Две войны

Где звон по павшим на полях сражений? Лишь рев артиллерийских канонад Да заикающийся треск ружейный Над ними «Отче наш» проговорят. Ни панихид, ни траурных обрядов, Ни плача, ни молитв у алтаря, Вокруг ревет безумный хор снарядов И горн зовет в печальные края. Их скорбный путь свеча не озарит — Лишь засияет в душах на крови Святой огонь прощанья и любви. Их саван — бледность девичьих ланит, А гробовой цветок — печальный взор. И каждый вечер — шорох черных штор. Wilfred Owen «Anthem for Doomed Youth» Джастин возился с эполетами, которые, как всегда, отвалились и никак не хотели прикрепляться обратно к мундиру. Эполеты были уставными, но тяжёлыми и громоздкими. Они часто терялись, и на этот раз Джастин чуть не лишился их, но как раз вовремя заметил, что крепление соскользнуло. Зло выругавшись, он отбросил мундир подальше и опустился на стул, устало прикрыв глаза. Вторые сутки они не могли пробиться. Кавалерия застряла, не в силах вывести за линию фронта злосчастный полк, и каждый час только прибивал людей к земле ещё глубже. От отчаяния Джастин начал срываться на солдат, не сдерживая языка, и клял на чём свет стоит генерала Джексона и подполковника Крейна, искренне не понимая, как те ещё удерживают управление и сохраняют людей в строю. Джексон не был на передовой, он оставался в тыловом командном пункте, где через связных координировал отход и пытался собрать разрозненные части, но даже с подоспевшей кавалерией положение менялось с трудом и слишком медленно, чтобы это что-то решало. За очередной срыв дисциплины Костерман наградил его выговором. За несколько дней боёв майор осунулся и постарел, словно прожил лишнее десятилетие: сгорбленный, сухой, с лицом, налитым тёмной кровью усталости. Глаза были красны от лопнувших сосудов, давление хватало его внезапно и не к месту. Нервное истощение медленно подтачивало волю — Клиф всё чаще ошибался, упуская возможности пробиться к железной дороге. Прежний пыл выгорел, и он ходил тенью самого себя, не решаясь командовать так жёстко, как того требовала ситуация. Джастин злился на него всё сильнее. «Если бы я командовал, — с сухой, почти холодной досадой думал Джастин, машинально поправляя форму по привычке, вбитой уставом, — мы бы не позволили им сомкнуться. Теперь поздно искать дорогу. Они уже держат высоты и перекрыли выходы. Остаётся только прорыв или то, что они сами оставят нам как лазейку. Зря мы вообще стали тут». Он сам оборвал мысль и хмыкнул. В идеально вычищенном мундире на тот свет не уходят. — Калверли, чего расселся?! — в палатку ворвался Клиф, злой как дьявол. — Я тебя обыскался. Мэй ждёт. У нас, чёрт возьми, движение. Они выходят к равнине, а ты сидишь тут, болван! — выкрикнул он, напрочь забыв о субординации. Джастин лениво поднял глаза и с напускным безразличием посмотрел на вошедшего. Костерман был на взводе. Мелкая испарина проступила на высоком лбу, руки дрожали даже в сжатых кулаках, тёмные волосы у висков прилипли от пота, а сам он всё не мог остановиться, меряя палатку беспокойными шагами. «Значит, прорвались… укреплениям конец. И нам тоже», — спокойно отметил про себя Джастин и чуть сильнее откинулся на спинку стула, принимая неизбежное. — Что вы ищете, майор? — ровно спросил он, наблюдая за его суетой. — Увы, чудо-табачок у меня закончился. Последний ещё вчера с ребятами в окопе разделили. Дефицит, как водится. — Слушай сюда, остряк недоделанный, — рявкнул Клиф, резко выпрямившись. — То, что мы с тобой друзья, не даёт тебе права увиливать от дела. Я отдаю приказы — ты их выполняешь. Всё просто. Так что хватит молоть чушь. Хватай свой взвод и марш к переднему рубежу! И не дай бог я узнаю, что янки подошли к лагерю, — я тебя к чёртовой матери четвертую. Джастин нехотя поднялся и заговорил уже без прежней уставной сдержанности — соблюдать официальный тон у него больше не оставалось ни желания, ни сил. — Если бы вчера, как я говорил, выдвинули отряд к северному подходу равнины, они бы задержали батарею и не дали ей так быстро выйти к лагерю. А теперь мне придётся лезть под огонь и тащить людей на себе, чтобы ты успел собрать остатки и уйти к лесу. Чёрт возьми… просто прикрывать твою шкуру. — Тебя ещё забыл спросить, как и что мне делать, — прорычал Костерман, швырнув в