог. Волны Тихого океана не бушуют так под напором встречных ветров, как билось его сердце под тяжестью противоречивых мыслей. Он почти ожидал, что Меган развернётся и уедет, не сказав ни слова, а он останется один, как и хотел, посреди перекрёстка. Но она не ушла. Жалобным, сдавленным голосом, словно каждое слово давалось ей с трудом, Меган прошептала, сжимая в тонких пальцах край просторного жилета, болтавшегося на худых плечах, как чужой плащ: — Нет на земле такого места, где любовь не стёрла бы человека в прах, а дружба не развеяла бы его по ветру. Прятаться в лесу бесполезно, Джастин. Не говори о том, кого встретил на севере, молчи о том, что сделал тебе Кристофер, но скажи маме, что ты в порядке, иначе она с ума сойдёт. Джастин заметил, что щёки у неё ввалились, глаза стали непропорционально большими, и под ними легли тёмные круги. Бледная, почти болезненно спокойная, всегда близкая и никогда не осуждающая, Меган осторожно провела рукой по его грязным волосам, спутанным и тяжёлыми прядями лежащим на плечах, затем поднялась в повозку и уехала домой, взяв с него обещание прийти завтра утром.

***

— Не думал, что какие-то книги ещё уцелели, — задумчиво сказал Джастин, листая пожелтевшие от времени страницы книги о двенадцати приключениях Геракла и любовные романы сестры. — Меган их хранила, — ответила Женевьев, сидящая рядом, на ящике со старой одеждой Джеффа, которую Джастин забрал себе. Последнюю неделю он работал, как заведённый, желая забыть о проклятом письме и о том, что в любой момент на пороге его дома может возникнуть фигура подполковника Кристофера Гейта, и тогда расправы не миновать. На этот раз Джастин не даст ему сломить себя. Он был доволен результатами своего труда, но смутная, ничем не подкреплённая неуверенность выводила его из себя и отравляла радость от мысли, что теперь он полноправный хозяин плантации. Он имел право вышвырнуть Кристофера, появись тот на его земле, однако вскоре выяснилось, что всё куда сложнее. По словам Женевьев, Крис появился на их пороге в самый чёрный час, когда Шерри получила известие о пропавшем без вести Джастине. Гейт, которого в этом доме всегда принимали как родного, не отходил от неё ни на шаг. Он оставался с ними несколько дней, даря измученной женщине надежду и клянясь, что найдет её сына, даже если ему придётся перевернуть весь свет. Затем Крис отвёз родителей на поезд до Мексики, где обосновался его дядя по отцовской линии. Вскоре он, простившись с семьёй Калверли, вернулся на фронт. Джастин знал, что мать всегда любила Криса, но после их недавней встречи этот факт стоял у него поперёк горла. Всю неделю Шерри не находила себе места от радостного возбуждения. Она чутко ловила каждый шорох за дверью, то и дело подбегала к окнам и часами просиживала на скамье во дворе, боясь пропустить само мгновение его появления. И Джастин всё яснее понимал, что при таком раскладе его желание пролить кровь бывшего друга едва ли осуществимо. Меган больше не задавала вопросов, но иногда Джастин ощущал на себе её задумчивый взгляд, и оставалось лишь догадываться, какие мысли приходили в эту светлую, праведную голову. Сомнения терзали её каждый день, и Джастин мучился вместе с ней, зная, что никогда не скажет правду. Она никогда не сможет понять его, но навсегда потеряет покой. Джеральд продолжал исчезать по ночам и также внезапно появляться. До недавнего времени Джастин держался невозмутимо и безразлично, пока очередное помешательство не вскружило Джеральду голову, но разматывать обрывки нитей своего бессвязного бреда тот не стал, а просто снова украл деньги и отправился в Остин. Деньги, которые Меган и Джастин накопили с таким трудом и скрывали с такой тщательностью, опять были спущены в баре. Ещё два дня Джастин боролся с собой. Его разрывало надвое. С одной стороны — слепое бешенство, с другой — тяжкая необходимость молчать. Старик явно выжил из ума; его жизнь напоминала песочные часы, где последние крупинки неумолимо утекали вниз, и Джастин не находил в себе сил вмешаться в этот распад. Он вспомнил, как несколько дней назад, во время очередного отцовского припадка пьяной горячки — привычного и почти будничного явления, — взял