Две войны

And this is how it feels when I Ignore the words you spoke to me And this is where I lose myself When I keep running away from you And this is who I am when When I don't know myself anymore And this is what I choose when It's all left up to me Breathe your life into me I can feel you I'm falling, falling faster Breathe your life into me I still need you I'm falling, falling Breathe into me And this is how it looks when I am standing on the edge And this how I break apart When I finally hit the ground Red «Breathe Into Me» Джастин шёл по центральной улице, заглядывая за каждый угол, в распахнутые лавки и узкие дворики, вслушиваясь в шум города и надеясь отыскать след отца. На неровной мостовой пыль сбивалась в комья, закатное солнце дожигало землю напоследок. Он медленно передвигался по знакомым улицам, но глаза его были отуманены печалью, лицо мертвенно-бледно, душа исполнена тоски. В вечерней тишине, перекликаясь с глухим грохотом колёс, тянулись возы огородников, доверху нагруженные овощами, мерно покачиваясь на ухабах. Джастин шёл за ними, пока процессия не вывела его в центр, на площадь у Конгресс-авеню. Когда-то в этом месте находилось сердце Остина, разгоняющее кипящую кровь людской толпы, питавшее своих жителей каждодневным предчувствием грядущих перемен. Таким он запомнился Джастину — спокойный и мирный, но бодрый город. Именно отсюда он начал свой путь, завербовавшись в армию. Перед его внутренним взором проносились люди с флагами Конфедерации, изумлённо охающие женщины, столпотворение у вербовочных палаток и мальчишки-крестьяне, взрывающие хлопушки под грохот городских барабанов, извещавших горожан о начале войны. А сейчас всё было мертво и безмолвно. Фонтан, некогда ласково журчавший летними песнями, был нем, а люди, обычно радостно приветствовавшие торговцев из Локхарта, Сан-Маркоса и Сегина, стали серыми и молчаливыми, будто боялись нарушить покой усопшего. Под лязг железа и ругань проснувшихся возчиков повозки остановились на рыночной площади, а Джастин пошёл вглубь торговых рядов, не глядя под ноги, точно зная каждый камень и не боясь оступиться, внимательно оглядываясь по сторонам. Он задержался всего на миг, прикованный к витринам тех магазинов, в которых когда-то скупался. Вспоминал, как в ласкающем глаз обрамлении пышной зелени и ярких, словно нарисованных плодов открывалась выставка мясных товаров. В лучшие времена там продавали свиные отбивные, развешивали гирлянды сосисок, свисающие по ту сторону стекла, паштеты, ещё совсем горячие, с крохотными флажками-этикетками, и с педантичной аккуратностью расставленные на круглых столиках стеклянные банки с острыми соусами. Всё это оставляло во рту горький привкус пепла — сгоревшие клочки былой жизни. Тело Джастина утомлённо спало; он ощущал в себе один лишь желудок, который сводило голодными спазмами. От крепкого запаха моркови и репы его мутило почти до обморока. Здесь простирался мрачный мир, скованный злостью и горем поражения, и хотя война ещё продолжалась, новости уже долгое время не радовали жителей. Это была тюрьма для тех, кто остался ждать родных с фронта, и каждый день тянулся подобно году, каждая минута, проведённая в безысходном неведении, была похожа на нескончаемо длинный день. Косые лучи заливали фасады домов, и начало Пекан-стрит казалось чёрной, промозглой и сырой впадиной, откуда поднимался тяжёлый, нездоровый запах — смесь пыли, отбросов и усталого дыхания улицы. Джастин шёл медленно, и город сам выдавал ему то, о чём он и без того знал: дезертиров, сорвавшихся с фронта и осевших где придётся. Из-за плохого зрения он не различал их в сумерках, да и они держались ближе к теням, растворялись в подворотнях при виде незнакомца, ускользали за дверные косяки, стараясь не задерживать на себе внимания. У его ног юрко сновали попрошайки, дети разных возрастов, цепляя взгляд, отвлекая, выжидая удобный момент в вязком уличном шуме. В их быстрых движениях, поспешно опущенных глазах и слишком торопливых шагах читалось одно и то же — жизнь, вывернутая наизнанку, где каждый учился прятаться раньше, чем у него успевали спросить, имеет ли он на это право. Джастин ловил на себе опасливые взгляды и догадывался, за кого его принимают. Молодых мужчин почти не осталось, и потому любое исключение сразу бросалось в глаза. Местные либо принимали его за человека из самообороны, либо считали приписанным к ополчению. Однако сам он — исхудавший, с кривыми пальцами, уродливым лицом и бледными ожоговыми рубцами на коже — больше походил на бродягу, чем на блюстителя порядка. Патрули против дезертиров и рабских восстаний воспринимались не как защита порядка, а как ещё одна форма принуждения. Их не любили и, по правде говоря, побаивались. Джастин знал, что сбежавших из армии было слишком много. Они прятались по норам, боясь встретить проверяющих. Дезертиров возвращали в часть, арестовывали, иногда расстреливали на месте. Эти «батальоны-призраки», как их называли, приходили из мест, раскалённых как тигель, где людей перемалывали, выжигали, перековывали. И то, что оставалось в их глазах, пристально смотревших вперёд из-под отросших волос — выдавало их без остатка. И вот теперь они скрывались безмолвно, одиноко и всё ещё под постоянной угрозой смерти. Народ, отечество, родина, долг. Они произносили это, повторяли заученные лозунги, но больше не верили в то, что делали. Фронт был их родиной, их отечеством, их нацией. Война принуждала их, война владела ими, война не отпускала их. Они никогда не смогут вернуться домой по-настоящему, духом. Они всегда будут нести фронт в крови: близкую смерть, готовность, ужас, опьянение, железо и порох. Для Джастина, для таких, как он, война уже закончилась и одновременно растянулась на годы вперёд. Его ровный шаг прервал крысиные бега в мертвенно-тихой улочке, где фигуры в ободранных одеждах сливались с каменными стенами в застывшем ожидании. Глядя на бездомных, сидящих вдоль проулка, он на мгновение терял мысли о собственных страданиях и погружался в чужую боль. Голод и нищета истощили их так же, как война истощила его. Джастин помнил Вайдеронг и тех, кто был заточён за его высокими стенами. И этот вечерний Остин, как некая смысловая галлюцинация, напоминал ему лагерь. Под ударами палки, в цепях, на тяжёлой работе, изнемогая от северной зимы, лёжа на голых досках казарм, он пытался разобраться в своей судьбе и в конце концов отказался от любых надежд. Ему повезло провести в плену всего несколько месяцев, большую часть из которых он находился в относительной безопасности. Но повреждения его ранимой юношеской души казались куда глубже, а внешние увечья только усиливали это ощущение опустошения. Никто из них не был готов по-настоящему, ни на фронте, ни вне его. Он не узнавал себя и не узнавал их всех. Эти люди с искажёнными горечью лицами были задушены петлёй пустоты, и Джастин знал, на каком они этапе. Он сам проходил через это — когда мир крошится, тело ещё держится, но внутри уже всё распадается, а жизнь по инерции продолжается. Такая жизнь навсегда зажимает человека между отсутствием и чрезмерностью. С каждым часом город казался ему всё более чужим, редкие прохожие спешили мимо. Многие окна были заколочены, на перекрёстках стояли караулы. Он вышел к бару «У Перси», и ему показалось, что каменные тени за спиной двинулись следом. Позади раздался тяжёлый топот копыт. Звук нарастал в пустой улице, гулко отражаясь от деревянных фасадов. Джастин резко обернулся. На дороге показались трое всадников. — Эй, ты. Стой. Они выехали вперёд и остановились поперёк улицы, перекрыв ему путь. Их худые лошади с запылёнными, потемневшими от пота боками трясли головами, отгоняя мух. Пахло мокрой кожей и старым седельным жиром. Двое сидели в седле уверенно, в неряшливых серых сукманах и потёртых сапогах, с широковинтовками на перевязях. Третий держался неподвижно и прямо. Одна штанина была аккуратно подогнута и пристёгнута ремнём. Ниже бедра было пусто; в стремени болталась короткая деревянная подпорка. Когда он слегка шевельнулся в седле, протез тихо скрипнул, как старый ружейный затвор. — Парень, что это ты по улицам бродишь? — проревел он, тяжело обводя Джастина оценивающим взглядом. — У нас тут после заката не положено шататься без дела. Джастин фыркнул. — Я не уклонист. — Все так говорят, — заметил тот, что без ноги. Джастин вынул из кармана сложенный лист и протянул ближайшему всаднику. — Увольнение. Я служу в Первом Вирджинском. Один из мужчин взял бумагу, нахмурился, пробежал глазами по строкам. — Лейтенант… Калверли, — пробормотал он, поправив широкую шляпу. — Значит, действительная служба. Джастин коротко кивнул. Бумага Оуэна с подписью и печатью