него перевязь. — Собирайся. И чтобы через десять минут тебя и твоего взвода здесь не было. Джастин поймал ремень, на секунду сжал его в ладони до скрипа. — Да без проблем, — резко выдохнул он, пристёгивая к чёрной кожаной перевязи карабин. — Когда нам всем пустят кровь на той проклятой равнине, они доберутся и до тебя. Так что не спеши кишки рвать — далеко не уйти. Всё равно мы в одной лодке, так и на дно пойдём все вместе. Джастин со злостью смотрел в лицо обмершего майора, который застыл, как соляной столб, будто смысл слов проходил мимо него. На миг Джастину показалось, что тот попросту тронулся. Грохот ближнего боя становился всё отчётливей, и Костерман вдруг очнулся от ступора. — Быстро к равнине, — скомандовал он почти ровно, но с тем странным, рассеянным спокойствием, в котором уже не было прежней уверенности. — Нужно выиграть время, чтобы санитарные повозки успели выйти к дороге. Фронт подошёл слишком близко… слишком. Создавалось впечатление, что тот говорил сам с собой, тихо и безэмоционально, став похожим на мраморную статую. Джастину стало не по себе, словно бы он смотрел не на человека, а на опустевшую оболочку. — Сколько времени тебе нужно, Костерман? — хрипло осведомился он, вздрогнув от очередного взрыва где-то за лагерем. — Сколько сможешь дать, — ответил он и сразу вышел из палатки. Джастин с силой пнул стул, и тот опрокинулся на землю. Как они вообще дошли до этого? Что теперь делать? Десятки раненых, а вывезти их негде: каждую колею простреливают, санитарные повозки застряли у оврага. Они не удержат позиции, скорее земля сойдёт с орбиты, чем удастся остановить наступление проклятых янки, которые, точно саранча, всё прибывают. Здесь уже не вопрос тактики, а времени. Он на мгновение закрыл глаза и глубоко вздохнул, ладонь легла на лоб. Плечи сжались, будто пытались спрятать тело от самого себя. Горечь злости отступала, оставляя тяжесть стыда за то, что рвал на Клифе горячку, кричал и обвинял его, когда тот всего лишь пытался спасти раненых и вывести их. Сжав челюсти, он быстро взял себя в руки, проверил саблю, заткнул за пояс два охотничьих ножа, накинул кобуру с револьвером. Карабин, короткий, привычный, лёг на плечо. Джастин направился к коновязи. Он прекрасно знал, что сегодняшний день обернётся провалом. Чувство близкого конца уже не требовало никаких подтверждений. Линия держалась не усилием, а чисто по инерции, и каждый новый приказ лишь ненадолго оттягивал неизбежное. По дороге он то и дело оглядывался, выискивая глазами Криса и Нормана. Ему нужна была их близость, привычные колкие шутки, спокойная самоуверенность, но всё было безуспешно. В лагере царил настоящий хаос: раненые, повозки, сбившиеся группы, офицеры, отдающие приказы, которые не успевают исполниться вовсе. Система расползалась прямо на глазах. Одни метались по лагерю, перетаскивая раненых к повозкам; другие уже строились, седлали коней, выходили к равнине ровными рядами, в две колонны. Замыкала движение сотня пеших из резервного состава, тяжело тянущихся за кавалерией. Джастин на миг остановился у края лагеря, откуда открывался спуск к равнине. Люди уходили молча, без привычного гомона, только скрип сёдел, редкие команды и глухой перестук копыт по утрамбованной земле. Лошади фыркали, трусили головами, словно понимали больше людей, куда всё идёт. Он провожал их взглядом, задерживаясь на отдельных фигурах, на тех, кого ещё недавно знал по именам и привычкам, и теперь уже не был уверен, увидит ли снова. Колонна медленно вытягивалась, растворяясь в пыльной дороге. Над краем холма обозначились новые всполохи, короткие, приглушённые расстоянием вспышки артиллерийских ударов, как молния в ясный день. Джастин встрепенулся. Холод пробежал по жилам в тот миг, когда на смену страху и робости пришло жестокосердное безразличие, будто кто-то специально засыпал его душу и сердце сырой от крови землёй, похоронил его чувства под слоем пыли и грязи, в которой покоились погибшие однополчане. Он быстро шагнул вперёд и вдруг застыл, наткнувшись на собственное видение: перед ним проступала безобразная могила. Черепа и кости ещё держали остатки плоти, но уже светились изнутри — свет проходил сквозь пустые глазницы и рёбра, заливая Джастина и его солдат, колонной уходящих в