деньги, завернул их в свёрток и уже собирался спрятать в щель балки под потолком. Щель он приметил давно, ещё в бессонные ночи, лёжа на кровати и вглядываясь в темноту, но тогда так и не довёл свой замысел до конца. Свёрток с деньгами так и остался лежать на прежнем месте, на кухонной полке, спрятанный за деревянными мисками, однако теперь там было пусто. Ленивый, озлобленный лжец, вор и бродяга, Джеральд вызывал раздражение всюду, куда бы ни забредал — будь то бар или дом. По-настоящему невыносимый человек. Кто способен с ним ладить? Никто, даже он сам. Джастин не выдержал, когда Джеральд заявился с пустыми карманами. Вместо того чтобы, как обычно, лечь спать, тот начал бессвязно, задыхаясь, бормотать о «синих» в городе, прибывших с новой армией. Это подняло панику у Шерри и вызвало настоящую истерику у Женевьев. Пока Меган, единственная трезво мыслящая в доме, успокаивала их, Джастин мерил комнату неверными шагами и вдруг остановился перед отцом. — Как долго это будет продолжаться? — прошипел он. — Посмотри, к чему привели твои бредни. Спился до того, что янки мерещатся на каждом шагу. У тебя остались ещё деньги? — Деньги? — старик выпрямился во весь свой высокий рост, и голос его прогремел под потолком. — Ты живёшь в моём доме и ещё смеешь требовать у меня деньги, мерзкий оборванец? Он был весь в пыли и грязи, на ногах болтались холщовые повязки. Джастин стиснул зубы от злости, видя, что тот пропил даже сапоги. — Два года тебя носило чёрт знает где, прикрываясь войной и своим Правым делом, а я-то знаю, что ты просто трус, забившийся в какой-нибудь угол. С войны ты тоже сбежал. Тебе нигде нет места, щенок. — Что ты знаешь об этом? — Джастин угрожающе двинулся на него. Слова Джеральда сокрушили плотину его терпеливой злости. Она взорвалась, и её острые осколки разлетелись по комнате оглушительным криком. — Твоя клевета… — он мотнул головой, отмахиваясь от услышанного, как от назойливых мух. — Это пустой звук! Ты обокрал меня! Отдавай сейчас же, иначе я вырву их силой, ты меня слышишь? Проклинаю тебя, выродок! Несмотря на свои годы и состояние, Джеральд схватил его за плечи и начал трясти, рыча, что ни одна живая душа не имеет права повелевать им. Джастин не отступил ни на шаг, вцепился в него в ответ и, почти захлёбываясь яростью, проревел ему в лицо: — Отдавай сейчас же, или я тебя убью! Клянусь. — Джастин, отпусти его! Хватит, остановитесь оба! — закричала Шерри и, увидев, как руки Джеральда сжимаются на горле сына, ударила его по спине раскрытой ладонью. Джеральд резко развернулся и вскинул руку. Пощёчина настигла Шерри с такой силой, что она пошатнулась и упала бы, если бы Меган не успела подхватить её под руки. Женевьев в то же мгновение прижала Альму к груди, закрывая ей лицо. — Тварь, — выдохнул Джастин, дёрнув его обратно на себя. Он отшвырнул объятого горячкой Джеральда и, схватившись за горло, хрипло втянул воздух. — Ты не заслуживаешь этой семьи, — процедил он. Джеральд на мгновение застыл. Пьяная ярость ещё держала его на ногах, но в глазах мелькнуло короткое, мутное замешательство, в котором не было ни раскаяния, ни ясности, только обрывки злости, не успевшие сложиться в мысль. Он тяжело выдохнул, сплюнул в сторону, словно пытался избавиться от сказанного, и уже не глядя ни на Джастина, ни на женщин, отступил на шаг. — Папа, подожди! Меган кинулась за Джеральдом, который размашистым шагом пересёк комнату и вышел за дверь, оставив после себя звенящее напряжение в сухом, спёртом воздухе. Джастин бросился к матери, сидящей на кровати, осторожно отвёл её руку от лица и взглянул на багровую отметину. На щеке проступил тёмный след ладони — финальная печать долгого брака, ставшего для них привычным кошмаром, накрывшим семью тяжёлым, почти осязаемым покровом ненависти. — Всё в порядке, — дрожащим голосом уверила его Шерри. — Иди, найди Меган, скажи ей, пусть не трогает его. Хочет идти — пусть. Джастин видел, что она сама не верит в свои слова, и это неверие проступало в ней яснее любых попыток держаться. Это горькое смирение было почти сродни смерти, ведь что бы ни произносили её губы, глаза говорили другое, более честное и беззащитное: «Найди его и верни».

