Две войны

I don't want to be the one Who battles always choose Cuz inside I realize That I'm the one confused I don't know what's worth fighting for Or why I have to scream I don't know why I instigate And say what I don't mean I don't know how I got this way I'll never be alright So, I'm breaking the habit I'm breaking the habit tonight I'll paint it on the walls Cuz I'm the one at fault I'll never fight again And this is how it ends Linkin Park «Breaking the Habit» Ноябрь 1862 года Джастину стало казаться, что война никогда не кончится. Он с каждым днём всё больше убеждался, каким дураком был, когда легкомысленно стремился на фронт, не понимая ни масштаба, ни подлинной, беспощадной сути происходящего. Он надеялся укрыться в этой беде от своей паскудной судьбы, от дома, от жизни, в которой чувствовал себя пленником. Думал, что найдёт смысл, докажет, что чего-то стоит. А вместо этого реальность обрушилась на него лавиной. Глухой, неумолимой, без остатка настоящей. Какими же дураками были они все, полагая, что саблями и штыками можно пробить себе победу в этой войне. Это было время больших иллюзий, и мало кто по-настоящему задумывался, как далеко можно уехать на одном лишь энтузиазме. К этому времени стало ясно почти всем без исключения, что Конфедерация не в состоянии одержать быструю победу. В первые месяцы натиск ещё удавалось сдерживать у самых подступов к Ричмонду, но цена этих успехов была высокой, а силы быстро истощались. Попытки продвинуться на север быстро рассеяли веру в стремительный марш на Вашингтон. Победа требовала гораздо больше усилий и времени, чем кто-либо предполагал в начале. Газеты между тем кричали патриотическими заголовками, словно старались заглушить очевидное. Превосходство Севера уже проступало в промышленности и ресурсах, в способности вести долгую войну. У Союза было всё, чего лишён был Юг: шахты, оружейные заводы, железные дороги и развитая промышленность, спокойно питающие его армию. Оружие там не добывали — его производили как хлеб. Всё так же набирались волонтёры, но теперь уже сроком не на полгода, а на три. Потери на восточных и западных театрах росли, и каждую неделю тысячи солдат отправлялись в Кентукки, Теннесси, Вирджинию, где бои не стихали. Джастин продолжал службу в 1-м Вирджинском кавалерийском полку, входившем в состав кавалерийского корпуса Стюарта, который к тому времени уже стал генералом. Он видел, что происходило, и ком отчаяния сдавливал горло. Иногда он уже не мог видеть ничего, кроме чёрных строк газет, с равнодушной жестокостью вбивавших в сознание одну чудовищность за другой. Но затем возвращалось чувство, похожее на ментальный голод, изматывающий, к которому, как ему казалось, давно привык. Терзаемый, в дрожащем волнении, он ощущал, как бессильная ненависть шипит в душе, как вода на горячей плите. Все они были подавлены, разбиты мощью врага — опозоренные, растерянные, измученные, но всё ещё решительные — сражались уже не из чистого патриотизма, а потому что отступать было некуда. В августе за храбрость, хладнокровие и умение держать людей в строю в сложной обстановке он получил чин старшего лейтенанта. Солдаты относились к Джастину с симпатией. В части он считался человеком лёгким, весёлым, не держал дистанции и быстро встраивался в любые разговоры. Хотя не все скрывали зависть к его быстрому продвижению. В одной из операций был убит полковник Джек Дэллос, командовавший сводным батальоном, в составе которого действовал эскадрон Джастина. Вскоре выбыл и его заместитель. Капитаны остались без общего руководства, роты начали распадаться на отдельные группы, связь оборвалась, приказы перестали доходить. В этих условиях Калверли, не имея ни формального звания, ни полномочий, взял управление на себя. Он отдавал короткие, чёткие приказы, собирал рассыпавшиеся подразделения и удерживал людей от беспорядочного отхода. Формально это выходило за рамки устава, но именно его решимость и доверие сослуживцев позволили организовать отступление кавалерийских подразделений к станции Манассас, где южане собирали силы, и удержать позиции до подхода подкрепления. По прибытии в гарнизон солдаты, спасённые благодаря действиям Джастина, настойчиво рекомендовали его к повышению через рапорты и письма к командованию. Штаб оказался завален просьбами отметить его храбрость и инициативу. Спустя некоторое время его вызвали и присвоили звание. Вскоре после назначения его стали привлекать к рейдам по тылам и линиям коммуникаций противника. Со временем другие офицеры признали его способности, несмотря на молодость и недавнее повышение. Впрочем, в этом уже не было ничего необычного. Продвижение по службе всё чаще зависело от заслуг на поле боя, особенно на фоне тяжёлых потерь среди командного состава, который приходилось постоянно восполнять. Офицеров с реальным боевым опытом не хватало, и новых нередко выдвигали прямо на местах голосованием в ротах и батальонах. За редким исключением ветеранов мексиканской кампании, почти никто не имел за плечами серьёзной службы, и потому уверенность, характер и умение держать людей становились главным источником авторитета. Джастин не мог поверить, что это произошло именно с ним. Ему отвели место в штабе, но он почти не появлялся там. Большую часть времени он проводил с ротой, даже когда в этом не было необходимости. В штабе царили пустота и стерильная тишина, тогда как в казармах, несмотря на тесноту и усталый быт, он находил привычный порядок, движение и ту незримую связь с сослуживцами, которая хоть как-то удерживала его в реальности. С каждым днём, возвращаясь туда, он чувствовал, как эта связь слабеет и блекнет. Солдаты смотрели на него иначе, всё чаще их взгляд невольно задерживался на новых, чистых эполётах. Те узы, что ещё недавно казались прочными, незаметно истончались, оставляя его в одиночестве и резко выбивая из привычной колеи гула и веселья, крепких слов, пошлых шуток и хриплых прокуренных голосов парней в жёлто-сером. Сначала Джастин радовался повышению. В этом была простая мальчишеская гордость, упоение оказанным доверием, но со временем новая должность начала давить. Каждое утро, открывая глаза, он сталкивался с тяжёлой усталостью. Теперь у него были все удобства и отличная команда — та же, с которой ещё несколько месяцев назад он смеялся за картами и решал задачи, — но вместо радости приходили раздражение и тревога. Чтобы заглушить это, он снова начал пить. Сначала пил изредка, затем всё чаще, пока дни не растянулись в тяжёлые, мутные запои. В штаб-гостиной офицерского дома, где он обитал, бар оказался как раз под рукой. Ещё недавно, пока Юг не начал терять стратегическую инициативу, там охотно поднимали стаканы за каждую, пусть и малую, победу. Бар тогда напоминал ещё один боевой пост. Со временем его стали открывать всё реже, разве что на чей-нибудь день рождения, если только праздник не совпадал с очередным сражением. Алкоголь, прежде приносивший облегчение, оставлял после себя лишь горький привкус разочарования. Он знал, что в таком состоянии не может вести людей, но страх перед навалившейся ответственностью бил под дых, вышибая воздух. Джастин задыхался от липкого ужаса. Ему было страшно, и каждый день, проходя мимо военно-почтовой станции, он с болью смотрел, как в города отправляют списки убитых и раненых. Потом он поднимался в кабинет, садился в мягкое кресло и снова тянулся к бутылке, пытаясь заглушить мысли о новых газетных сводках — списках, где могли оказаться имена тех, с кем он ещё вчера шёл в бой. Формально его полномочия были ограничены. Джастин не решал стратегических задач и оставался в подчинении старших офицеров, однако к нему тянулись. Ему доверяли не за чин, а за то, что в критические минуты он не терял головы. Даже не обладая громким именем, Джастин постепенно стал якорем для своего подразделения благодаря личному примеру, смелости и умению беречь солдат. И потому среди них крепло простое, почти суеверное чувство, что если один из них сумел подняться до офицерского звания без взяток и связей, значит смелость и упорство рано или поздно будут замечены. Джастину не страшно было умереть. Отслужив этот год, он понял, что намного хуже собственной погибели — увидеть смерть других, слышать крики и всё равно идти дальше, перешагивая через тела, чтобы выбраться. Он с трудом представлял, что будет, если придётся увидеть смерть Кристофера, Нормана и остальных своих людей. И что станет с ним, если он однажды подведёт их. При одной мысли об этом его сковывали дикие головные боли, будто внутри черепа кто-то сыпал острые осколки и ежечасно взбалтывал их без всякой жалости. И всё же, ловя себя на этих колючих образах, Джастину хотелось громко смеяться. Смех служил ему шаткой опорой, но за ним уже копились слёзы, готовые прорваться наружу. Неуверенность в собственных силах изводила, и он принял единственное, как ему казалось, верное решение. Если ничего не выйдет, то пулю в лоб.