новый бой, который должен был лишь пополнить её. Мертвецы смотрели на них чёрными провалами, безмолвно зовя к себе, уговаривая сложить оружие, лечь рядом и присоединиться добровольно. Перед каждым боем Джастин знал, что эта картина вернётся. Почти предзнаменование, как и сейчас, когда взгляд провожал всадников. Он понимал, что скоро все, кто стоял у этой могилы, окажутся в ней, и он сам — не исключение. Иногда ему казалось, что он уже стоит на самом её краю, одной ногой в пустоте, но в последний миг всегда что-то удерживало и отводило назад. Смерть брала тех, кто оставался за спиной, земля смыкалась над разверзшейся бездной, а он снова оказывался снаружи — живым, как после короткого, не до конца понятого пробуждения. Он хотел увидеть Кристофера. Хотя бы на минуту, просто попрощаться, потому что если сегодня судьба вновь откроет эту зловонную яму и мертвецы заберут его к себе, Джастин больше никогда не увидит его. У стойла, как всегда не вовремя, в нём шевельнулось желание напиться, но не ради удовольствия, а чтобы заглушить страх и ту осознанность, от которой становилось хуже, чем от любой паники. Он поклялся не прикасаться к бутылке, ведь именно по‑пьяни всё и началось, но мутное опьянение казалось соблазнительнее беспощадно ясной трезвости. Когда алкоголь ударял в голову, когда кровь гнала его по венам, именно тогда возникало мнимое прояснение в мозгах, и любая изречённая ленивым языком мысль казалась сногсшибательно глубокой, правильной, а дух — непоколебимым. Но это быстро проходило, на рассудок опускались сумерки, тело постепенно сползало в зияющую пустоту, пока сознание не проваливалось куда-то в неизвестность до следующего утра. Джастину нужно было снова собрать в себе силу, храбрость и выдержку, в самый решающий момент жизни. Он с запоздалым раздражением думал, что напрасно не взял с собой ничего, опасаясь усугубить ситуацию. Возможно, стоило прихватить хотя бы маленькую флягу с виски. Хуже, чем есть, быть уже не могло. Суставы ныли и гудели, голова кружилась, еда теряла вкус, и есть не хотелось вовсе. И разве мог он так беспощадно обманывать себя, прикрываясь хмельной отвагой, если уже тогда, несколько дней назад на том собрании, с его пьяной речью, он перешёл ту грань, за которой остаётся только падение. Подвести всех сильнее он уже не мог. Кое-как собравшись с духом, Джастин умелым, отточенным движением прикрепил оружие к широкой кожаной петле на ремне седла и погладил чёрную гриву любимого коня. — Ну что, Гоар, — тихо сказал он, с той усталой нежностью, которая обычно прячется за шуткой. — Придётся нам с тобой, приятель, опять спасать задницы этих придурков. Кто бы наши спас, а? Он легко вскочил в седло, не тратя больше ни секунды, и резко пустил коня в галоп к палатке Мэя, с которым должен был выдвигаться.

***

— Направо! Живее, живее! Джастин метался между ущельем и равниной уже не первый час, не успевая одновременно удерживать в поле зрения первый полк и свой отряд, который нёс тяжёлые потери. Связь с другими офицерами была потеряна. Дым пороха стлался между деревьями, срезая обзор, а артиллерийские залпы глухо отдавались в ущелье. Часть командования отошла к линии отхода, пытаясь собрать разрозненные силы. Подполковник Крейн был убит в начале боя; остальные офицеры растворились в общей неразберихе. Капитан Мэй, вышедший с ним на оборону, исчез из виду уже давно, и Джастин никак не мог его отыскать. Несмотря на хаос вокруг, он всё равно выхватывал Криса взглядом каждый раз, когда тот мелькал в дыму, хотя давно пытался держаться как офицер к подчинённому — не выделяя, не ставя его жизнь выше других. Но теперь, оказавшись в центре сражения, Джастин уже не сомневался, что выйти отсюда живыми им не суждено. И потому не упускал возможности в последний раз оказаться рядом с ним. Пока ещё можно. — Сюда, Кристофер! Быстро! — как только из-за деревьев показался Гейт, Джастин сжал поводья и кинулся навстречу. Выстрелы раздались за спиной. Клубы пыли, взбитые копытами лошадей, поднялись густым слоем и легли на всё вокруг тяжёлым, непрозрачным облаком. Он различал лишь обрывки движения, тени, редкие вспышки, размытые силуэты и лавировал почти вслепую, уходя от преследования. Перед ним проступили смутные фигуры, и единственное, что имело