всегда лежала при нём, сложенная вдвое, истёртая на сгибах. Ополченцы прочёсывали округу часто, и без неё каждый мужчина призывного возраста вызывал подозрение. — Лейтенант или нет, а бродишь ты тут. Высматриваешь что-то… Мужчина прищурился, затем снова посмотрел на Джастина, сверяя его с кратким описанием внизу листа. — Ищу отца, — сказал Джастин. — Ясно, — отозвался другой, вглядываясь в его лицо. — Калверли, да? — Верно. Из округа Сидар Крик. — Я так и думал, — он отчеканил короткий смешок. — Плантаторский сынок. Помню ваш завод. Я там работал, пока старик не прикрыл его. Жаль. Неплохо платил. Он плюнул под ноги; слюна упала рядом с сапогом Джастина. — Война эта — не за честь и не за правду, — продолжил он. — Всё ради того, чтобы такие, как ты, богатели, а мы, нищие и рабочие, подставляли плечо и блюли порядок. Джастин нахмурился, глядя на их обветренные, суровые лица. — И что же? Вы сами-то вступили в ополчение, чтобы город защищать? — бросил он. — Или чтобы по углам шататься, выискивая, чем бы поживиться? На секунду стало тихо, как в склепе. Третий всадник чуть подался вперёд в седле, и дерево протеза тихо скрипнуло. Лошадь под ним тревожно переступила, цепляя копытом камень. — Осторожнее, лейтенант, — произнёс он, утратив малейший след недавнего веселья. — А то я начну подозревать, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. Предатели народ находчивый. Вдруг ты украл это? Он кивнул на документы. Второй, как по команде, медленно перехватил винтовку, не поднимая её, но теперь палец недвусмысленно лежал ближе к спуску. Джастин это увидел. И не отступил, только вызывающе выпрямился, упрямо вскинув подбородок. — Спокойнее, господа, — он пожевал губу, изо всех сил сдерживая брань, привычно рвущуюся с языка. — Я не тот, кого вы ищете. Вы бы уже устали, если бы искали меня. Промолчать вовремя он никогда не умел, но с недавних пор решил, что пора учиться. В его шутке не прозвучало ни вызова, ни злобы. Ироничный тон позабавил их, и мужчины засмеялись рваным, хриплым смехом, колким эхом ударившимся о стены. Джастин незаметно выдохнул, чувствуя, как напряжение слегка ослабевает. — Привыкай к новому порядку, — громко сказал один. — Мы тут патрулируем, ловим дезертиров, а сын богача гуляет по улицам как ни в чём не бывало. Увольнение, значит… в такое время отдыхать вздумал? Он раздражённо прищёлкнул языком. Джастин промолчал, удержавшись немыслимым усилием воли. — Скажи спасибо, что Союз ещё не добрался сюда, — продолжил тот, презрительно скривившись. — Одни лентяи на фронте. Джастин захлебнулся злобой, прокашлялся. Ухмыльнувшись, он отступил на шаг назад и холодно посмотрел на всю троицу, переводя взгляд с одного на другого. — Назови это как хочешь, — спокойно сказал он, будто невзначай почесав шрам на лице. — Но лень выглядит иначе. Если вы ловите дезертиров, значит, дела на фронте плохи. Неважно, на службе я или нет. Мужчины переглянулись. Один из них, самый молчаливый, угрюмо смотрел ему в лицо, затем окинул его взглядом с ног до головы, и Джастин заметил едва различимый кивок. — Хм, а ты и сейчас живёшь по этому адресу, Калверли? — вдруг деловито спросил другой, многозначительно покачав документом. — И что с того? — А то можем наведаться к вам домой, — язвительно добавил он. — Проверить, не прячется ли там кто из уклонистов. Может, ты вернулся с дружками. Джастин коротко рассмеялся. Смех оборвался резко, как срезанный саблей. Он чуть подался вперёд, и взгляд его стал жёстким, неподвижным. Это право у них действительно было — выданное властью, прикрытое порядком, превращённое в привычку. И всё же он слишком хорошо знал таких типов: обычная городская сволочь довоенной поры, с воровским нутром, внезапно получившая власть по прихоти судьбы. Они не были разбойниками в обычном смысле, и оттого становились ещё омерзительней. Разбойник хотя бы рискует шкурой ради наживы, а эти действовали под молчаливым кивком начальства ради прихоти. Они входили в чужие дома, как блюстители порядка, стирая грань между законом и произволом. И приходили они не потому, что искали дезертиров — они сами решали, кто им является. — Что ж, попробуйте, — процедил он. — Но я тебе так скажу: не будет негодный к службе учить меня, как воевать. Союз не дошёл сюда в том числе из-за таких, как я. Мужчина помолчал, затем протянул ему документы. Джастин аккуратно убрал их обратно в карман, хотя руки заметно дрожали. Холодная и простая мысль, что эти трое в любой момент могли превратить его жизнь в предлог для обыска, ареста или чего-то хуже — пронзила насквозь. Но привычного страха не было. Вместо него крепла жёсткая, почти отстранённая уверенность, ещё не до конца сформированная, но острая, как укол в виске: он мог убивать и вне фронта. После всего пережитого это уже не казалось невозможным. Раньше такая мысль была бы дикостью, даже в лагере он не принимал подобное зверство. Но фронт пришёл вместе с ним и застыл мерзким огнём в глазах этих сомнительных людей. Его сила поднималась из пыли грязных улиц, вставала рядом с каждым обездоленным, придавленным гнётом своих же. — Ваше право — ловить дезертиров и уклонистов. Но не задерживать офицеров в увольнении, — сухо напомнил он, давая понять, на чьей стороне тут закон. Тот, кто выглядел спокойнее прочих, что-то негромко сказал остальным и натянул поводья. Джастин ничего не расслышал. Одноногий явно кипел от злости, но возражать не стал. Он лишь проворчал сквозь зубы: — Иди. Но смотри — город сейчас не то место, где стоит дерзить людям при оружии. Джастин прошёл мимо их лошадей, чувствуя на себе тяжёлые взгляды. Он так и не понял, почему они оставили его в покое. То ли их сбила с толку его наглая самоуверенность, то ли простое нежелание связываться с кадровым офицером, опасаясь дурных последствий для себя. Обычный солдат был для них лёгкой добычей, но трогать того, кто мог устроить проблемы, они явно не решались. Джастин знал такую породу подонков, как свои пять пальцев. Когда он свернул за угол, один из них крикнул ему вслед: — Ищи своего папашу быстрее. Ночью улицы будут пустыми. Джастин не обернулся. Он уже снова вглядывался в темноту углов, выискивая знакомую фигуру. Он толкнул дверь знакомого бара и вошёл в полумрак, сразу ощутив дым сигарет и кислый запах дешёвого пива. Столы оставались прежними, как и всегда, грязными, врезанными в пол, но между ними расползлась пустота. Слишком много свободного пространства там, где раньше сталкивались плечи и звенели голоса. На стенах ещё висели крюки, где прежде держались шляпы и кобуры — теперь пустые, ржавеющие без привычной суеты. И всё же память упрямо накладывалась поверх этого выжженного настоящего. Он почти видел Джеффри за тем же столом у окна, с тяжёлыми стаканами тёмного виски, в напряжённых разговорах о лошадях и надвигающейся войне. В те времена тишину здесь было не застать: смех заглушал скрип половиц, музыка переплеталась с гулом голосов, а лестница жила своей неумолкающей жизнью, уводя гостей в полумрак верхних комнат. Он ночевал там не раз. Порой валился на кровать прямо в сапогах, не раздеваясь, и просыпался от первых лучей солнца и шагов в коридоре. В другие ночи он был не один — с очередной из своих подруг. Часто с ним бывал и Крис. Джастин невольно шагнул ближе. Заброшенная лестница терялась во мраке, погружённая в зловещее безмолвие. Он медленно окинул взглядом зал. Знакомая стойка из потемневшей сосны всё так же хранила глубокие шрамы-борозды от ножей и монет. На полках за ней место выдержанного виски заняло мутное самогонное пойло в кувшинах и вразнобой набранных бутылках. В углу коптила керосиновая лампа, в чьём слабом свете лица казались землистыми. Группа мужчин у стены, переговаривавшихся вполголоса, резко смолкла, едва он сделал ещё шаг. Он подумал, что это место раньше хотя бы притворялось живым. Теперь оно просто было. — Приятель, мне нужен Перси, — сказал Джастин, привалившись к стойке, но тут же брезгливо отпрянул. Дерево оказалось липким; на рукаве остался след, и он вполголоса выругался, соскребая с ткани ошмётки той бурды, которую здесь выдавали за еду. Голод грыз его не первый день, но даже он не заставил бы Джастина прикоснуться к солонине одного из посетителей — серому, душному обрубку, напоминавшему скорее жёваную подошву, чем еду. — Перси? — человек за стойкой коротко хмыкнул, не поднимая головы, и с хлопком вытащил пробку из пыльной бутылки. — Он уж год как в земле лежит. Весь город об этом знает. Ты что, с дороги? Акцент у тебя вроде не здешний. Бармен наконец посмотрел на Джастина — тяжело, исподлобья. Его взгляд на мгновение метнулся к стене, где висел старый, потемневший от времени мушкет, а пальцы едва заметно