***

— Что мы имеем… Что мы имеем? — приговаривал майор Клиф Костерман, расхаживая по кабинету, скрипя сапогами по затёртому до черноты бревенчатому полу, что немыслимо раздражало Джастина. В кабинете майора, как всегда, стоял могильный холод. Клиф любил строить из себя спартанца, хотя сходства Джастин не видел никакого. Быстро возникшая привычка к причудам командира дала о себе знать лёгкой отрешённостью — ему-то какая разница? — Мы имеем неприглядную картину. Приходится признать, что, вопреки ожиданиям, операция не дала положительных результатов. Наши надежды не оправдались. «Очевидно, у нас слишком много оптимистов», — пронеслось в голове у Джастина. Он слегка озадаченно приподнял брови, но промолчал, вяло помешивая ложкой чай. Очередная возня в пограничных штатах — с её диверсиями, ночными налётами и вечной путаницей, где враг, а где свои, — не вызывала у него ни тревоги, ни интереса. Это была чужая территория, не имеющая отношения к его участку службы. Это, как-никак, не его ума дело. Пока брат нёс службу на побережье Мексиканского залива и оставался цел, Джастин не находил повода для тревоги. Но последние вести с Миссисипи, всё чаще приходившие обрывками и с запозданием, звучали уже иначе. Джефф писал, что, несмотря на потери, в западных округах Луизианы конфедераты всё ещё удерживают позиции, хотя с каждым днём это давалось всё труднее. Федеральные корабли перекрыли порты, пароходы с продовольствием и припасами едва прорывались через речные перекаты и обстрелы, гарнизоны в прибрежных городах держались на пределе, а леса и болота вокруг кишели партизанами, устраивавшими засады и вылазки. Потеря Нового Орлеана стала тяжёлым ударом по экономике и логистике. Порты и склады оружия перешли к противнику, а речная торговля — там, где её ещё удавалось удерживать — превратилась в рискованное предприятие, почти безнадёжное. Один неверный манёвр и корабль мог быть захвачен или потоплен в мутной воде под огнём федеральных кораблей. Каждое письмо Джеффа было неровным, будто написанным на ходу, между тревогой и упрямством. Он уверял, что с ним всё в порядке, что Луизиана держится, но строки постоянно выдавали напряжение, которое не удавалось скрыть ни бодростью фраз, ни осторожными шутками. Эта напряжённая ситуация медленно, но неотвратимо выбивала Джастина из колеи, подтачивая вымученную собранность; даже привычный штабной порядок, выстроенный вокруг полевых донесений и усталых лиц, внезапно показался хрупким и шатким. Мысли упрямо возвращались к брату, туда, где никакие приказы и расчёты уже не могли ничего гарантировать. С момента назначения на новую должность Джастин успел освоиться и наладить рабочие отношения с майором Костерманом, под чьим командованием служил, и с капитаном Мэйем. Все они состояли в одном эскадроне, и, как водилось, именно с ними Джастин проводил большую часть времени при исполнении. Но даже при такой слаженности и привычной совместной работе чувства настоящей близости с ними никогда не возникало. Клиф, при том что был сам по себе человеком спонтанным и жизнерадостным, как-то не располагал к этому своими показными манерами, неизменной белозубой улыбкой и простотой общения, которой напоминал, скорее, какого-то недалёкого бездаря-оборванца с фермы, чем офицера. Хотя Джастин знал, что Клиф происходил из вирджинской семьи военных старого порядка — таких людей обычно узнавали по одной лишь фамилии. Он видел, что при всей показушной простоте к этому человеку не так легко подобраться. Костерман словно отодвигал любого на расстояние, по крайней мере вытянутой руки, однако это не мешало ему то и дело устраивать небольшие посиделки, которые, по его убеждению, развеивали напряжённость последних месяцев. Капитан Оуэн Мэй был немногословен и сдержан, выступал только по делу, строго соблюдая устав и дисциплину. С ним у Джастина были ровные, деловые отношения, но по какой-то причине оба они чаще всего оказывались участниками подобных собраний. Клиф, не оставляя попыток увлечь своими изысканиями, зазывал к себе посоветоваться или просто потолковать на тему собственной гениальности. Джастин малодушно принимал эти приглашения, нехотя отвечал на его реплики, отпускал осторожные комментарии, а то и просто молчал, соглашаясь со всем, что тот говорил, так как желания спорить не возникало. В этот раз они находились в кабинете вдвоём, пока Оуэн отлучился по поручению. — …но у нас нет морального права опускать руки в самом начале пути, не так ли, Джастин? — тем временем распинался Клиф, зарывшись носом в толстые папки на столе. — Мы ещё прополоскаем кишки этим дикарям. Ну, ничего… Эти ублюдки получат своё. Калверли машинально кивнул, не вслушиваясь, занятый собственными мыслями. Печень ныла привычно, протяжно и уныло. Голова слегка кружилась, что не вызывало дискомфорта, просто ощущалось как данность. Спину сильно тянуло, и он то и дело ёрзал, пытаясь устроиться. В седле такого не бывало. Там тело знало опору и движение, а здесь было чужое, надоедливое сидение в мягких, неудобных креслах за столом. Клиф брезгливо поднял глаза на Джастина, скрючившегося в кресле. — Вы бы что-нибудь сделали со своим внешним видом, лейтенант, — покачав головой, проговорил он. — Прибыли сюда — на человека были похожи, а сейчас… Сколько вам лет, Калверли? Восемнадцать вроде. А выглядите на все тридцать. Бессознательно Джастин провёл ладонью по взъерошенным волосам, непозволительно отросшим за месяц беспробудного пьянства. Нарушение устава было явным, и жёсткий выговор казался делом времени. — А что мой внешний вид? — без интереса спросил он, заведомо зная ответ. — Сами не видите? — удивился Клиф, образцово расправляя плечи и выпрямляя спину. Джастин видел. Видел утром в зеркале, в отражении стаканов и окон. Глаза слезились, набрякали мешки под ними, рожа бледней, чем у покойника, губы искусаны и пожмяканы, как старая бумага. «Вымыл голову, побрился, так что выгляжу вполне сносно. И надо ещё посмотреть, чьи сапоги блестят сильней и чья пряжка на ремне начищена лучше. И кто посмеет заявить, что на моей форме хоть одна лишняя складка?» — уныло пронеслось в мыслях, но вместо этого он лишь подавленно опустил голову, делая вид, что раскаяние уже вступило в силу. — И вот ещё что, вам бы не мешало прекратить эти ночёвки в казарме. Они вас изматывают и расшатывают порядок, — наставнически добавил Клиф, смягчившись при виде понурого юноши. — Ночи в лагере не всегда спокойные, а вам по должности положен хоть какой-то отдых. Говорят, человек должен спать до рассвета, да кто бы это сказал нашему лагерю. В офицерской комнате вам будет куда сноснее, чем в этих промозглых казармах. Так что бросайте привычку жить то в кабинете, то среди солдат, лейтенант, и перебирайтесь наконец на своё место. Джастин опять кивнул, как заведённый болванчик, не отдавая себе отчёта, что повторяет одно и то же движение. Рука потянулась к внутреннему карману мундира, где он, почти не расставаясь, носил с собой фляжку с чем-нибудь покрепче. Эта глупая привычка возникла после назначения на должность. Особенно ощутимо хотелось выпить именно в такие моменты, когда Костерман по-братски кидался никому не нужными советами. Он одёрнул себя, хотя выглядело это, скорее, как нервное подёргивание. — Возьмите. Это отчёт за прошедший месяц, включая донесения с передовой, — Клиф, не отличавшийся особой наблюдательностью, всё же уловил его усталое, почти болезненное состояние и быстро вытащил из-под кипы бумаг плотно набитую папку, сверху подшитую медицинским отчётом о состоянии подчинённых. — Здесь вся необходимая для ориентирования в обстановке документация. Ознакомьтесь и передайте секретарю до следующего собрания. Клиф отхлебнул горячего чая намеренно громко, зная, как это бесит новоиспечённого приятеля. Джастин вздохнул и бегло пролистал полевое донесение. Скользил по строчкам без особого интереса. Рваный, прыгающий почерк вызывал раздражение, как очередное подтверждение их общей головной боли. «Относительно положения Первого полка под командованием генерал-лейтенанта Т. Джексона: Согласно последним донесениям, полк, направленный севернее в рамках отвлекающего манёвра, успешно достиг цели рейда: разрушение снабженческих путей, повреждение мостов и телеграфных линий, а также создание видимости угрозы федеральной столице. Противник, действуя быстро, начал преследование и оттеснил наши части к югу. В настоящее время подразделение находится в изоляции в лесистой местности между Манассасом и направлением на Вашингтон. Основные пути отхода перекрыты. Попытки пробиться к основным силам успеха не имели. Полк удерживает позицию, однако испытывает нехватку боеприпасов и продовольствия. Физическое состояние бойцов неудовлетворительное. Боевая устойчивость сохраняется благодаря офицерскому составу и личной инициативе. Дальнейшее сопротивление в текущих условиях ограничено. Рекомендуется рассмотреть возможность демонстративных действий с флангов для облегчения выхода подразделения. С уважением, Р. Х. Крейн подполковник штаба армии Северной Вирджинии». Джастин вышел из кабинета, будто не ногами шёл, а само пространство выталкивало его наружу, тёплое и душное от табака и старой бумаги. В пальцах покоилось смятое письмо, скомканное, как собственные мысли. Он даже не заметил, что сжал лист до треска суставов. И плевать, что его нужно было вернуть в отчёт. Рейд, задуманный как быстрый удар по коммуникациям, захлопнулся. Противник перекрыл дороги, срезал отход, загнал пехотный полк в лесистую полосу между Манассасом и дорогой на Вашингтон. Прижатые в ущелье, без фуража и с тающими запасами, они несколько дней сдерживали натиск федеральных частей, не имея ни возможности прорыва, ни реального пути назад. Линия постепенно замыкалась, превращаясь в ловушку. В таких случаях обычно бросали кавалерию, чтобы пробить коридор. И Джастин понимал, раз донесения пришли сюда, то выступать будут скоро. Кто-то из них. Он не помнил, как оказался в коридоре, поправил полевой портфель с документами и тяжело зашагал к выходу из штаба. Прошёл мимо ординарцев, мимо чей-то ругани, не замечая косых взглядов и приветствия. Внутри всё было сухо, как выжженная земля, а в голове свербела только одна мысль. Выпить. Что угодно, лишь бы заглушить этот гул за глазами и холод под рёбрами.