значение, — это их синие мундиры. — Проклятье… — рыкнул он, когда очередной выстрел ударил рядом, и конь резко вскинул голову, сбившись с хода. Гоар испуганно фыркал и топтался на месте. Враги приближались, и Джастин поспешил спрыгнуть из седла. Тот, оставшийся без хозяина, взвился на дыбы и сорвался с места, уносясь прочь. Кристофера он потерял окончательно. Попятившись, он наткнулся спиной на чью-то грудь и сразу же увернулся. Лезвие свистнуло в воздухе, грозя выпотрошить его, словно зайца. Джастин, не теряя ни секунды, пнул нападавшего и с облегчением услышал звон падающего клинка. Не успел он перевести дух, как другой солдат уже взмахнул саблей над головой. Сталь рассекла воздух всего в нескольких дюймах от лица. Джастин рухнул на землю, уводя корпус в сторону, и едва не оказался под сапогами троих северян, сомкнувшихся вокруг него. Где-то позади пронзительно сорвался голос адъютанта: — Отступать! Всем назад! Массовый страх парализовал мысль. На поле битвы достаточно одного крика, чтобы волна паники захлестнула всех. Страх всегда здесь, как верный спутник, и просто ждёт момента, чтобы подняться. Джастин знал это слишком хорошо. Страх не убивает сам по себе, а отнимает силы сражаться. Глядя на бегущих, он понимал их ужас и тоже чувствовал его ежесекундно, но умел заглушить, умертвить, заткнуть его вопли на время боя, чтобы пережить всё это с мужеством. Новобранцы, прибывшие всего несколько недель назад, уже ломались первыми, бросали строй и уходили в тыл, не разбирая дороги, лишь бы выбраться. Невозможно было удержаться, и невозможно было удержать побежавших при выкриках: «Окружили!» Джастин даже не мог злиться на них за трусость. Положение было безнадёжным. На этом участке вместе с его взводом оказались и другие подразделения, уже почти рота, но без ротного командира. Капитан Мэй по-прежнему словно сквозь землю провалился. Как старший лейтенант, Джастин имел право командовать своим взводом и в данной ситуации мог бы взять на себя руководство всей ротой вместо Мэя. Но он не сделал этого. Он просто застыл на полпути от одного решения к другому. Отступление уже шло. Люди пробивались назад к лагерю, а он пытался понять, как вообще их провести без чёткого маршрута, без связи, без уверенности, где ещё держится фронт. Любой шаг мог оказаться ошибкой, и он не готов был нести ответственность за это. Только не в этот раз. У него не было ни достаточного опыта, ни уверенности в собственных решениях. Ему недоставало смелости. Он остался один, в растерянности. Страх Джастина перешёл в отчаяние, отчаяние — в злобу, а злоба придала сил, заставила двигаться дальше. Он зло зарычал и, вскочив на ноги, выхватил из-за пояса нож. Резанул стоящего впереди по горлу, и тёплая кровь брызнула на грудь. В какой-то момент в руку легла чужая сабля, и он действовал ею на голом инстинкте. Металл ударил о металл. Сделав выпад, он, размахнувшись, ударил вправо, затем резко влево. Одному угодил по уху, другому рассёк плечо. Лезвие вошло глубоко, с мерзким хрустом застряло в кости, и Джастин, не в силах выдернуть его, отпустил рукоять. Он рывком развернулся и бросился к ближайшим деревьям, укрываясь за стволами от выстрелов. Сердце билось где-то в горле. На миг он замер, переводя дыхание, и попытался оценить происходящее. Теперь, когда пыль немного рассеялась, он, стоя на холме у подлеска, увидел трупы, усеявшие почти всю равнину, превратив её в кровавое море из ошмётков и оторванных конечностей. Их было сотни. Разные люди из обеих армий, серо-синие, сваленные грудой безликих тел, слипшиеся в одно сплошное месиво. Без различия, без строя, без имени. Дальше, за этим полем, тянулся их лагерь. Он горел, огонь разрастался рывками, уходя в стороны, извиваясь, как живое существо. Джастин тяжело дышал, не в силах оторвать взгляда от вздымающейся вверх пелены густого дыма и резких, пробивающихся сквозь чёрную завесу языков страшного пламени, быстро пожирающего их маленький тыл. Сердце болезненно сжалось при мысли, что Клиф не успел увести людей. Они остались отрезанными, с ранеными в повозках и разорванными порядками, и сражались уже не как единая сила, а отдельными группами, по привычке, в гордой манере упёртых южан, что велит держаться до последнего вздоха. Бой распадался на