шевельнулись, потянувшись к скрытой под столешницей полке, где обычно прячут обрез или нож. Джастин поймал это движение мгновенно. Он слегка откинул голову, убирая мешавшую прядь волос, и на долю секунды его внимание зацепилось за мушкет. Движения оставались подчёркнуто плавными, без резкости, когда он снова спокойно посмотрел в глаза человеку за стойкой. — Я не наводчик, — сдержанно произнёс он. — Ваши смельчаки из самообороны меня уже проверили. Джастин с удивлением прислушался к собственному голосу. В нём ещё жили рубленые интонации фронтира, дикого приграничья, где речь всегда грубее и прямее. Этот говор неизменно выдавал техасца, горчил на языке, как метка происхождения. Короткое, открытое «о», жёсткое «д», без той вежливой растянутости, что была у Вирджинии или Джорджии. И всё же теперь он звучал иначе — ровно до напряжения в челюсти. Почти как янки. С запозданием он понял, что чужая речь въелась в него, как лагерная пыль и короткие, лающие офицерские приказы. Он перенял её сам того не замечая, и это проступило наружу в самый неподходящий момент. Джастин едва заметно вздрогнул. Дома на северный налёт в его речи старались не обращать внимания, но горожане, как настороженные звери, прислушивались, заранее готовые к расплате, если вдруг прозвучит Север. — Уж извини, парень, я не со зла, — развёл руками собеседник, и напряжение в плечах чуть спало, но до конца не исчезло. — Просто говор твой настораживает. А времена нынче такие, что за слово могут в землю уложить. — Воевал в тех местах. Приелось, — неохотно ответил Джастин и, помедлив, всмотрелся в лицо напротив. Осунувшееся, изборожденное усталостью, оно показалось смутно знакомым. Узнавание пришло из памяти с трудом, пробиваясь короткими толчками. — Ты случаем не сын Перси? Мелвин, если не ошибаюсь. Лицо знакомое. — Он самый, — прищурился тот. — А ты кем будешь? — Возможно, ты сможешь мне помочь. Я ищу своего отца, плантатора Джеральда Калверли из округа Сидар Крик, к западу отсюда. Он здесь часто бывает. Ты должен был его видеть. При тусклом свете двух керосиновых ламп его лицо выглядело почти серым: пот стекал по вискам, волосы прилипли ко лбу, потемнев от сырости, а взгляд был мутный, как стоячая вода в канаве. На небритом лице, с косо опоясавшим лоб голубым шрамом, дрогнула тень узнавания. Он резко хлопнул ладонью по стойке, и на мгновение в нём проступило почти живое, почти прежнее веселье. — Постой-ка… я, кажется, вспомнил тебя. Засранец Джеффри? «Всё детство я стрелял в тебя из рогатки и кидался каштанами, когда отец привозил меня в город. Видимо, часто в голову попадал». — Я Джастин. В нём не было желания возвращаться к этим детским метаниям по улицам — только необходимость найти след и уйти, пока комендантский час не застал его в дороге. Меньше всего ему хотелось снова объясняться с патрулями. — Ну разумеется, старина Джеральд. Вчера устроил тут потасовку, девок моих переполошил, я его и выставил. Оборванец старый, — Мелвин нахмурился и, вытерев ладонью пот со лба, чуть отодвинулся от стойки, будто между ними стало теснее. — За комнату он, к слову, всё ещё должен. Напомни ему. Иначе больше не впущу. — Где у вас тут ночлежки? — резко спросил Джастин. — Он же пошёл туда? Гнев обрушился не мыслью, а плотным, слепым ударом. И на его фоне в воображении на секунду проступило, как отец, затерянный в лабиринте улиц, словно человек без имени, блуждал в тенях мрачного города среди чужого света. — Эй, дорогуша, — крикнул в сторону лестницы Мелвин, не оборачиваясь, — куда этот старый хрен вчера делся? Ты ж его после драки видала? Со ступеней спустились две фигуры — не то длинноногие шлюхи, не то отощавшие гурии. Тонкие силуэты, дешёвые шали, волосы, собранные кое-как, без прежней вычурности. Даже из этих стойких женщин война вымыла и блеск, и притворство. — Красавчик, — протянула одна, спускаясь на пару ступеней ниже и оценивающе оглядывая Джастина. В голосе слышалась усталая привычка, с которой здесь торговались уже со всем подряд. — Десять долларов, милый, и останешься довольным. Джастин коротко усмехнулся, не отводя взгляда. — Десять конфедератских? — переспросил он вполголоса. — Грабёж. Ты, дорогая, либо давно настоящих денег не видела, либо решила, что я пьян и считать разучился. — Считать-то ты, может, и умеешь, — фыркнула она, опершись плечом о косяк. — В городе хватает тех, кому некуда деваться. За эту цену они у меня и едят, и спят, и потом благодарят так, что стены дрожат. Джастин хотел ответить колкостью, но вторая, до этого державшаяся в полумраке лестницы, вдруг появилась сбоку почти бесшумно, как тень, отставшая от лампы. Лёгким движением она отодвинула подругу, будто та не имела права стоять между ними. — Не слушай её, Джастин, — сказала она мягко, и голос всколыхнул в нём память, ещё не до конца иссушённую временем. — Чтобы ты знала, он всегда платил щедро… но, честно говоря, ему это никогда особо не требовалось. Джастин узнал её не сразу. Рыжие волосы потускнели, лицо побледнело в душном свете, черты стали почти прозрачными, будто кожа больше не удерживала под собой ничего, кроме усталости. На щеках не осталось ни румянца, ни полноты. Она стояла чуть боком, и каждый вдох приходил с запозданием, неровно, с тихим надломом в груди. Джастин уловил её прерывистое дыхание и глухие хрипы, запрятанные под тесным корсетом. — С возвращением, — негромко добавила она. Он не мог не заметить, с каким скрытым ужасом она смотрела на его лицо, хоть и старалась не подавать виду, привычно облачившись в улыбку. Он с трудом сдержал смешок при мысли о том, каким она запомнила его в последний раз — упитанного, вечно нетрезвого бездельника с целой кожей и пустыми мыслями. На её месте он бы удивился куда сильнее. — Саманта… — Джастин скованно кивнул, чувствуя, как пересыхает горло. — Скажи… ты видела Джеральда? Когда-то она смеялась громче всех, запрокидывая голову так, что рыжие кудри падали на плечи. Тогда она казалась неуязвимой, крепкой, из тех, кого жизнь не способна сломать. И когда она, смеясь, вешалась на Джастина, подгоняя его своим упрямым, живым ритмом, он был готов признать в ней лучшую из тех девиц, что встречал в этом городе. Теперь в ней не осталось прежней дерзости, только странная прозрачность, как у призрака, который по привычке ещё бродит среди живых. Он не хотел говорить с ней дольше, чем требовалось. Словно любая лишняя фраза могла задержать её здесь, отнять у неё те последние, уже отпущенные дни, которые не принадлежали ему. Он слишком хорошо знал это почти равнодушное чувство — узнавание конца за спиной. Привыкший к его незримому присутствию в Вайдеронге, теперь он безошибочно понимал, что тот уже близко, и как отчётливо слышен его шаг. — Не видела, — коротко ответила она, вырвав его из угрюмых размышлений. — Вон та с ним водится. Спроси. Саманта коротко качнула подбородком, указывая на немолодую женщину в глубине зала, возящуюся с едва живым пьяницей. Тот висел на ней всем весом, цепляясь за стол единственной рукой. Джастин сорвался с места и двинулся к ним. За спиной надрывно, сухо зашёлся кашель — рваный звук бил в затылок, цеплялся за шаги, но он не обернулся. Чувствовал её взгляд, тяжёлый и неподвижный, прикованный к его спине. Но смотреть на неё не мог. — Где Калверли? — бросил он, не тратя времени на приветствие. Женщина не сразу подняла глаза. Медленно осушила кружку, смахнула пену краем рукава и только потом посмотрела на него без особого любопытства. — Калверли… — протянула она. — Старый шакал. Кивком указала в сторону безрукого, осевшего обратно на стул. — С тем сидел. Пил, пока мог держать кружку. — А ты, выходит, сынишка? Похож. Приблизившись, она чуть приподняла рваные юбки в привычном, отработанном жесте. Джастин отшатнулся от вида её грязных, изодранных чулок на тощих ногах. Он выдохнул, устав от липких разговоров и привычной попытки выторговать хоть что-то из чужого презрения. Нащупал в кармане монету и, не глядя, кинул её на стол. Металл коротко ударился о дерево. Риверс. На мгновение в нём что-то дрогнуло, словно осколок, — болезненный, острый обрывок памяти, вышибавший дух. Джастин выдохнул, прикрыв глаза. — Пошёл к береговым кварталам у реки, — вдруг спокойно отозвалась она. — К нижним домам. Джастин устремился к дверям, на ходу обронив короткое прощание Саманте и, наконец, решившись взглянуть на неё напоследок. Она чуть улыбнулась, заметив его взгляд. В этой улыбке уже не было ничего прежнего — ни торга, ни игры, ни кокетства, только тихое смирение с тем, что время так нагло решило всё за неё. Джастин выскочил из душного бара и почти бегом двинулся к берегу Колорадо, не понимая, что могло привести его отца к пристаням и складам, где держался