***

— Он так и не вернулся, — сказала Женевьев, когда они с Джастином обустраивали двор, спустя четыре дня. Джастин перевёл дух и отложил топор. — Не вижу в этом ничего удивительного, — ответил он. — Пора бы уже привыкнуть. Пока стояли тёплые дни и можно было обходиться без постоянной топки, Джастин колол дрова скорее по привычке, чтобы дом не выглядел совсем заброшенным. Однажды он принёс на плече доску и, взяв топор, быстро заменил сгнившую ступень крыльца. В другой раз так же молча починил покосившуюся ограду вокруг огорода и навесил калитку, которую сам же и смастерил. И только потом, оглядев сделанное, он вдруг понял, что у него есть и силы, и умение привести это место в порядок, таким, каким оно должно быть для его семьи. Плантаторы на Юге часто строили большие дома, подражая европейским усадьбам, с колоннами и строгой симметрией, словно утверждая особый, почти старосветский порядок жизни. Именно земля была главной ценностью и символом благополучия. Южане проводили время в делах по управлению хозяйством, которые чередовались со зваными приёмами, охотой и балами. Но теперь уже не бывало продолжительных праздников, ни весёлых поездок в лес, ни прогулок по роще под руку с милой кузиной, приехавшей погостить из соседнего штата. Была лишь земля и деревянная развалюха, носившая слишком громкое название — дом. — Перестань, Джастин, — она стояла на коленях среди грядок, выдёргивая морковь и складывая её в кучку на разложенной тряпице, и снова взволнованно возразила: — Я думаю, с ним что-то случилось в Остине. — Ради Бога, да что с ним могло случиться? — раздражённо бросил Джастин, занося топор над головой и обрушивая его на полено, которое разлетелось на две ровные половины. Он выпрямился и с холодной насмешкой добавил: — Моему отцу всю жизнь везло только в двух вещах — картах и женщинах. Так что вполне ясно, где он сейчас. В тот день они так и не смогли уснуть до утра, сидели за столом в тяжёлой тишине, и даже маленькая Альма спала не больше двух часов. Потом до самого рассвета она гремела деревянными ложками по спинке кровати и упрямо мурлыкала себе под нос какую-то только ей известную песенку. Джастину казалось, что он свихнётся от этого шума. Желание вырвать племяннице руки было едва преодолимо, и лишь тяжесть затёкшего тела не давала ему встать и пересечь комнату. — Единственный дом для утех, который уцелел и продолжает работать, у твоего приятеля Перси, кажется. Думаешь, он действительно там? — озадаченно спросила Женевьев. — Тебе нужно с ним поговорить. — Мне плевать, где он, чёрт возьми! — воскликнул Джастин, снова охваченный злостью. — Женевьев, ступай к Альме. Не мешайся. С оскорбительным высокомерием он вспомнил слова отца и ощутил тот же прилив агрессии, что и тогда. Однако сдержался и не стал продолжать разговор о том, что Джеральд спятил и окончательно спился. В доме и без того хватало напряжения. Женевьев не рассердилась. Напротив, она улыбнулась своей пленительной улыбкой, которая сковывала Джастина сильнее, чем её обычная холодная сдержанность. — Не смей отворачиваться от меня, Джастин, — покачала она головой. — Я говорю вполне серьёзно: твой отец пропал. Шерри мучает головная боль, она не может подняться с кровати, и всё это из-за переживаний, так что немедленно прекрати ехидничать и отправляйся за ним в город. — В этом нет необходимости, — Джастин отшвырнул дрова и смёл в угол опилки, которые собирал, чтобы выстелить пол перед тем, как положить новые доски. — Как только у него закончатся деньги на выпивку, поверь мне, он притащится сюда. Кто