***

Десятого ноября Джастин, как обычно, напился вдрызг, направляясь на собрание. Луизиана трещала по швам. Федеральные войска закрепились на нижнем течении Миссисипи, отрезав Юг от главного порта и речного узла. Союз удерживал ключевые участки реки и опорные пункты, тогда как конфедераты отходили на запад и север штата. Батон-Руж оставался под федералами ещё с весны, и внутренние районы с каждым днём удерживались всё труднее. Несмотря на отдельные успехи, контроль над водными путями быстро утекал сквозь пальцы. После ожесточённых боёв на Бэйу Теш и у переправ в начале месяца стало ясно, что сил для возвращения штата у Конфедерации больше нет. Появления вражеских цветных полков, сформированных из местного населения, только подчёркивало, насколько глубоко враг укоренился в регионе. Южное сопротивление вырождалось в рейдовую и партизанскую войну. Отчаянную, но уже не способную изменить исход. Джастин не находил покоя. Мысли упорно возвращались к одному и тому же, к вопросу, почему не предпринимается ничего, что могло бы изменить положение в Луизиане. Штат был практически утрачен, но молчание штабов пугало сильнее любых дурных вестей. Неизвестность разъедала. Он всей душой хотел знать, что происходит. Джефф служил с пехотой в Порт‑Хадсоне, на севере штата. Их гарнизон всё ещё держался у Миссисипи под усиливающимся давлением янки; даже почта по-прежнему доходила. Письма добирались до него спустя недели пути, становясь для Джастина хрупким, драгоценным мостом к брату, а для Джеффа — запоздалой, но всё ещё живой нитью связи с внешним миром. Он старался поддерживать Джеффа, но с каждым письмом всё яснее видел, как тот меняется. Отрезанный от мира и окружённый постоянным напряжением, он постепенно замыкался в себе, словно пространство за стенами укреплений переставало существовать. Каждое новое послание было скупым и точным, но едва скрывало его подавленное состояние, с которым Джефф боролся наедине. Джастин ощущал, как расстояние между ними становится плотнее, как невидимый кулак оккупации сжимает брата и вместе с ним собственные нервы. На одном из очередных штабных собраний Джастин с горечью понял, что вести из Луизианы здесь почти никого не трогают. Разговоры быстро возвращались к вещам куда более близким и тревожным. К Ричмонду и направлению на Атланту, тем местам, где, как считали офицеры, сердце Конфедерации оставалось особенно уязвимым. Война всё явственнее стягивалась к этим точкам, и далёкий западный театр казался многим делом почти потерянным. Они — штаб кавалерии армии Северной Вирджинии, действующий в Вирджинии и Мэриленде. Мысли о Луизиане не должны были так нагло роиться в его голове, в этом не было ни оперативного смысла, ни задачи. Только личное. Но Джастин не мог остановить их, даже понимая всю бессмысленность переживаний. Где-то за линиями на картах, за аккуратно вычерченными стрелками и условными обозначениями, находился Джефф: в грязи, под огнём, в зоне, о которой здесь говорили вскользь или вообще не обращали внимания. А он сам оставался в безопасной неподвижности штаба, за сотни миль оттуда, бессильный что-либо изменить. И всё же должен был попытаться. Мысль о войне, о манёврах, столицах и расчётах вызывала у Джастина почти физическое отторжение. В этот момент ему было глубоко безразлично Правое Дело, судьба столиц и сама война. Важно было сделать всё возможное, чтобы вытащить Джеффа из этой мясорубки, пока ещё оставался хоть какой-то шанс. В центре комнаты для собраний стоял длинный стол, заваленный картами, циркулями и исписанными листами; на грубой бумаге чернели названия рек, переправ и железнодорожных узлов — Фредериксберг, Аквия-Крик, линии к Ричмонду. Вокруг него плотным кольцом стояли полковники кавалерийских полков и несколько бригадных командиров. Они склонялись над листами, перекладывали линейки, вполголоса спорили о дорогах, переправах и сроках. По краям держались штабные офицеры — кто стоя, кто присев на отодвинутые стулья. Джастин находился там же, в стороне от стола старших. Он сидел на жёстком табурете у стены, за спиной своего майора, с папкой на коленях и ощущением, что между ним и картами лежит не расстояние в несколько шагов, а вся страна. У окон и колонн топтались другие младшие офицеры. Они делали пометки, передавали бумаги к столу. Присутствующие, но не допущенные, нужные, но необязательные. Час тянулся мучительно долго. Костерман в который раз коротким жестом подозвал Джастина. — Калверли, — тихо, но твёрдо сказал он, — сравни эти отчёты. Совпадают ли цифры кавалерийских сводок с донесениями пехоты? Джастин склонился над бумагами, быстро перебирая числа и пометки. Краем глаза он поглядывал на карту Штатов, висевшую на стене. Старая, громоздкая, выцвевшая, в тяжёлой раме, она казалась окном в прошлое, которое ушло безвозвратно. Он нашёл побережье и устье Миссисипи, затем взгляд скользнул вверх по течению, к Порт-Хадсону. Джастин тяжело выдохнул, почувствовав, как внутри нарастает глухое, плохо управляемое напряжение. — Позвольте… а что с Луизианой? — не выдержал он, слегка отстраняясь, чтобы не дышать перегаром в сторону Костермана. Тот молча перелистнул лист донесения, будто вопрос был адресован не ему. — В каком смысле? — наконец, спросил Костерман, продолжая читать. — Разве мы останемся в тени, когда побережье занято? — Джастин бегло оглянулся, убедившись, что никто не слышит его сумасбродных умозаключений. — Если мы оставим всё как есть… штат просто задохнётся. Почему нельзя перебросить туда силы и помочь? Он говорил вполголоса, стараясь не нарушить обсуждений у главного стола, но удерживать интонацию и одновременно сохранять равновесие было непросто. Короткие фразы рвались, ноги подрагивали, дыхание колыхалось с каждым словом. Его слегка повело, тело дрогнуло, но майор, погружённый в бумаги, этого не заметил. — Наши войска и так растянуты до предела, — сухо ответил тот, не поднимая глаз от документов. — Часть соединений уже отправлена на юго-запад, но любое серьёзное усиление там — это риск обрушить позиции здесь. — Но это просто безумие, — Джастин изо всех сил сжал кулаки, чтобы не долбануть по стене от досады. — Если мы не окажем им помощь, то Луизиана станет штатом-призраком. Мы спустим им это с рук? Костерман на миг отозвался от чтения, задумчиво постучал карандашом по полям донесения. — Безумие — это пытаться сражаться на трёх фронтах, имея силы на полтора, — хрипло бросил он, наградив Джастина недовольным взглядом. — Луизиана сопротивляется, хоть стратегически изолирована. Мы проигрываем не бой, а логистику. С этим сейчас ничего не поделаешь. Джастин резко выдохнул. — Но там гибнут люди… Слова вырвались слишком громко. Он вовремя успел прикусить язык. Фраза так и осталась у него в горле. «Там умирает мой брат». У стола кто-то повернулся на шум, и Джастин сразу опустил голову, сжав папки так, что край бумаги хрустнул в пальцах. Клиф прищурился, медленно оглядывая его. — Луизиана важна, лейтенант. Но не ценой Вирджинии, — тихо добавил он. Раньше он был поглощён бумагами и обсуждениями, почти не замечая Джастина, но теперь взгляд задержался, и раздражение в нём стало почти явным. Даже на фоне общего шума штабной комнаты лейтенант бросался в глаза: бледное лицо, покрасневшие веки, скованная, неустойчивая стойка — всё выдавало его состояние. — Что за непорядок с вами, Калверли? — холодно процедил он. — Вы больны сегодня или снова недосыпаете, пропадая в лагере? Надеюсь, хотя бы там, а не в каком-нибудь трактире. — Просто поздно вернулся с проверок, сэр, — быстро проговорил Джастин, стараясь выглядеть уверенно, хотя мышцы