случайный люд, грузчики, бродяги и те, кому некуда было деться. Стоило пройти два квартала, как у моста его остановил чей-то задушенный крик, эхом разлетевшийся над крышами. Он резко свернул в тёмный переулок и почти бегом ушёл вниз по неровной улице к реке. Чем ближе он подходил к воде, тем реже встречались приличные фасады. Доски сменялись грубым тесом, вывески встречали выцветшими табличками без имён, окна — мутным стеклом или закрытыми ставнями. У самой пристани воздух стал тяжелее, густой от смолы и мокрого дерева. Он перевёл дыхание и подошёл к небольшой группе людей, уже сбившихся у стены склада, заглядывая через плечо впереди стоящего. — Что здесь такое? — Убийство, наверное, — ответили ему сразу с двух сторон. — Только что труп всплыл с пробитой головой. Мальчишку послали за патрулём. Джастин приподнялся на мыски, без особых усилий заглянул через головы, опираясь на чьё-то плечо, затем медленно опустился обратно, сдерживая хрип. Один из мужчин посмотрел на него с удивлением и, наклонившись, спросил с неподдельной тревогой: — Что с тобой? Джастин ощутил себя застрявшим в чудовищной пучине, где всё под ним расползалось и рушилось. Волны боли, изодранные и растрёпанные ветром отчаяния, держали его в крепких, неотступных объятиях, пока он, будто из-под воды, сдавленным, потусторонним голосом произнёс: — Это мой отец.

***

Август 1865 Речной порт Джорджтауна, что к западу от Вашингтона, встречал утро грохотом колёсных пароходов и влажным дыханием Потомака. Некогда служившие армии, эти речные суда теперь сновали между портами, перегруженные людьми и грузом — слишком шумные и неуклюжие для мирного времени. Их массивные колёса тяжело и размеренно били по воде, выбрасывая фонтаны пара, а над палубами клубился сизый дым, оседая на мокрые канаты и деревянные надстройки. На верхней палубе одного из судов толпились люди, взволнованные прибытием. Кто-то смотрел на берег настороженно, другие — с радостью, кто-то молча держал багаж, будто не веря, что путь действительно закончился, иные почти не скрывали облегчения. Сквозь гул машины и плеск воды изредка прорывались команды и короткие свистки, и пароход, замедлившись, осторожно входил в узкую полосу гавани, вытянутую вдоль причалов и складов. У волнореза качались торговые суда: шхуны, мелкие парусники и редкие фелюки, с которых матросы вели разгрузку на набережную. Там же теснилась портовая мелочь — баркасы, паровые катера, рабочие шлюпки, сновавшие между берегом и судами на рейде. Дальше по Потомаку, за городской кромкой, на более глубокой воде стояли крупные океанские пароходы, не способные войти в мелководную акваторию у берега. Набережная была забита плотной, шумной массой моряков, пахнущих смолой и солью, зевак, жадно вглядывающихся в толпу в поисках наживы, карманников, извозчиков и громко бранящихся носильщиков. Пёстрая толпа эмигрантов и возвращающихся переселенцев спускалась по трапу. Мимо двигались дамы в плотных платьях английского кроя, облитые тяжёлыми духами, прижимающие к лицам белые платочки в тщетной попытке отгородиться от портовой вони, и мужчины в добротных сюртуках и костюмах, ещё не успевших стряхнуть дорожную пыль. Женщины вызывали у Джастина почти непроизвольную улыбку. Здесь, на берегу, они разделялись для него на два мира. Одни — простолюдинки, разрумянившиеся от ветра и солнца. Они сами подхватывали юбки и легко сбегали на землю, словно долгий путь был лишь продолжением их нескончаемой дороги. Такие женщины переносили тяготы плавания с шумной живостью, восклицали простодушно и громко, покрикивали на детей и оглядывались с открытым, почти жадным интересом. Другие держались иначе. Аристократки под широкими шляпками, бледные до болезненной прозрачности, сходили на землю мелкими, неуверенными шагами. Они вцеплялись в руки спутников так, будто отпустить их было смертельно опасно. И всё же, едва ступив на берег, уже вскидывали подбородки, встречая взглядом город, который быстро расцветал после войны. С усмешкой закатив глаза, Джастин отвернулся. Он принялся вглядываться в толпу прибывающих, выискивая того, ради кого оказался в этом проклятом месте едва Техас освободили от военного контроля после поражения. В апреле федералы заняли Ричмонд. Вскоре армия генерала Роберта Ли капитулировала, а за ней по всему Югу прокатилась череда разрозненных сдач. К началу лета организованного сопротивления не осталось. Всё закончилось. Не было больше действующих армий Конфедерации, как и её самой. Уже через несколько дней после капитуляции газеты пестрели заголовками об убийстве Линкольна в Вашингтоне каким-то жалким актёришкой местного театра. Новый президент Джонсон продолжил Реконструкцию Юга с усердием, которое стало для них настоящим ударом. Старый мир рушился, пусть и не сразу, но неуклонно, и каждый новый закон, каждая смелая речь в Вашингтоне лишь усиливали ощущение, что привычная иерархия больше не вернётся. Формально сохранялась гражданская администрация, но реальная власть оставалась у военных. Поэтому процедуры шли по армейской логике — быстро, жёстко, без долгих обсуждений. Распоряжения и бумаги о распределении имущества проходили через систему в считанные дни. Так что вскоре большая часть плантации Калверли была раздроблена на мелкие наделы и участки, занятые освобождёнными. Часть земли он сам был вынужден сдать в аренду, чтобы удержать остальное и хоть как-то начать выплачивать старые долги. Огород ушёл к худощавому чернокожему мужчине с женой и тремя детьми. Он числился арендатором, но в действительности жил так, будто земля принадлежала ему всегда. Рядом обосновались и другие, просто занявшие участки без лишних бумаг и долгих разговоров. Новоявленные соседи не слишком считаясь с прежним владельцем. Дрова, куриные яйца, уголь исчезали из двора, пока Джастин уходил на охоту или рыбалку. Ему оставалось только уединяться у озера Сидар, где холодная вода могла остудить злость. Брошенные камни разгоняли рыбу и вместе с ней его печальные мысли. Когда в Остине опубликовали списки вернувшихся с фронта, Джастин был поражён тем, насколько их оказалось мало. Он слишком хорошо помнил лагерь и сражения, но даже это не избавляло его от мрачного удивления. Многие возвращались истощёнными и изувеченными, без денег и без уверенности, что дорога домой вообще имела хоть какой-то смысл. Он отделался уродливым клеймом на лице, его руки дрожали почти беспрестанно: средний и безымянный пальцы едва повиновались из-за лезвия, перерубившего сухожилие в ладони. Два других после перелома срослись, словно сломанная и кривая ветвь. Лёгочная болезнь и бесчисленные сотрясения не давали покоя, зрение неумолимо слабело от ударов по голове. Шрамы от клинков и ожогов изрезали руки, ноги, бёдра. И разбитое на куски сердце. Он говорил себе, что всё могло бы быть хуже, например, если бы ему довелось достоверно узнать о смерти Алекса, о котором он ничего не слышал уже два года. Джастин был уверен, что тогда жизнь покинула бы его, и все муки, пережитые на войне, обернулись бы ничем. Со смертью отца всё усложнилось, и он снова потерял покой. Иногда ему казалось, что он — моллюск с железным панцирем, и никто не в силах к нему пробиться. Той ночью он не смог забрать тело Джеральда, потому что в морге отказались отдавать его без разрешения ополченцев, а их Джастин видеть не мог: иначе всё могло закончиться плачевно. Он едва контролировал себя. Переночевав в баре у Мелвина, он вернулся на следующий день. Утром тело уже сбросили в общую могилу на кладбище на окраине города, вместе с десятком других, умерших за последнюю неделю. Когда Джастин узнал об этом, сердце снова заболело, как в день возвращения. Он не помнил как добрался домой, как его поили липовым отваром, с трудом проталкивая ложку сквозь сцепленные зубы, и только спустя два дня он смог сказать родным, что чувствует себя сносно. Немой, мрачный, обессилевший в бесплодной борьбе, он вновь проваливался в привычную апатию, в оцепенение, где всё так же бессмысленно осыпались, устилая дорожки, жёлтые листья разума, сорванные беззвучной бурей его жизни, через которую он брёл, будто сквозь нескончаемый сон, опечаленный очередной потерей. Тяжёлое бремя, легшее на него после смерти Джеральда, окончательно завело Джастина в тупик. Джеральд в последнее время изводил упрёками и вспышками, но даже его присутствие, в те редкие моменты, когда он бывал дома, странным образом пробуждало в Джастине не только раздражение и злость, но и тихое упрямство. Озлобленность и беспомощная отцовская ненависть подталкивали его вперёд, заставляя работать всё усерднее, словно рука Морейна с плетью снова рассекала воздух над его головой, и любое промедление оборачивалось