будет его терпеть без звонкой монеты? — Хватит, — прервала его гневную тираду Женевьев. Она подошла ближе и тише добавила: — Это же твой отец… — …и редчайший мерзавец! — Джастин больше не хотел любезничать. Мягкость давно покинула его голос. Он стоял перед ней — в поту и грязи, с руками, исколотыми занозами, и лицом, где пыль смешалась с морщинами усталости, въелась глубже старых шрамов. И напротив она — измученная, с обожжённым носом и россыпью веснушек; теперь она едва ли могла бы сойти за леди. Она была частью этого распада — такой же, как рассыпающийся дом, как заросшие поля, покосившийся забор и пьющий отец. Глядя на неё, Джастин больше не мог сдерживаться и сорвался, резко бросив ей в лицо: — Он забрал последние деньги и повозку, ушёл пропивать их в кабаке и оставил нас на разорённой земле без цента. Его уже ничто не исправит. Он законченная мразь, а ты дура, если этого не понимаешь. — О, раз уж ты вспомнил о расточительстве и вредных привычках, вспомни и об упрямстве — это у вас семейное, — взмахнула руками Женевьев и двусмысленно ухмыльнулась, заметив, как на лице Джастина дрогнуло понимание. — Замечательно, Женевьев! — огрызнулся он, поднимаясь на ноги и отряхивая порванные на коленях штаны от сухой земли и опилок. — Ещё твоих упрёков мне не хватало. — Напомнить тебе, сколько сил ты вытрепал Шерри и Джеральду, когда делал то же самое? Её быстрая интуиция улавливала, как сильно его задели воспоминания о тех годах глупости и забвенья, когда он заваливался домой пьяный, а утром не мог расстаться с горшком, избавляясь от излишков принятого им ночью. Это был обыденный ритуал, после которого Джастин на короткое время принимал почти осмысленный вид. Но стоило ему протрезветь, как снова наступал вечер, и он возвращался в бар, замыкая круг. Война залепила ему рот вязкой, как клей, кровью, пролитой на поле боя, закупорила все желания сырой землёй Вайдеронга, которую он грыз, падая от усталости. Теперь Джастин не мог себе представить даже запаха алкоголя, не почувствовав омерзения. — Не тебе его осуждать. Лучше верни его домой, иначе я боюсь за душевное здоровье твоей матери. — Ты просто невыносима. Я отправлюсь в Остин сейчас же, и если найду его, ты перестанешь мне докучать, — простонал Джастин, чувствуя всю внутреннюю противоречивость своего решения. Лишённый желаний и сил, он заставил себя дойти до калитки и шагнуть навстречу иссушающему осеннему зною. Впереди его ждал город, каждая деталь которого отзывалась в нём болезненным раздражением, и человек, виновный в каждой из его нынешних бед. Разум уже не давал телу прежних поблажек, и оно двигалось с трудом, будто выполняя чужие, навязанные команды. Слишком привычно для него, чтобы обратить внимание. — Будто бы это мой отец нуждается в помощи, — фыркнула Женевьев, поднимая с земли узелок с морковью. — Нет, дорогая, тут не помочь. Это неизлечимо, — вздохнул Джастин и, сдержав короткий, неприятный смешок, взял себя в руки. Родство страстей проросло в них так глубоко, что грани почти стёрлись. Но сама мысль о сходстве с Джеральдом — с тем, во что превратился отец, — вызывала в Джастине отвращение. Старик не пошевелил бы и пальцем, чтобы отыскать его. Он уже доказал это своим бездействием, когда Джастин пропал. И поступать так же Джастин не собирался. — Ты же как-то вылечился от этого? — спросила Женевьев, выжидающе наблюдая за ним. Вопрос сорвался с её губ почти неосознанно. Вопреки ожиданиям, Джастин не уклонился. Он остановился и тихо произнёс: — Тогда ему придётся умереть. Это лекарство действует только так.