подрагивали. — А по западному фронту… похоже, есть новые донесения, требующие внимания. — Но не нашего, — отрезал Костерман, резко выпрямившись в кресле, словно натянутая струна, готовая порваться с минуты на минуту. — Эта тема не обсуждается. — Но ведь… — Напомню, лейтенант, — сухо прервал Клиф, чуть постучав пальцем по карте Вирджинии. — Наш участок — здесь, как и все оперативные цели. Луизиана к нашему командованию отношения не имеет. Стол гудел негромкими голосами, карандаши скользили по карте, оставляя тонкие, уверенные линии. Джастин медленно выдохнул, стараясь собраться. От этого шума у него сводило челюсть. В этот момент дверь кабинета приоткрылась. Голоса у стола смолкли разом. Стюарт стремительно вошёл, и шпоры звонко зазвенели по каменному полу. Он подошёл к карте, не дожидаясь формальностей, и положил ладонь на разложенные донесения, склонившись над планом местности. Взгляд его коротко, оценивающе прошёлся по офицерам, и те инстинктивно выпрямились. — Господа, — произнёс он ровно, без официальной натянутости, будто продолжая уже начатый разговор, а не прерывая его, — докладывайте. Что у нас по переправам и передвижениям противника? Этого хватило, чтобы порядок восстановился сам собой. Никто больше не спорил поверх чужих слов, интонации стали размереннее, сдержаннее в его присутствии. Стюарт был моложе большинства генералов, высокий и подтянутый, с живой, уверенной осанкой. До тридцати оставались считанные месяцы, но держался он так, что его слушали без возражений. Джастин видел в нём человека, который не склонен оставаться в рамках готовых приказов. Он принимал решения по обстановке, перестраивая замысел на ходу, без всяких сомнений. Интуиция была для него таким же инструментом, как донесения, и это сильно раздражало штабных офицеров, привыкших к выверенной цепочке распоряжений. В кавалерии, где скорость решения часто определяла успех задания, такой способ работал лучше, и потому Джастин его уважал. Тёмные короткие волосы с ранней сединой на висках были чуть растрёпаны, аккуратно подстриженные усы подчёркивали резкость черт. Лицо оставалось подвижным и внимательным, а выражение менялось стремительно, не задерживаясь ни на одной эмоции. — Сэр, положение генерала Джексона остаётся затруднительным, — начал Костерман. — Первый полк задержан у линии обороны противника. Передовые отряды попали под сильный огонь артиллерии. Джексон с частью людей сумел отойти, но основная масса его сил оказалась в окружении. Джастин повернулся к нему, но Костерман уже продолжал, обращаясь к генералу: — Если они замкнут кольцо, полк будет полностью отрезан. Несколько офицеров наклонились ближе. — Верно, — кивнул Стюарт. — Отход нужно прикрыть, чтобы вывести людей. Однако без демонстрации манёвра противник распознает его слишком быстро. Джеб Стюарт молча смотрел на карту. Он опустился в кресло, но не расслабился, пальцы лежали на краю стола и время от времени медленно сжимались, перебирая край бумаги, точно это помогало ему держать мысль в фокусе. Один из капитанов, хмурый сдержанный человек среднего возраста с суровым лицом, обрамлённым короткой чёрной бородой, осторожно прочистил горло. — Тогда придётся вывести кавалерию вперёд, — заговорил он быстро. — Ложный штурм для отвлечения сил противника. Пусть они услышат движение, увидят колонны, примут это за подготовку удара. Джастин перевёл взгляд на говорившего — измождённого, с усталым лицом, очевидно давно не спавшего спокойно, — и вновь на генерала. Стюарт казался величественным, как живой миф, плоть от плоти Юга. Не было в нём злобы, не было фанатизма, только каменное, молчаливое решение идти до конца. Джастин не мог понять этой хладнокровности, умело скрытой за жаркой жестикуляцией, громким голосом, весёлым нравом. И всё же что-то в нём откликалось. Где-то глубоко внутри, горько и стыдливо, он ловил себя на мысли, что хотел бы быть таким же. Хотя бы иногда. Стюарт был полон энергии, смело бросался в бой, не боялся рисковать, постоянно находился при передовых частях и лично проверял позиции, даже вмешивался в детали разведки и передвижений, что было нетипичным для генералов. В нём жила уверенность, почти демонстративная, и та же лёгкость, с которой он ломал формальности, заставляла комнату незаметно смещаться вокруг него. Но Джастин не мог быть таким. Он весь кипел от лихорадочного нетерпения. Ему претили полумеры — он жаждал рубить с плеча, спорить до хрипоты, кричать о своей правде на весь мир. Верил, что знает, как надо — и оттого считал себя умнее других. Его кровь бурлила, требуя абсолютной правды и безупречных побед, не запятнанных кровью. Он искренне верил в свою исключительность — в то, что ему удастся перехитрить судьбу и выйти сухим из того кровавого шторма, что уже собирался над его головой. Генерал нёс каждую потерю молча. В отличие от него, у Джастина всё, что путает кишки, было снаружи — выплёскивалось словами, порывами, лихорадочным страхом и сомнениями. И всё же в самой глубине его существа ворочалось нечто большее, чем обычный ужас. То была едкая горечь, неутолимая жажда быть услышанным, понятым и наконец признанным. Он отчаянно хотел верить, что знает свой путь. Что он — другой. А пока же оставалось только ждать, стараясь не выдать, как дрожат руки. Он и сам видел, что нужно отойти и уплотнить линию ближе к Ричмонду и ключевым узлам сообщения. Джексон планировал сорвать работу железной дороги у Вашингтона, нарушить подвоз припасов к городу и отвлечь внимание от главных позиций у Ричмонда. Всё как по учебникам, — красиво, изящно, без прямого столкновения. Только вот на деле эти рейды оборачивались разбросанными по полям телами и упрямыми сводками о провалах. Злость вскипала в нём мерно и упорно. Зачем чертить стрелки на картах и множить иллюзии, разыгрывая партию на флангах, если в результате приходится хоронить тех, кто и не дожил до реального боя? Всё чаще ему мерещилось, что под прикрытием разговоров об отвлечении сил командование на самом деле пытается сделать невозможное. Задушить Вашингтон измором, перерезать подвоз продовольствия и боеприпасов, ослабить центральный гарнизон. Ради этого, как ему казалось, и проводились бесконечные вылазки: вызывающие, изнурительные, неоправданно рискованные. Никто не произносил подобных замыслов вслух, знали, что не в состоянии взять столицу Союза. Но чем сильнее накапливалась усталость и чем чаще он тянулся к бутылке, тем отчётливее эта картина складывалась у него в голове. Тратить силы на призрачные цели казалось ему безрассудством, особенно когда на кону стояла Луизиана. Не схема на карте и не строки в бумагах, а реальный штат, оставленный без поддержки. Там, вдали от этих штабных кулуаров, горели дома, гибли семьи, исчезала сама ткань Юга, за которую они, вроде бы, и воюют. Джастин был уверен, что лучше сосредоточиться на защите того, что ещё можно удержать, чем распылять людей ради тактического спектакля. Снова вспомнился Джефф, который сказал ему: «Если война нагрянет, боюсь, что наши шансы выиграть в ней ничтожны». Джастин беспокойно прикусил губу. Генерал неторопливо перекатывал в пальцах трубку, закинув ногу на ногу. Эта невозмутимость неизменно раздражала его и, напротив, успокаивала остальных. — Господа, — сказал Стюарт, обводя взглядом зал. — Используем резервные эскадроны. Подготовьте две роты и часть первой бригады. Пусть выдвинутся навстречу северным частям у дороги на Аквию. Он сделал паузу, взвешивая мысли, постучал пальцем по столу, разбивая несколько секунд тягостной тишины, и только после этого продолжил: — Усильте разведку. Первый полк отводим к