медленной, жалящей гибелью. В итоге у него не осталось ничего, что имело значение, кроме испуганных, опечаленных женщин. Джастин каждый день выходил из дома и брёл по полю, не думая ни о проклятом законе о частной собственности, ни о семье. Он знал, что одному не справиться, понимал, что не имеет права их оставить, но бороться дальше уже не мог. Глядя себе под ноги, он шёл по полю и слушал шуршание травы, размышлял, что слишком часто в жизни он давил то, что было под ногами, своими каблуками, а теперь этот шёпот прошлогодней листвы начинал отвечать ему, и всё происходящее под землёй и на поверхности связывалось с его жизнью неуловимой, почти невыразимой связью. Подняв лист, ему показалось, что с него стекает краска каплями жёлтой и красной охры. Они смешивались, ползли по кривым пальцам, как кровь, успевшая потемнеть на холоде. Он долго смотрел на ладонь, не двигаясь. Крови на руках он видел столько, что давно должен был перестать её замечать. На сапогах и рукавах. На лицах парней, которых ещё вчера трясло от первого выстрела, а сегодня они уже ковыряли штыком мёртвых, выворачивая карманы. Лист дрожал между пальцев, тонкий, почти прозрачный по краям. Перед глазами, без спроса, всплыло лицо того южанина, погибшего при переходе в горах. В который раз Джастин винил себя в его смерти, до сих пор вспоминая. Иногда он думал о Майкле, который наверняка погиб от заражения крови. В их последнюю встречу его состояние не оставляло сомнений. Ещё он помнил своё первое убийство. Совсем молодой федерал, быть может, такого же возраста, как он сам. Парень тогда всё пытался зажать живот обеими руками и смотрел на Джастина с таким изумлением, словно до последнего не верил, что человек способен всадить пулю в другого вот так просто, в упор, случайно столкнувшись где-то в глухих лесах. И Джастин выстрелил второй раз. Чтобы не слушать, как он воет. Сколько их было, он уже не помнил. Лица путались. Некоторые возвращались ночами, другие исчезали почти сразу, будто их и не существовало вовсе. Человек не должен привыкать к чужой смерти так быстро. Хотя на фронте подобные мысли не задерживались, а теперь он не мог избавиться от них. Лист смялся в кулаке. Краска окончательно размазалась по пальцам. И как бы Джастин ни тёр руки о штаны, ему казалось, что они по локоть в крови. Ему осточертело видеть призраков в форме. Они брели вдоль дорог, стояли в утреннем тумане между деревьев, мокрые, молчаливые, с одинаково пустыми глазами. Джастин пытался не смотреть по сторонам, особенно ночью. Ему осточертела тишина, он начал её бояться, думая, что сейчас снова ударит артиллерия. А потом он просыпался с судорожным вдохом, шаря рукой рядом, ища винтовку. Дышал хрипло, заставляя себя успокоиться, пока там, за диафрагмой, что-то необратимо рассыпалось и проваливалось, гнило и отравляло. Иногда Джастину казалось, что он не ушёл с войны. Она просто перебралась внутрь, устроилась между рёбрами и теперь медленно доедала его изнутри, не торопясь, как крыса в амбаре. Ему осточертело ходить по плантации и знать, что семейная земля теперь разорвана на части, а жизнь тянется за ним, едва поспевая за угасающим сознанием, и кто-то так же безжалостно топчется по иссыхающей душе. Ему осточертело чувствовать, как память проваливается в тяжёлый сон, и он делал всё, чтобы разбудить её, сорваться снова в губительную темноту своих навязчивых видений. Повсюду ему что-то мерещилось, слышалось, изводило ночами. Ему осточертело слушать Женевьев, бубнящую затёртые слова сочувствия; она была противна ему как никогда. Раздражал понимающий взгляд сестры — невинный в своём неведении, но пугающе уверенный на фоне его иссушающей усталости. И бесконечный плач вечно голодной Альмы тоже осточертел. Он не мог забыть тот вечер, когда, вернувшись из Остина, сказал им, что Джеральд мёртв. Джастину до отвращения надоело ловить себя на мысли, что он ничего не сделал, чтобы остановить его, уберечь от скотской смерти. Перед глазами стояло взбухшее серое тело с впалыми глазницами и разбитой головой, временами перекрываемое образом матери, босой и в одной рубашке, стоявшей у постели тем утром. Губы её беззвучно шевелились, слёзы текли медленно и ровно. Когда Джастин попытался что-то сказать, она лишь мотнула тёмными волосами и глухо произнесла: — Теперь ты наша последняя надежда. Надежду он готов был похоронить на том же кладбище Оуквуд, где рядом с отцом, бывшим гордым плантатором Джеральдом Калверли, лежали те, кого бросали туда без имён и без церемоний. В заброшенном углу сваливали проституток, бандитов и бездомных, порой без гробов, на которые власти не находили средств. Кости лежали на костях, как в той яме, которую он видел ещё на фронте и в лагере, — предчувствием и предупреждением. Надежда была обречена, но в самый обычный день Меган приехала из города и крикнула через двор, что пришло письмо. Джастин кинул на землю рыболовную сеть и побежал, перепрыгивая через поваленный забор, но когда на дороге возникла лестница, он быстро проскользнул под ней, и на миг дыхание оборвалось. Джастин был достаточно образован, чтобы не быть суеверным, но в голове всплыла очередная глупая примета, что это скверное предзнаменование. Крис так и не приехал. Однако он несколько раз высылал деньги, сопровождая каждое письмо кратким очерком о своей жизни. Ближе к концу войны, когда северные армии всё теснее сжимали Конфедерацию, письма стали приходить крайне редко. В одном из них Крис писал, что покидает Вирджинию вместе с несколькими офицерами. Тяжёлое ранение вывело его из строя, и он был признан негодным к службе. Потом дошли слухи, что он уехал за океан, в Старый Свет. Джастин не мог представить, как это вообще было возможно, ведь блокада Союза уже стягивала побережье в кольцо, и любой отъезд за море выглядел почти нереальной затеей. Он даже не представлял, сколько и кому пришлось заплатить, чтобы Крис сумел пройти через блокаду. Джастин лично приезжал в главный морской порт штата — Галвестон, пытаясь выяснить, как отправить семью в Англию. Он хотел отослать их вместе с Женевьев, но, связавшись с её родными, понял, что те всё ещё в Мексике и никакой поддержки от них не будет. После ожидания сделки, обернувшейся ничем, они утратили всякий интерес к её возвращению. Джастин понимал, что они всё ещё надеются, что Женевьев займёт своё место в семье Калверли, несмотря на утрату большей части земель. Он поймал себя на внезапной жалости к ней, почти осиротевшей при живых родителях. И тут же вспомнил, что у Донохью, помимо неё, было ещё трое дочерей, готовых идти под венец, и их лицемерные отговорки стали понятны, хотя от этого не менее омерзительны. У причала он подошёл к сухопарому человеку с промасленным журналом, который стоял у штабеля ящиков и распоряжался погрузкой. — Мне нужны места на судне, — сказал Джастин, наклоняясь ближе, чтобы перекрыть портовый гул. — До Англии. Мужчина даже не сразу ответил. Медленно листнул журнал, задержался на чём-то, будто намеренно растягивая паузу. — Федеральные власти контролируют все суда, что уходят на восток, сэр, — негромко сказал он, не отрываясь от страниц. — Прямых пассажирских рейсов сейчас нет. — Я знаю, что официально пассажиров не берут, — резко перебил Джастин, понижая голос. — Но торговые суда всё равно ходят. Редко, но ходят. Что нужно, чтобы попасть на борт? Портовый служащий наконец поднял взгляд, усталый и равнодушный, как у человека, который уже слышал десятки таких просьб и вопросов. — Согласие капитана, — ответил он после недолгих раздумий. — И если вам повезёт пройти досмотр. Джастин стиснул пальцы на его рукаве, не замечая, как ткань мнётся под крепкой хваткой. — И сколько это стоит? Тот чуть повёл плечом, высвобождаясь, и отступил на полшага. — Сколько решит капитан, — сухо ответил он. — Или сколько вы готовы потерять, если вас развернут у трапа. Джастин молча выдержал его взгляд. Челюсть напряглась, желваки на мгновение проступили резче. Он коротко огляделся, словно выискивая в этом месте хоть какой-то ответ. У соседнего причала грузили торговое судно. Его тёмный корпус, заляпанный солью и смолой, тяжело проседал в неспокойной воде. По скрипящему трапу катили бочки и ящики, сбрасывая их в трюм с глухим, мокрым ударом дерева о дерево. Канаты дрожали, натянутые до предела, матросы перекрикивались, но слова терялись в густом портовом гуле. В воздухе стояла угольная пыль и солёная сырость, и от этого у Джастина вдруг вспыхнул в памяти запах каменоломен. Он едва заметно вздрогнул. — Когда ближайший рейс? — Когда найдётся судовладелец, которому не жалко корабля, — ответил тот и снова уткнулся в журнал. В тот день Джастин так и не нашёл ни одного судна, которое согласилось бы взять на борт трёх женщин и ребёнка. Не нашёл и на следующий, и даже к концу недели. Он не мог больше задерживаться, опасаясь оставлять семью так надолго, и вернулся ни с чем, злой и расстроенный. Конфедерации не с стало через год. Когда неожиданно пришло письмо от Криса, Джастин не знал, что и думать. Война закончилась, военных освободили от службы, и он ожидал увидеть его дома. Но особняк по-прежнему пустовал, и только бриз с реки Колорадо и запах магнолий из сада неизменно напоминали Джастину, что это был не бредовый сон его пьяной юности, и Кристофер действительно вырос в этом месте. Рядом с ним. Многие возвращались ветеранами, не достигнув и тридцати, и жили теперь на случайные заработки — редкие, жалкие гроши, которых хватало лишь на самую суетную жизнь. Попытки вернуть права или имущество упирались в новые порядки: прежде чем снова стать полноправным гражданином, требовалось подать прошение о помиловании президенту Союза. Для многих это ощущалось как ещё одно унижение — уже после поражения. Но судьба Гейта по-прежнему оставалась неизвестной. В письме было указано лишь время и место его прибытия в порт. В последней строке Крис писал, что не испытывает нужды в средствах, в отличие от тысяч других, и предлагал Джастину работу, добавляя, что будет рад объяснить всё при встрече, если тот согласится. Крис никогда не любил вдаваться в подробности в письмах, и вряд ли человек его склада — прагматичный, расчётливый, серьёзный в делах — стал бы писать о том, что не имеет значения, пусть даже в такой странной форме. В конце концов любопытство пересилило сомнения. Денег у них не было. Теперь добавились ещё и новые законы о разделе собственности между белыми и чёрными, которые грозили лишить семью Калверли даже того, что осталось из-за неуплаты нового налога на землю. Это было почти целое состояние — тысячи долларов, чтобы удержать часть земли и главный дом. И даже если бы в этом году Джастин ограбил банк и оплатил всё до последнего цента, через год его ждало бы то же самое. И долги отца тоже никуда не спешили исчезать. Игнорировать это больше было невозможно, как и дальше увиливать от надвигающихся проблем. Джастин вдруг понял, что ему, по сути, не остаётся ничего, кроме как собрать свои скудные вещички и отправляться в Вашингтон, в порт Джорджтаун, чтобы встретиться с Крисом в назначенное время и обсудить его предложение. Джастин снова проваливался в привычное самобичевание, называя себя упрямым кретином и глупым ослом. И эта мысль неизменно вызывала у него короткую, почти неуместную улыбку. «Ослу недостаёт ума, зато он отличается благонамеренностью», — напоминал он себе. Когда-то в другой жизни, в августе 1862 года, его рассудок рассыпался где-то под пулями, а благородство и попытка спасти свой отряд принесли звание лейтенанта после почти невозможного спасения от артиллерии Эллингтона. Тогда у него не было выбора. Не было его и три года спустя. Дорога на Север сулила не только новые перспективы, но и слабый, почти случайный проблеск надежды: возможность узнать, что стало с капитаном. Надежда снова была оживлена звуком колёс, громыхающих по рельсам под поездом, уносящим Джастина в столицу его обновлённой страны. День напоминал весеннее утро, а морской ветер, рябивший поверхность воды, был той мягкой прохладой, которая свойственна американскому лету, но он почти не касался разгорячённого Джастина, и набережная, быстро наполняющаяся людьми, становилась невыносимо душной. Он оглядывался по сторонам, окружённый пёстрой толпой приезжих, бурно обсуждающих своё путешествие, когда неожиданно высокая мужская фигура в светло-бежевом пальто и широкой шляпе выросла перед ним, словно из-под земли. Джастин с нарастающим недоумением всматривался в знакомые черты, которые слишком часто возвращались к нему в памяти в душные, безветренные ночи. Война нисколько не убавила в Крисе того энергичного выражения, которое придавало его облику настолько устрашающий и прекрасный вид, что создавалось удивительное ощущение — будто некое таинственное существо наблюдало сейчас за робко вздрогнувшим человеком. Кристофер улыбнулся, глядя на его растерянное лицо. Улыбка казалась простоватой, но в разлёте тонких ноздрей, в каждом жесте и привычной силе сквозило вероломство, смешанное с надменностью. Но куда больше Джастина беспокоило то, чего он никак не мог разгадать — нечто новое, жадное и пугающе смелое, притаившееся где-то за серой стеной глаз. — Я счастлив видеть тебя целым и невредимым, Джастин, — мягко сказал он, и чёткие линии губ на мгновение словно затрещали, поползли по швам. Джастину показалось, что эта человеческая маска сейчас сползёт с его лица, оголив всю грязную, тщательно запрятанную мерзость его натуры. — Не могу ответить тебе тем же, — мрачно произнёс он под аккомпанемент отборной ругани моряков и непрекращающегося шума толпы. — Понимаю. Но я безгранично рад, что у тебя ещё сохранилась частичка здравомыслия и ты всё же приехал поговорить, — Гейт, не замечая укола, держался ровно, и от этого его фальшь только сильнее проступала наружу. Джастин едко усмехнулся и решил подыграть, хотя едва начавшийся разговор уже начинал его бесить. Ему казалось, что за прошедшие пару лет, проведённых в постоянной, почти молчаливой работе, он научился терпению, но представить, что Крис — это сорняк на участке, вросший слишком глубоко, оказалось сложнее, чем он думал, и привычные попытки удержать себя не срабатывали. — Вижу, ни солёные воды океана, ни война нисколько не убавили твоего жизнелюбия, — добавил он. — Или это старушка Англия так на тебя подействовала? — Чушь! — несерьёзно воскликнул Кристофер, отмахнувшись, но взгляд, намертво приколоченный к Джастину, всё так же напряжённо следил за каждым его движением. — В Англии решительно нечем заняться. Просто помойная яма. Как только стало ясно, что война окончена, я поспешил вернуться домой. Но дела задержали. Услышав сказанное, будто бы ожидая от Гейта что-то подобное, независимо от себя, а ведомый торжествующей внутри дерзостью, Джастин встрепенулся и с издёвкой произнёс, едва сдерживая негодование: — Ты ничего не перепутал, Кристофер? Корабль причалил не в Техасе, а в Вашингтоне, если ты не заметил. И ты называешь этот город домом, хотя ещё недавно воевал против него, окапывался в окрестных лесах, как зверь, а теперь, выходит, работаешь с ними? — Я могу себе это позволить. Как и многое другое, — сказал Гейт, нисколько не удивлённый его вспышкой. — Благодаря человеку, чьими стараниями мне удалось быстро получить помилование и вернуть гражданские права, несмотря на моё звание и прошлое. Он знал Джастина достаточно хорошо, чтобы ожидать подобную реакцию, и потому сразу перешёл к сути, не дав ему снова возмутиться. — Работа, о которой я говорю, требует сотрудничества с местными предпринимателями. И, учитывая, что мы с тобой теперь в отставке, подчиняемся новым правилам, ты сможешь получить доступ к аренде земли практически без проволочек, — невозмутимо объяснял он. — …если я буду работать на них, — Джастин резко перебил, и тон его оказался жёстче, чем он рассчитывал. — Кто этот человек, которому ты обязан? Ещё одна продажная южная крыса? Предатель, как и ты, работающий на чёртовых янки? Крис коротко оглянулся. Быстро притянув Джастина за кисть, он потащил его подальше от центра набережной. Со стороны это, наверное, выглядело как дружеская беседа, а не яростная словесная дуэль, ведь Джастин даже не предпринял попытки возмутиться или выдернуть руку. Он точно знал, что Гейт хоть и возгорелся таким пылом, что впору было спалить весь порт, на самом деле сейчас не выплеснул бы ему в лицо даже чернил, а значит, ему ничего не грозит. — Если хочешь жить, то никогда не произноси слова «янки», «чёртовы» и «предатель» в одном предложении, — процедил он, но, увидев непроницаемые глаза Джастина, поплывшие от гнева, ослабил хватку и продолжил более уклончиво: — Придёт время, и ты сам с ним познакомишься. А пока тебе придётся решить — работаешь со мной на Севере или остаёшься нищим попрошайкой на Юге. Джастин выслушал его спокойно, с почти вызывающим достоинством, хотя прекрасно понимал, что уговаривать должен вовсе не Крис, а он сам, и если хочет спасти семью, то обязан, ломая руки и захлёбываясь мольбами, просить у него этот золотой шанс. Но небеса были ему свидетелями — Джастин был далёк от подобного. Он давно отказался от унижений и не хотел, чтобы Кристофер украсил его шею тяжёлым грузом нового позора. — Я не буду работать с тобой, даже если ты мне пообещаешь тысячу долларов. Да хоть сто тысяч — я не перееду в этот мерзкий клоповник, который ты теперь называешь «домом». Я бы не хотел задерживаться в этом месте дольше, чем