Фредериксбергу. Выдвижение следующей ночью. Федералы услышат шум, заметят костры и решат, что мы стягиваем ударную группу под Аквию, к переправам на Потомаке. Кто-то кивнул, кто-то тихо возразил, сомневаясь в сроках выступления. Но все эти слова идеально ложились в заранее выстроенную схему — чёткую и почти безупречную. Джастин не выдержал, заговорил громко, толком не осознавая что делает. — Простите, генерал, — начал он, шагнув вперёд. — Лейтенант? Стюарт оторвался от бумаг, впервые за всё время заметив его присутствие. Он смотрел на Джастина в упор, внимательно, оценивающе, без малейшего раздражения, но и без интереса. Затем Стюарт скользнул вопросительным взглядом по Костерману, который до побелевших пальцев вцепился в подлокотник. — Если мы снова покажем колонны у Аквии, они могут ответить артиллерией. Люди Джексона только что из-под огня. Разве стоит снова рисковать ими ради демонстрации? — спросил Джастин. — Ваше имя? — Калверли, сэр. — Лейтенант Калверли, — бесцветно повторил тот. — Вы ошиблись в понимании задачи. Это не зрелище, а дымовая завеса. Прочие лейтенанты держались тенью позади старших. Они записывали, внимали, не вмешивались; учились, служили, как положено. На их фоне Джастин выглядел непозволительно заметным, почти навязчивым, казалось, само его присутствие нарушало установленный порядок. Его не приглашали к карте, он находился здесь по должности, а не по праву голоса. И этот голос не должен был звучать вовсе. Озадаченный Клиф неловко поёрзал. Джастину на миг почудилось, что тот сейчас его пнёт, слишком уж подчёркнуто медленными были движения, как верный признак сдерживаемого напряжения. — Но мы заплатим за неё кровью, — не унимался Джастин. — Кавалерия для того и существует, — равнодушно заметил генерал, не утруждая себя лишними объяснениями и не задерживаясь на очевидном. Понимая, что разговор начинает выходить из-под контроля, Костерман поспешил вмешаться, тщательно подбирая формулировки, чтобы не дать Джастину снова разразиться импульсивными замечаниями. — Если противник двинет разведку раньше, чем мы рассчитываем, — Костерман на секунду запнулся и сухо сглотнул, — они могут вскрыть манёвр до того, как колонны успеют отойти. — Пусть вскрывают, — спокойно ответил Стюарт. — Два эскадрона остаются на фланге. Один ведёт шум, второй держит переправы. Длинные пальцы скользнули по карте, отмечая карандашом проложенные дороги, задержались у устья ручья Аквия, впадающего в Потомак там, где причалы и переправа имели значение для снабжения Вашингтона и движения войск Союза. Джастин хорошо знал эти места — слишком часто ему приходилось здесь рисковать шкурой во время былых заданий. Местность, зажатая между разведкой и береговыми постами, была гиблой воронкой. Он знал, какой неподъёмной ценой здесь покупался каждый успех и как изматывала эта бесконечная работа под прицелом. Он напрягся, вслушиваясь в план и думая, что если действительно удастся укрепить ключевые позиции в Вирджинии, то появится возможность перебросить силы в Луизиану, не ослабляя фланги и не подвергая опасности столицу. Он искренне верил, что все усилия должны быть направлены туда, а не на мнимые цели, ослабляющие их. Джастин сжал кулаки, чуть заметно подался вперёд, стараясь сдержаться. Однако внутреннее напряжение не отпускало. Прокручивая в голове все эти диверсии и пустые атаки, он приходил к мысли, что они просто расходуют людей, не приближаясь ни на шаг к защите по-настоящему важных стратегических точек. «Мы мечемся между Атлантой и Ричмондом, как брошенный маятник, — мрачно думал он. — Это сбивает с толку солдат, подрывает веру в командование и сжигает наши запасы». Он не сразу понял, что уже не видит стол. Перед глазами возникла широкая, размятая копытами дорога, исколотая ядрами, а рядом поля, разрезанные окопами и блиндажами. И лошади, валящиеся на бок раньше, чем всадники успевали понять, что произошло. Он заставил себя выбросить непрошенное видение из головы, но реальность казалась не лучше. — Срывать резервы с линий обороны не будем, а соберём здесь, — тем временем добавил Джеб. — Если удержим их внимание на переправе, Джексон получит время. К утру он будет уже на дороге к Фредериксбергу. В мутном, пропитанном алкоголем сознании Джастина вспыхнуло возмущение. Он резко вдохнул, чувствуя, как гнев сжимает грудь. — Они не клюнут. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Костерман закрыл глаза на долю секунды. Стюарт медленно выпрямился и теперь уже с интересом посмотрел на него. Слова повисли в воздухе, как тлеющий заряд. Присутствующие в изумлении уставились на Джастина. Костерман бросил на него короткий предостерегающий взгляд и едва заметно качнул головой. Несколько офицеров демонстративно фыркнули. Кто-то неловко кашлянул. Капитан Мэй отодвинулся от стола, дистанцируясь от спора и старательно делая вид, что ничего не слышит. — Что опять, лейтенант? — голос Джеба встряхнул комнату. Джастин мотнул головой. — Они не клюнут, — повторил он уже громче. — Они подведут батареи. Ближе, чем вы рассчитываете. — И на чём основано это предположение? Джастин коротко выдохнул. На дороге, где к утру не осталось ни строя, ни порядка, ни одного живого. На криках, которые заглушал грохот вражеских орудий. На том, как быстро план превращается в мясо, истекая кровью очередного героя. — Потому что это очевидно, — вместо этого, сказал он жёстче, чем следовало. — Мы показываем им цель. Они бьют по цели. Майор Костерман подался вперёд, собираясь его одёрнуть, но не успел. Стюарт смотрел на Джастина внимательно и пугающе спокойно. — Война редко следует очевидности, — развёл руками он, без особого раздражения или злобы. — Зато артиллерия — следует, — уверенно бросил Джастин. — Вы знаете, кто стоит на тех холмах. Эллингтон. Теперь это уже было не возражение, а настоящий вызов. Джастин шагнул вперёд, пожалуй, слишком резко, чтобы скрыть нетрезвое пошатывание. Бумага в его руке дрожала, по комнате пополз тягучий запах виски. Ещё до того как он успел выдохнуть, в его голосе прорвалось обвинение: — Эти марши туда и обратно, фальшивые угрозы, демонстрации, костры, сигналы… Мы изматываем людей. Эти вылазки истощили нас. Он перевёл дыхание, но остановиться уже не мог. — Люди гибнут в этих рейдах, не доходя до настоящего боя. А в это время мы теряем штаты — по-настоящему, один за другим. Реки уходят, порты потеряны, территории выходят из-под контроля… и всё ради того, чтобы пугать янки тенями? Голос сорвался, он запнулся, понимая, что зашёл слишком далеко, но отступать было уже нельзя. Сказанное тянуло за собой продолжение, и мысль должна была быть высказана. — Если бы у нас была возможность… — с усилием продолжил он. — Если бы хоть часть сил можно было направить туда, где ещё можно что-то спасти. А мы топчемся под Вашингтоном. Будто бы это не бесполезно. Стюарт ответил едва уловимым кивком, будто делая внутреннюю пометку, но продолжал хранить молчание, с неизменным каменным спокойствием наблюдая за притихшими офицерами. Спустя мгновение до Джастина дошло, что он в гневе стоит почти вплотную у стола старших, руки сложены на груди, дыхание тяжёлое, а гнев с трудом поддаётся контролю. Ноги предательски подкосились. Он едва удержался, отшатнувшись, и, ожидая жёсткого выговора, замолчал, стараясь успокоить дыхание и мысленно попрощаться с белым светом. — Лейтенант Калверли, — промолвил Стюарт. Имя прозвучало оглушительно, как выстрел. — Вам позволено говорить, когда вас спрашивают. Вы сейчас не в винной лавке и не на кухне, а в штабе кавалерии армии Северной Вирджинии. Он выпрямился, и в этом движении была не угроза, а какая-то усталая тяжесть. Движения оставались точными, выверенными, и Джастин невольно задавался вопросом, откуда в нём берётся столько сил и терпения. — Мы удерживаем внимание противника, дабы не потерять то, что ещё можно удержать, — продолжил он, глядя на Джастина не мигая. — Не из-за стремления к столице, а потому, что война требует расчёта, а не личных представлений о славе и победе. Теперь можете говорить. — Манёвр не всегда оправдывает себя, — коротко ответил Джастин, боясь сделать лишний вдох. — Мы теряем людей и время. Риск чрезмерен, а выгода не всегда соразмерна понесённым потерям. — Вам не приходило в голову, — с лёгкой насмешкой произнёс Стюарт, — что вопросы общей диспозиции выходят за пределы вашей компетенции? Вы младший офицер. Ваше дело исполнять приказы, а не взвешивать стратегию. Сердце билось в истерике. Стыд жёг шею и щеки. Мысли сбивались, и вместе с ними рушилось недавнее чувство собственной правоты. Каждая фраза генерала ложилась как удар, не оставляя места для оправданий. — Калверли, — протянул Джеб, прищурившись. — Ваше имя мне известно. Видел несколько раз в рапорте. Судя по всему, летняя кампания внушила вам избыточную уверенность в собственных суждениях. Должен вас разочаровать, подобная самоуверенность граничит с глупостью. Джастин теребил край своей несвежей рубахи, только сейчас осознав, что явился на штабное собрание в неприглядном виде — непозволительная наглость. С ужасом соображал краем ещё трезвого сознания, что вступать в спор с генералом было не просто рискованно, а откровенно безрассудно. Он отогнал смятение и, сдерживая растущее беспокойство, ответил уверенно: — И всё же я считаю, что фронт растянут, снабжение трещит по швам. Мы изматываем людей на показных манёврах у Вашингтона, а толку почти нет. Он сделал паузу, переводя дыхание, и с неожиданным для себя облегчением отметил, что его слушают. Будь на месте Стюарта кто-то другой, Джастину давно бы пришлось поплатиться за такую дерзость, но Стюарт, с его неформальным взглядом на порядок и странной терпимостью к чужой прямоте, позволял ему говорить и даже спорить. Джастин понимал, что эта свобода слова висит на тонкой нити его настроения и в любой момент может оборваться, превратившись в уставную петлю. Но при всём этом трепете он не мог упустить случая. — Разумнее было бы сократить линию и сосредоточить силы ближе к Ричмонду, — продолжил он уже тише, с предельной серьезностью. — Укрепить подступы, занять выгодные позиции. Так мы могли бы удерживаться меньшими силами и, возможно, высвободить резервы там, где положение действительно сложное. Он резко умолк, словно собирался добавить ещё что-то, но в последний миг удержался. О Луизиане он упоминать не собирался, хотя мысли всё равно упирались именно в неё, не отпуская и не давая сосредоточиться ни на чём другом. Стюарт — не Костерман, поэтому его откровенность заканчивалась на этом. Джеб точно не стал бы вникать, почему Джастин с такой одержимостью следит за чужим фронтом, а не за собственным. Снова воцарилось молчание. Джастин старался дышать ровно, а дрожащие руки спрятал за спину. Его прошиб липкий пот, и что-то твёрдое и решительное внутри начало ломаться. Костерман, сидевший рядом, коротко и тихо выдохнул. Джеб неспешно приблизился. Джастин рефлекторно выпрямился, застыв, как под ударом. — Вы, должно быть, забылись или спутали военный совет с питейным заведением, — процедил он, неотрывно глядя на Джастина взглядом своих серых глаз, твёрдым, как старое железо. — Впредь потрудитесь помнить, где находитесь. Кто‑то криво усмехнулся, кто‑то отвернулся с откровенным пренебрежением. Он был ниже Джастина почти на голову, но держался так, что это не имело значения, казался выше, сильнее, неизбежнее. Как если бы за его спиной стояли не стены штаба, а вся армия Конфедерации. В Джастине одновременно взыграли гордость, упрямство и остаточное, дурное возбуждение в крови. Он поднял с пыльного пола свой голос и заговорил: — Я готов понести взыскание. — Зачем? — нахмурился тот. Это не было раздражением или спором, скорее просто принятие сказанного к сведению. — Ведь вы, лейтенант Калверли, видите войну шире, чем командование. Похоже, у вас есть опыт, который заставляет вас сомневаться в решениях старших. Джастин уже готов был что-то сказать, чтобы отступить, возразить или хотя бы извиниться, но Джеб поднял ладонь, обрывая его на полуслове, и продолжил, не повышая тона: — Позвольте прояснить, раз уж озарение к вам не спешит, лейтенант Калверли. Смысл этих рейдов не в захвате земли, а в том, чтобы связать противника, сбить его с расчёта, заставить метаться. Вы склонны считать это бесполезной суетой, но, признаться, лучшего случая проверить вашу теорию на практике может и не представиться. Клиф побледнел и удивлённо приоткрыл рот. Стюарт же неожиданно исказил губы в узкой, неуместной и потому особенно тревожной улыбке, затем повернулся к Костерману. — Ваш батальон пойдёт вперёд и прикроет отход Джексона. Лейтенант Калверли выступает с вами. Он склонил голову, продолжая слегка улыбаться, но в этой улыбке не было ни капли радости. Его слова обрушились на Джастина, как холодный ливень. Он остолбенел. Гнев в груди ещё полыхал, но рядом с ним уже вцепился в горло стыд. Он осознал, что перегнул: не просто дерзил, а выставил себя глупцом перед старшими офицерами, и хуже того — перед бригадным генералом кавалерии. Глаза метнулись в сторону, ища хоть какую-то точку опоры — стол, карту, спинку кресла, кувшин с водой. Руки сжались в кулаки. Ему было неловко за сказанное, за пьяную горячку, за крикливую самоуверенность. Он протяжно выдохнул, как будто сбрасывая с себя всё накопившееся. — Моя дерзость недопустима, сэр, — пробормотал Джастин. — Приношу свои извинения. И угнетённо замолк. В комнате воцарилась свинцова тишина, точно ядро артиллерийского орудия. Лишь хрипловатое дыхание выдавало его внутренний надлом. — Впредь думайте, прежде чем врываться в разговор с пьянью на языке и лозунгами вместо понимания, — негромко сказал Стюарт. — Война — не сцена. Здесь не аплодируют за смелость. Он отступил на шаг. Его тон звучал, как нож по стеклу. — Сэр, я… — Джастин осёкся; в голове пронёсся ураган, сметая все мысли. Ему вдруг показалось, что сегодня он сам вынес себе приговор. — Так точно! — сдавленно отчеканил он, вытянувшись так, что позвоночник, казалось, вот-вот прорежет грудь. — Объясните, с какой стати вы явились на совет в таком виде, — спросил Стюарт с заметной отстранённостью. — Вам известно, что за подобное отношение к службе полагается взыскание? — Известно. Прошу прощения, подобного не повторится. — Надеюсь, — сказал тот, потирая подбородок. — Ответственность за результат лежит перед генералом Ли. И если мы сорвём отход Джексона, объяснять придётся не только мне. Он одарил Джастина колким недовольством, коротко оглядев с ног до головы. — Действуйте так, чтобы объяснений не понадобилось. А в следующий раз, когда вам вздумается учить кого-то войне, убедитесь, что вы хотя бы протрезвели. — Считаете меня безрассудным? — Джастин дрогнул, представив, во что именно ввязался. — Сэр, если они откроют огонь до развёртывания, наша колонна попадёт под удар и… — Риск здесь неизбежен. Потери будут в любом случае, — закончил за него Стюарт и с сомнением взглянул на застывшего Костермана. — Кто сказал, что будет легко? У вас всё в порядке с головой, но нет ни терпения, ни меры. Обратившись к Клифу, он добавил: — Майор, готовьте людей. Завтра выступаете. Командование за вами. Генерал Джексон будет уведомлён о вашем прибытии. Не смею более задерживать, господа.