требуется. Поэтому если это всё, что ты можешь мне предложить, то я, пожалуй, пойду обратно в гостиницу, а завтра утром сяду на обратный поезд. «Зачем я здесь, чёрт возьми? Александр. Только он один не даёт покоя. Но я не могу вернуться домой ни с чем, это невозможно. Где его искать? И где раздобыть эти проклятые деньги?» — А если я скажу, что через год, может быть полтора, ты сможешь купить половину этого, как ты выразился, «клоповника», ты пересмотришь своё решение? — ухмыльнулся Крис при виде фыркнувшего Джастина. Он посторонился, пропуская матросов, кативших по набережной громыхающие бочонки. В меланхолическом ступоре Джастин представил, как рассмеётся и плюнет в лицо чёртовому перебежчику, но сказанное зацепилось внутри, не давая привычной злости развернуться до конца. Крис не мог не заметить перемены в Джастине, ставшем задумчивым, словно бы опечаленным. Он придвинулся ближе, но не сказал ни слова и не коснулся его. Сердце Джастина обдало жаром. Он не мог больше положиться на Криса. Былое доверие между ними иссякло дотла, и он не собирался копаться в этой золе. — Издеваешься? Или торгуешься? — выдохнул он, упрямо вскинув голову. — Мне не нужны ни твои деньги, ни работа, что низвергнет меня в предательство и опозорит имя моей семьи. Мы никогда не станем прислуживать этим выродкам! — Неужели? — нахмурился Крис, и их взгляды встретились с тем любопытством, с каким юный натуралист разглядывает редкую, опасную находку. Они оказались угрожающе близко. Словно два незнакомых вида столкнулись, пытаясь разгадать намерения друг друга, застыв в стороне от людской толпы. — Тогда скажи, что тебе вообще не нужны деньги, и, возможно, я тебе поверю. Может, прошло время заняться своей жизнью? — При желании я найду деньги, — Джастин опустил голову, скрестив руки на груди, глядя с досадой на кончики своих дырявых изношенных сапог. — Украду, если понадобится. Но мои близкие никогда и ни в чём больше не будут нуждаться. Он задыхался от тихой злости и со стоном цедил слова, придушенный этим тяжёлым лживым аргументом. — Слово офицера — это нерушимая клятва, но земля не сможет поклясться тебе в том же. Она не заботится о будущем, — спокойно заметил Гейт. — Ты не знаешь, сколько ещё таких лет просидишь без урожая. Джастин обречённо вздохнул. Он слушал, как этот язык извивается во рту, точно змея в каменном гнезде. Она вызывала лишь отвращение, но стоило умерить пыл, как в бессвязном гадком шипении начинала улавливаться жёсткая правда. — Зато я теперь постоянно размышляю о будущем и знаю, что мне делать. Твои подачки мне ни к чему, и ради Севера я и пальцем не пошевельну. Даже не надейся. Понимая и тяжесть ситуации, и всю глубину своего нелепого упрямства, Калверли всё же не сумел промолчать. Гейт же всем своим видом показывал, как смертельно утомлён этим спором: он откинулся назад, резким движением стянул шляпу и медленно закатил глаза. — Ты не понимаешь, что ли? — протянул он, раздражённо качая головой. — Всё имущество Юга уже под контролем федеральной администрации, и вскоре они слижут с нашей земли всё, до последнего камня. Свои деньги я перевёл из южных банков сюда. Так надёжнее. В Вашингтоне уже начал строить дом и возвращаться назад не планирую. И тебе не советую. Этот насмехающийся лик — лживый образ, прикрывающийся узами дружбы, некогда настолько прочной, что разорвать её не удаётся и по сей день — придавал Кристоферу жизнь, движение и форму. Одни эти слова снова возвращали его к тому человеку, который навсегда застыл в памяти Джастина, извергающим в ответ на доверие лишь пошлость, грязь, глумление и издёвку. Лукавый прищур и изгиб губ выдавали не только досаду, но и грязный интерес, от которого у Джастина помутилось в голове и ослабли ноги. В попытке сохранить остатки достоинства он малодушно убеждал себя, что эта дрожь вызвана вторым днём затянувшейся голодовки. — Мне порадоваться за тебя или сказать прямо, что ты просто чокнутый? — набравшись смелости, спросил Джастин. — Ты воевал против Союза, чтобы потом, под шумок, перебраться к ним и сберечь своё состояние? А может, дело не в деньгах и ты просто пытаешься спасти свою жалкую шкуру? — Джастин, опомнись, — почти сорвавшись на крик, сказал тот в ответ. — Реконструкцию Юга тебе не пережить, ты и сейчас едва держишься. Они выжмут до конца всех, кто хоть чем-то напоминает им о войне, и начнут с таких, как ты, отшельников, что работают сами по себе. Хочешь остаться без крыши, без денег? Ты единственный мужчина в семье, тебе нельзя подвести их. — Свои обязанности я ещё помню, благодарю, — отдельные слоги шипели между дёснами, некоторые затерялись и утонули в гневе, когда огромная, но беззвучная волна затопила грудь, поднялась выше и сжала горло. — И выслушивать нотации от предателя я не намерен. Так что уйди с дороги или я устрою здесь такое шоу, которого этот город ещё не видел. Джастин уже повернул, чтобы уйти с набережной, но в этот момент недалеко ударили церковные колокола, словно вестники неминуемой беды, догнавшей его в спину колкими порывами речного ветра, колокольного боя и острыми словами: — Называешь меня предателем после того, как сам подставлял задницу Эллингтону и выдавал ему наши планы? Война уже закончилась, и нечего геройствовать тому, кто потерял остатки чести в постели врага. — Может, не стоит открывать свой поганый рот змее, которая годами жила у меня под боком, чтобы потом подло укусить? — развернувшись, заявил Джастин, почти уверенный, что ему это послышалось. — Ты должен быть доволен собой, Джастин. Ты не сбежал, не выведал ничего стоящего, а трусливо остался отсиживаться в плену. А Эллингтон, судя по всему, просто забыл о тебе, оставив на произвол судьбы. И теперь ты спокойно распеваешь патриотические лозунги у себя на плантации, надеясь, что никто не узнает, что ты тоже виновен. — Сколько ещё грехов ты собираешься свалить на меня, прикрывая собственную никчёмность? — Джастин выпрямился с усилием, удерживая себя, чтобы не размозжить его череп о каменный парапет. Внутри поднималось желание просто сорвать это застывшее глумление одним ударом. — Из нас двоих верен долгу остался только я. А ты не офицер, Крис. И не солдат. Твоё командование в лесу обернулось бойней. Послушай ты меня тогда, люди вышли бы оттуда живыми. Но тебе орудия были дороже. — Да уж, ты всегда о людях думал. Добрый, ранимый лейтенант Калверли. И что, многих удалось спасти? — Крис язвительно усмехнулся, скрестив руки на груди. — Не припомню, чтобы ты вывел из лагеря хоть кого-то. Сбежал один, и всё. А я увёл пушки, как и собирался. Беречь людей в мой приказ не входило. Кровь в висках билась в такт колоколу. Глухие удары отсекали секунды, и вдруг сквозь них в памяти прорезался голос, давно исчезнувший из его жизни. «Он бы ещё лекцию прочёл, как правильно предавать». Джастин услышал Алекса так ясно, что резко обернулся, всматриваясь в толпу у причалов. Напрасно. Крис прищурился, следя за ним, потом перевёл взгляд туда же, пытаясь понять, что он ищет. — С тобой что-то не так? — спросил он уже без прежней насмешки. — А что с тобой не так? — огрызнулся Джастин, возвращаясь в липкую, душную реальность. — Стоишь тут, будто хозяин плантации. Эти люди не рабы — они не станут плясать под твои прихоти. Для них ты всегда будешь бунтовщиком с каких-то приграничных полей, зазнавшимся фермером, возомнившим невесть что. Они не примут тебя. Как ты можешь доверять им, жить среди них? Ты совсем рехнулся, Кристофер? — А я, по крайней мере, устроил себе спокойную жизнь в столице Штатов, — холодно ответил тот. — А вот ты, если не примкнёшь к победителям, останешься ни с чем. Землю у тебя отберут, семью вышвырнут на улицу, и когда Реконструкция окончательно сожрёт Юг, бунтовать станет поздно. Не строй себе иллюзий. Эти слова вдруг обнажили перед Джастином всю меру собственной глупости. Прямо сейчас он рисковал упустить последний шанс найти капитана, который, возможно, всё ещё мог находиться где-то в столице. Крис, сам того не зная, напомнил ему о самом главном. — Ты настолько умён, что без труда распрощался с совестью и сбежал от всего, что оказалось тебе не по силам. Посмотрим, удастся ли тебе так же легко уйти от смерти, — Джастин чувствовал, как внутри дрожит злая, выматывающая ярость, как тяжело вздымается грудь от одного лишь взгляда на него. — Здесь тебе не выжить. Страх и сомнения смешались в нём в одно вязкое чувство перед чем-то неизвестным, чему он не мог подобрать ни формы, ни имени. Крис выматывал его до самого нутра. Был ужасом его ночей, грязью, въевшейся под кожу, насмешкой, от которой не удавалось избавиться даже спустя годы. И вместе с тем оставался человеком, рядом с которым когда-то могла существовать