***

Вечер этого дня принёс Джастину очередную головную боль, вызванную не только тяжёлым похмельем, но и ворохом бумаг, застилавших пол, стол, диван и даже кровать. Его комната превратилась в непроходимую баррикаду из штабных макетов, стратегий, тактических карт и черновиков планов. Пока он разбирался в документах, в голове набатом гудел колокол. Если ещё недавно апатия ласково гладила его по темени и удерживала от лишних мыслей, то теперь на смену ей пришли растерянность и глухой, животный страх. Всего несколько часов назад он был до последнего уверен в своей правоте, а теперь же всё отчётливее понимал, что допустил роковую ошибку, решившись оспаривать стратегию. Стюарт не был суров, никогда не казался Джастину ни садистом, ни тираном. Сегодня он впервые всмотрелся в это лицо и увидел не гнев, а застывшую, безличную пустоту. Для него исход сражений был вопросом опыта, а не догадок. Выслушав гневную тираду нетрезвого лейтенанта, он без труда мог отстранить его, но не стал прибегать к формальностям, не устроил показательной кары. Просто отправил в арьергард, прикрывать отход в гнилом проломе южного фланга, где, как ожидалось, вскоре должен был прийти удар янки. Джастин понимал, что в этом не было ничего необычного. Такими приказами война дышала каждый день. Одни закрывали дыры, пока основные силы уходили. Туда же направлялись и другие младшие офицеры, такие же взводные, и сотни людей, не имевших ни малейшего отношения к тому, что он спьяну позволил себе лишнее. Сказал вслух то, что следовало держать при себе — и совершил это в присутствии человека, в чьём кодексе не было места для опрометчивости. Он поступил как обеспокоенный брат, а не как офицер на войне. Пропил спокойствие и здравомыслие, потерял возможность выйти из ситуации с меньшим ущербом. Нужно было извиниться и замолчать. Сейчас он с трудом находил оправдание вспыхнувшей в тот миг горячности, пытаясь понять, что именно довело его до этой вспышки. Несмотря на свою глупость, он был уверен, что Джеб Стюарт отправил его на это задание не из личной обиды или неприязни. Не для того, чтобы сбить с него спесь, выбить бахвальство, показать цену наглости. Это была не ярость и не наказание, а просто расчёт. Генерал не мстил и не воспитывал, он делал то, что делал всегда — отправлял людей туда, где они были нужны. Пусть даже на смерть. Если осмелился возразить — будь готов подтвердить свою правоту на передовой. Таков был порядок. Без эмоций и сожалений. В голове гудело. Он не мог понять, на кого злится сильнее — на себя, на судьбу или на весь этот штабной фарс. Пьяная дерзость, ставшая ловушкой, теперь оборачивалась смертельной опасностью для него и для тех, кто ему доверял. Внутри поднималась пустота, та самая, что обычно предшествует страху. Но вместо страха было только тупое, свинцовое отчаяние. Вся его гордость лежала в пыли штабного ковра, и на ней топтался весь этот приказ. По-настоящему страшно стало, когда он подумал, как легко в такой обстановке сойти с ума, особенно с его шатким душевным состоянием. В стойкости солдат он не сомневался. Собственную найти не мог. «Господи, да как он вообще меня выслушал и не прибил на месте?» — тоскливо думал Джастин, глядя на вечернее построение. Кристофер Гейт, замерев, как набитый опилками солдатик, остекленевшими глазами смотрел на него и не решался что-то сказать, видимо, тщательно подбирая слова утешения. — Покури — легче станет, — Норман Ллойд, шагая вдоль скамейки, вытащил из-за пазухи сигарету и сунул её Джастину. Сломав две спички, от третьей он всё же закурил; глубоко затянувшись, зашёлся матерной тирадой неизвестно в чей адрес. Крис недоверчиво покосился на стоящих неподалёку солдат другой части, но те были увлечены каким-то весёлым разговором, и на фоне их занимательной беседы истерика, к счастью, осталась незамеченной. — Чёрт… чёрт… — продолжал восклицать Джастин, раскачиваясь на скамейке. — Я смертельно болен! Отрежьте мне голову и зарядите в пушку. Я такой дурак! Просто идиот. — Лейтенант, — хмыкнул Норман, подкуривая свою сигарету, и только трясущиеся руки выдавали волнение. — Тогда мы поставим твоё тело в траншее. Пусть янки думают, что это чучело нас охраняет. Сейчас один твой вид заставит их обмараться. А без головы — вообще образцово, да, Криси? Крис раздражённо поиграл желваками на скулах и, проигнорировав шутку, обратился к Джастину: — Джей, успокойся. Если твоя так называемая болезнь неизлечима, так давай бороться с непосредственной причиной смерти. Рядом послышались команды: «Налево! Шагом марш!». Джастин узнал голос сержанта. Занятия снова залезли в личное время. Это допускалось накануне боя. Завтра батальон выдвинется с дружной головной болью от недосыпа. Радовало, что ему удалось вырвать из строя друзей, без поддержки которых он бы наверняка тронулся умом. Топот ног раздался совсем близко. Джастин поднял больные глаза на марширующих мимо и отрешённо подумал, что им, наверное, уже охота покурить или отлить, а всё, что могло бы называться личным временем, пущено прахом. Мысль о грядущем кровопролитии ударила в грудь, как сапог. Он резко выдохнул, отшвырнул недокуренную сигарету и закрыл лицо ладонями. — Как? Как я могу бороться, Кристофер, если ощущаю себя трупом? — прогундосил он. — Моя несчастная голова не прощает такого тотального насилия. Я не в порядке. Совсем. Сорвался, как тупой мальчишка. Калверли повернул к ним лицо — бледное от усталости, синее от холода; глаза, неестественно расширенные страхом и тоской, смотрели мутно и тяжело. — Техасцы не отступают, — сухо бросил Крис, скрипнув зубами. — Так соберись, будь ты неладен. Сделай дело. Покажи, что мы делаем с уроженцами севера. Джастин сам себе удивился. Всю силу воли пришлось собрать, чтобы не растянуть рот в слюнявой, идиотской улыбке, которая рвалась наружу. Он знал, что Крису и Норману тоже придётся худо, но им неведомо это мрачное чувство, когда страх бьёт через край и входит в душу вместе с командой, способной из-за одного неверного слова привести людей к гибели. На нём была колоссальная ответственность. И его первый долг, самый трудный из возможных, — спасти как можно больше жизней. — Я схожу с ума… Что мне делать? — сдавленно пробормотал Джастин, наблюдая, как солдаты уводят лошадей в стойла. — Дело дрянь, джентльмены, — процедил Норман, хрустнув суставами пальцев. — Наверное, нам всем нужно отправиться спать. Джастин, иди-ка лучше приляг. Никто тебя не винит. Рано или поздно они бы отправили кого-то прикрывать отступление Джексона, и псу понятно. Даже при другом раскладе это могли бы быть мы. Какая уже разница, кому идти туда, если это неизбежно? Норман коротко попращался и направился обратно на плац, а Крис замешкался, оставшись рядом. — Не изводи себя, — сказал он, голосом ровным и спокойным, почти бесстрастным. — Не первый раз нам через такое проходить. Я бы и в худшее место пошёл, если ты ведёшь. Не иначе. — Спасибо, Крис, — ответил Джастин, и это, должно быть, звучало жалко, как будто у него вытек весь хребет. — Я не хочу вас подвести. — Норман прав. Сегодня наша очередь. Всё просто, — ровно и устало добавил Крис, принимая это как данность. Джастин напряжённо провёл ладонью по лицу, надавливая на глаза. Он ощущал себя бесплодным и мёртвым, но Крис вызывал в груди что-то горячее и живое, заставляя шевелиться и дышать. Иногда Джастин думал, что Крису это нравится: быть его последней надеждой, его крепчайшей опорой. Нравится оказывать влияние на него. В основе Джастина лежит чувство долга и вины, и если его поколебать, то всё рухнет. И Крис никогда не стал бы этого делать сознательно, потому что слишком хорошо понимал, на чём он держится. Казалось, что прошли долгие годы с тех пор, как Крис дразнил Джастина, испытывал на прочность, изводил шутками и подстрекал к опасным авантюрам, проявлял упрямство или неуместный сарказм. Они устали. А ещё Крис начал по-настоящему уважать Джастина. Он это чувствовал. Джастин смотрел на него, признаваясь себе, что ради общего