совсем другая жизнь. Но мысли ворочались в голове слишком медленно, точно под слоем золы. Джастин резко развернулся и зашагал прочь, намереваясь вернуться в гостиницу у порта и наконец остаться один. — Мне-то уже ничего не грозит, в отличие от тебя, — отрывисто бросил Кристофер вслед. — Мы больше не на фронте. Хватит жить так, будто смерть всё ещё идёт за тобой по пятам, Джастин. Набережная вновь ожила вокруг них, захлебнулась шумом голосов, скрипом телег и гулом толпы, и сквозь всё это до Криса донеслось короткое: — К чёрту тебя. Джастин почти бежал и сбавил шаг лишь тогда, когда в левом боку остро кольнуло, а шумный порт остался далеко позади. Тяжело дыша, он выбрался к бульвару, уходившему вглубь Вашингтона, туда, где над городом поднимался холм Капитолия. Он знал, что стоит идти прямо, и вскоре впереди покажется тяжёлое белое здание, нависшее над низкими кварталами и тёмными кронами деревьев. Длинные подъездные аллеи, утрамбованные дороги, широкие ступени, всё это Джастин помнил слишком хорошо. Место, где однажды чуть не пролилась кровь капитана Эллингтона и где родился его побег из столицы. «Я обязан ему своей жизнью. Я всем ему обязан. Мне никогда не расплатиться с ним». Джастин остановился на перекрёстке, глядя вдоль улицы, но быстро встряхнулся, сбрасывая с себя дорожную пыль, и перешёл в тень под навесами. Кирпичные дома с высокими окнами и строгими фасадами тянулись ровными рядами, перемежаясь редкими каменными особняками и церковью с тёмным силуэтом шпиля. Всё здесь было плотнее, собраннее, чем на Юге, и даже воздух казался выстроенным по прямой линии. Мостовая была раскалена, воздух, дохнувший ему в лицо, был так горяч, словно превратился в жидкую лаву. Стоило Джастину закрыть за собой двери маленькой гостиницы, как пришло короткое облегчение и резкая жажда. Он остановился здесь вчера, поздним вечером, посчитав, что это место подходит ему по деньгам. Он не учёл близости порта, и теперь, судя по тому, сколько людей набилось внутрь, его тишине пришёл конец. Шумная компания матросов, расположившихся за угловым столиком, вела отнюдь не мирную беседу, буйно жестикулируя и крича; всё это грозило перерасти к вечеру в нешуточную потасовку. В сизом дыму общего зала покашливали синие солдаты, спокойно тянувшие эль. В дверях он почти столкнулся с девушкой — дочерью хозяйки, которая, заметив его, коротко махнула рукой и поспешила дальше. Невообразимая смесь из запахов кислого пива, горелого жира, табака и немытых тел после раскалённого, но чистого воздуха улиц — сшибала с ног. У незажжённого очага сидел молодой, уже начинающий лысеть мужчина; он ел рыбу с брусникой и то и дело зыркал вокруг шальными пьяными глазами. Дородная хозяйка протирала замызганным полотенцем стойку и покрикивала на нерасторопного мальчонку, который с понурым видом летал между столиками, едва успевая подтаскивать гулякам кружки с пойлом. Портовые шлюхи, расслабляющиеся после бурно проведённой ночи, жевали чёрствый хлеб и старое мясо, запивая вином, и, посмеиваясь жирными губами, бросали кокетливые взгляды на мужчин, те отвечали тем же — оценивающе, без особого интереса, приглядываясь к тому, что предлагалось. Приличной женщины здесь не встретишь, да и не место ей в таком гадюшнике. Джастин проскользнул к лестнице, ведущей из забегаловки на этаж с номерами. Зайдя в свою убогую конуру, он почти без сил кинулся на разобранную кровать, утомлённый жарой и разговором с Кристофером. То, что в привычном понимании обычно называли мебелью, тут представляло собой кишащую вшами, жалкую рухлядь, несмотря на цены, которые устанавливала овдовевшая хозяйка этого клоповника. За эту крошечную комнату он отдал шесть долларов, и теперь в кармане не осталось ни цента. Он предвидел, что цены в столице легко оставят его нищим, а потому готов был взяться за любую работу, не брезгуя и самой грязной. Но предложение Кристофера не укладывалось в голове. Сомнения разрывали Джастина на части. Он всё же не мог избавиться от назойливого ощущения, что его поспешный отказ крайне неразумен. Из них двоих именно Гейт всегда жил расчётом и выгодой, будь то карточный стол или охота, он не упускал своего. Он был хорош в этом мире, а Джастин всегда был птицей высокого полёта, и пока те, кто на земле, заряжали ружья, он летал, не глядя вниз, а когда пришло время пасть, он понял, что не готов, что не умеет жить за пределами своей привычной среды. Война изнурила его, плен сломил, любовь покинула, смерть насмехалась над его слезами, но довершила своё дело нищета. Он слишком долго парил в небесах, сквозь облака своих призрачных замков, несясь навстречу тёплому ветру пустых иллюзий, не замечая, как земля постепенно исчезает под ногами. Он не умел ничего, но вновь предаваться забытью было равносильно самоубийству. Джастин не сомневался, что Гейт сумел обзавестись нужными связями и людьми, которые открывают двери. И верил ему он так же легко, как и раньше — потому что в словах Гейта всегда было то, чему хотелось верить. Кристофер всегда выполнял свои обещания, и сейчас, сидя в душном номере, Джастин уныло смотрел, как кружат в лучах солнца мельчайшие пылинки его неуверенности, испытывая в минуты этого оцепеневшего внимания сложное чувство умственного возбуждения и душевной придавленности. Он вздохнул, распустил длинный хвост волос и, покрутив в руках изодранную ленту, с досадой подумал, что ещё до темноты нужно найти Гейта и дать своё согласие. Иначе он пропал. «Честь, долг, доброе имя… Свое благородство я мог бы засунуть куда подальше», — Джастин раздражённо прислушивался к уличному гулу, врывавшемуся в распахнутые окна. Было безумием рассуждать о подобных вещах после всего пережитого. Он обзывал себя непроходимым идиотом, понимая, что упрямство в паре с глупостью рано или поздно его погубят. «Что же я творю?» — этот вопрос пульсировал в голове, не находя ответа. Он ни к чему не был по-настоящему привязан на Юге, кроме семьи, не обладал достойным имуществом, не имел он и никаких сожалений. Но у него имелись неистовые страсти, питавшие единственное желание — найти капитана Эллингтона, чего бы это ни стоило. Ради этой цели Джастин готов был задержаться здесь столько, сколько потребуется. Но стоило порваться хоть одной нити в той паутине, которой он оплёл свой маленький, шаткий мир, и всё рассыпалось бы сразу. Он не мог вернуться домой, так и не приблизившись к своей цели. Иначе южная рутина, бесконечная нужда и привычная борьба с собственными страхами медленно дожрут его изнутри. Среди солдат, вернувшихся с войны, среди людей, переживших то же, что и он, Джастин всё равно чувствовал себя чужим даже в их общем увечье. Многие прошли через ад, но не видели и части того, что выпало ему. И всё же снаружи они были похожи друг на друга одинаково: надломленные, выжженные, заживо гниющие люди, которых война так и не отпустила обратно. Кое-кто из них задерживался дома ненадолго и, чтобы как-то изменить своё постылое существование, отправлялся дальше, решив не оставаться в родных краях; кое-кто не возвращался вовсе, намереваясь всерьёз попытать счастья в другом месте. Все они были полны желания скрыться от ужасов нынешнего времени и готовы были жить, как последние босяки, лишь бы их оставили в покое. Но Джастин не мог обрести покой, пока на душе у него была столь мучительная рана ужасной потери; пока он не найдёт Алекса, пока не дотронется до сухих тёплых рук, не взглянет в изменчивые глубины зелёных глаз, — не сможет жить дальше. Джастин вскочил с кровати так резко, что почувствовал головокружение. Он бегло оглядел маленькую пыльную комнату, заляпанное окно и дырявую подушку. Из-под неё рывком выдернул припрятанный мешочек Бена. На удачу он не уповал, в амулеты не верил, но носил его повсюду, потому что затхлая ткань пахла фронтом, сырым лесом, солдатским табаком и голосами, что ночью пели «Жёлтую розу Техаса». Джастин выскочил из комнаты. Если деньги, обещанные Гейтом, действительно помогут его семье, значит, впервые за долгое время он сможет перестать оглядываться назад и заняться поисками, не думая каждую минуту о том, что оставил близких на произвол судьбы. Он догадывался, где искать Криса, хотя и не был в этом уверен. И всё же начать стоило с богатых районов столицы, где тот наверняка устроился, следуя своему болезненному пристрастию ко всему дорогому и вылизанному. Джастину почему-то казалось, что он без труда узнает этот дом, едва увидит его. Он слишком хорошо знал Гейта. Спустившись в зал, всё ещё полный шума и людского гомона, он без долгих раздумий подошёл к мужчине с лысиной на затылке, который молча озирался по сторонам. — Прошу простить, сэр. Не подскажете, как отсюда добраться до Лафайет-сквер?