блага позаботился о том, чтобы Крис был подготовлен лучше остальных. Он был сильнее прочих, смелее и уравновешеннее; грубая поверхность скрывала под собой прочную структуру, почти непробиваемую силу духа. В нём соединялись острый ум и опасное любопытство. Иногда Джастину казалось, что прошлое не имеет над ним власти, словно он каждый день начинал заново, готовый к действию, без сожаления и страха. Крис подошёл ближе, спина прямая, взгляд твёрдый. Джастин отдал бы многое, чтобы позаимствовать хотя бы часть этой уверенности и холодного самообладания, но понимал, что лучше, если она останется у него. С такими качествами Крис всегда находил способ выжить. Гейт вздохнул, сделал паузу и, собрав мысли, произнёс: — Я тебе доверяю. И наши парни тоже. Просто помни об этом в моменты сомнения. В этом измученном пространстве, где Джастин скользил и падал всё дальше, он был измотан как никогда. В расфокусированном зрении фигура друга расплывается. Он кажется не физическим существом, а паром, колеблющимся перед глазами. Джастин коротко кивает. Несколько часов прошло после разговора, а он всё ещё сидел за документами. Перечёркивая очередной неудачный манёвр, вяло думал: «Пить надо бросать в срочном порядке. Если выживу, конечно». Вновь прочерк неправильно высчитанных координат, смятая бумага полетела на усеянный подобным хламом пол. Джастин, тяжело вздохнув, достал другую карту. — А если здесь? — предложил Костерман, впервые за долгое время нарушив тишину. Он держал бутылку под мышкой, и в его голосе звучал странный, почти деловой азарт. — Подножие холма Гвен. Отсюда открываются северные подходы. Можно держать наблюдение за дорогами и передвижением федералов, подавать сигналы основным силам. Место удобное для временного лагеря. Джастин задумался, примеряя местность к их планам. — Слишком близко, — глухо заметил он, всматриваясь в бумагу. — Это будет прямо у них под боком. — В этом и расчёт, — Костерман кивнул. — Разобьёмся открыто, так, чтобы они нас видели и держали под наблюдением. Пусть стянут сюда силы, займут внимание, потеряют время на нас. А тем временем люди Джексона уйдут по маршруту. Потом сразу снимаемся и следуем за ними. — Пожалуй… так и есть, — тихо отозвался Джастин, не поднимая глаз от карты. — Мы сможем их удержать, если подойдут? Совесть неприятным комом застряла в горле. Ему было стыдно за свою несдержанность. — Оуэн со своей ротой пусть займёт восточный склон, — быстро объяснил Клиф, указывая на точку на карте. — Ему проще держать наблюдение за нижней дорогой. Уэбб прикроет западный выход из долины — там у них самое узкое место. Мы с тобой здесь, у подножия, ближе к ущелью и переправе. И если янки действительно начнут стягиваться, мы не ждём, пока нас сомкнут. Снимаемся сразу, как только основная группа Джексона уйдёт, пока они не перекрыли выходы. Уже в предрассветных сумерках Джастин ещё раз проверил все пути отступления и всё вроде бы было выполнено до мельчайших деталей. Он прекрасно понимал, что перед ним классическая оперативная тактика: когда время и ресурсы на исходе, частью сил жертвуют сознательно, чтобы остальная, более крупная группа получила шанс вырваться из кольца. Понимал, но ему до одурения не хотелось отправляться на поле боя в качестве заслона — не чтобы победить, а чтобы умереть вовремя. Бесславно, тихо, как от старого ранения, которое внезапно добило в постели. Он ощущал себя пешкой в чужой партии, которую в любой момент могли смахнуть с доски ради чьего-то большего хода. И именно эта прозрачность роли, эта неприкрытая обречённость выводила из себя сильнее всего. Хотелось разбить что-то тяжёлое. Головоломкой оставался неприступный командир янки, капитан артиллерийской батареи при Потомакской армии — Александр Эллингтон, получивший мрачную славу беспощадного офицера, не щадившего ни людей, ни ресурсов ради поставленной цели. Эллингтон активно участвовал в обеспечении безопасности Вашингтона, оказывая артиллерийскую поддержку в преследовании отступающих частей Конфедерации и ликвидируя диверсантов, пытавшихся нарушить оборону и коммуникации. Именно его действия стали решающим фактором в окружении остатков соединений Джексона. Джастин помнил этого человека слишком хорошо. Летом они оказались в тылу северян, в нескольких днях марша от Вашингтона. Тогда, на одной из вылазок, ему чудом довелось пережить атаку Эллингтона. Он видел его с самого начала. Видел не раз и не два на том же участке фронта, где война застряла почти с первых дней и не сдвинулась ни на шаг. Иногда вдалеке, иногда сквозь дым и разрывы, через стекло подзорной трубы. Силуэт у батареи, отдающий команды так спокойно, будто вокруг не было хаоса, а заранее просчитанная схема. Он не столько вёл войну, сколько обслуживал её как отточенное ремесло. И делал это чертовски хорошо, безошибочно. Джастин с командой пытался прикрыть отступление, когда внезапно налетел страшный вал огня. Эллингтон точно знал, как выжать максимум из своих батарей, буквально выдавив их с позиций. Их тогда прижало всерьёз. Они уцелели, и, хотя потери были тяжёлыми, Джастин и его люди сумели уйти к станции Манассас до того, как кольцо сомкнулось. Сражение закончилось тяжёлым поражением для Союза, но артиллерийский огонь и упорство Эллингтона, независимо от исхода боя, оставили след в памяти. Для Джастина этот день стал переломным: его выдержка и отвага не прошли незамеченными, и вскоре последовало повышение. Только Джастин прекрасно знал, что это было просто везение. Его звезда загорелась благодаря тому, кто не боялся смотреть в лицо угрозе и действовать. Жестокость капитана, его безжалостная решимость в тот день собрали его самого в одно целое, не позволив распасться под огнём. Страх тогда не парализовал, а сжал его, как тиски, и заставил держаться линии до последнего шага, пока люди не вышли из-под удара. И всё же теперь Джастин не мог избавиться от мысли, что своим званием он обязан именно Эллингтону. Их встреча была недолгой, но она оставила неизгладимое впечатление. Пусть в тот день северяне отступили, капитан-янки действовал без малейшего колебания — расчётливо и чётко, вкладывая страшный смысл в каждый выстрел. Прямота Эллингтона была жестокая, лишённая терпимости к хитростям и манёврам, столь привычным конфедератам, и вызывала у Джастина почти невольное восхищение. Он сам утомился от бесконечных ударов по тылам, которые порой спасали положение, но оставляли после себя ощущение потраченного впустую времени. Эллингтон действовал в открытую, не пряча намерений. В этом была сила, которая для Джастина почти олицетворяла настоящую войну, без уловок, без той вязкой лжи манёвров, только прямое столкновение до конца. Он понимал, что встреча с таким противником не сулит ни ему, ни его людям ничего хорошего. И всё же мысль о том, чтобы добраться до него — неважно как, хоть ценой жизни — упорно возвращалась. В идеале взять живым и доставить в штаб, хотя сам этот замысел уже отдавал чем-то почти нездоровым. Он невесело усмехнулся своим наивным мечтам. Дойти до цели ему не суждено, но потрепать Эллингтону нервы перед концом он, пожалуй, успеет. В этом он не сомневался. Костерман давно ушёл к себе, а Джастин, измученный бессонницей, пытался заставить себя успокоиться. Выступление должно было дать людям передышку и вывести их из-под удара, но какой ценой, и сколько при этом ляжет, прикрывая чужое спасение? Этот конфликт между необходимостью и ощущением внутренней нечестности был ядром его душевной боли. Джастин не мог отделаться от мерзкого чувства, что именно он подвёл батальон под удар. Его слова стали отправной точкой. Чужие судьбы будто легли на весы, и чаша, которую он сам нечаянно подтолкнул, начала опрокидываться. Никто не упрекал его, ведь приказ шёл сверху, но именно он повлиял на ход обсуждения, задал тон, с которого всё началось. За жизнь всегда приходилось платить смертью, но отказаться от задуманного он не мог. Он должен был уцелеть. Его брат нуждался в нём. А сам он — в искуплении.