разрозненные столкновения, теряя форму вместе с ними. Ветер так некстати принёс удушающий смрад гари и пепла, резанув ноздри запахом тления и обугленной плоти. Спутать его нельзя было ни с чем. Джастину стало дурно. За спиной слышались вопли, холодный лязг ножей и сабель, выстрелы мушкетов и револьверов. Но всё это тускнело, распадалось, звук терял очертания и уходил в отдалённые отголоски, будто наталкивался на невидимую, плотную преграду, непроницаемую, как камень. Джастин, шатаясь на подгибающихся ногах, совершенно потерял ориентацию в пространстве и видел лишь пылающий лагерь. На миг ему показалось, что он отчётливо слышит стоны и крики горящих заживо. В этот момент всё перестало иметь значение. Резкий удар ножа под лопатку он не успел ни увидеть, ни отразить, и рухнул к ногам противника, глухо выдохнув от короткой, режущей боли. Сквозь мутнеющее зрение он заметил знакомый силуэт, который, вероятно, прорвался из засады у леса и теперь бежал к нему. Всё вокруг начало рассыпаться. Мир утратил чёткость, и перед глазами поплыли багровые круги. Рядом свалился враг, задев его всем своим мёртвым весом. Кристофер что-то закричал, сжимая окровавленный нож. Он припал к нему и, стараясь не задеть рану, приподнял почти бесчувственного Джастина. Резкий вой заглушил его слова, окончательно смыв очертания происходящего вокруг грохотом выстрела. Со свистом в нескольких футах от них пронеслось пушечное ядро северной артиллерии. Крис отчаянно тряс его, пытаясь заставить открыть глаза. Не получив ответа, он упал на Джастина всем телом, прикрывая его от кусков сухой почвы, осыпавшейся сверху. От удара ядра земля задрожала, вздыбилась, пустила толстые трещины, медленно оседая в образовавшийся ров. — Джастин? — снова позвал он, уже почти без надежды. — Держись, слышишь? Не сдавайся… Голос дрожал, едва слышно сквозь страх и грохот орудий. Он испуганно сжал руку Джастина и прильнул к его уху, боясь, что канонада могла смести слова, не оставив от признания и следа. — Всё это время… — Крис запнулся, жадно и судорожно хватая ртом воздух. — Я должен тебе сказать… Джастин едва заметно шевельнулся; дыхание было неровным, рваным, но оно всё ещё было. Крис умолк, когда тот закашлялся, и, выдохнув, прижал лоб к его виску. Где-то совсем рядом рвануло, землю вздыбило, по ушам ударила глухая волна. Он не поднял головы, сильнее вжал плечи, прикрывая Джастина собой, как щитом. Комья земли и камни хлестнули сверху. Один из них с тупым ударом пришёлся ему в затылок, и Крис повалился на Джастина. Джастин вдруг зашевелился, сначала только пальцами, будто пробуя, слушается ли тело. Почувствовав, что земля под ним уходит, он распахнул глаза, но тотчас же ослеп от ударившей в лицо пыли и колючего песка. Земля под ладонью была холодной и влажной, пахла сырой листвой и порохом. Мир вокруг плыл, кренился, и стоило чуть шевельнуться, как к горлу подступала тошнота. Над головой шумел ветер в редких ветвях. Сквозь них пробивалось серое ноябрьское небо. Где-то ржали лошади, доносился несмолкаемый гул артиллерии. Джастин лежал, не двигаясь, не пытаясь подняться. Мир вокруг жил своей беспощадной жизнью, а его сознание то всплывало на поверхность, то снова проваливалось в вязкую темноту. Он даже не сразу понял, что на груди лежит тяжесть, нечто тёплое, неподвижное. Сначала это показалось ещё одним обломком реальности, потом, медленно приходя в себя, он различил плечо, руку, запах волос и крови. — Гейт… — прохрипел Джастин, изворачиваясь под ним. — Вставай… Крис? Разум, затуманенный нестерпимой болью, резко вернулся к нему. Не успев договорить, он рывком перевернулся на бок, услышав выстрелы со стороны леса. Оттуда уже доносились командные выкрики противника. Они приближались. Крис не подавал признаков жизни. Превозмогая нестерпимую боль, Джастин медленно приподнялся и, хватаясь за землю, пополз к ближайшему дереву, мёртвой хваткой вцепившись в мундир Криса и волоча его за собой. Усадив его спиной к стволу, Джастин с тревогой осознал, что оружия у них обоих нет. Он быстро огляделся и заметил брошенный мушкет с примкнутым штыком у трупа всего в нескольких шагах от них. Дышать было невозможно из-за пыли, поднятой сотнями человеческих ног и копыт лошадей. Со слезящимися глазами, кашляя и задыхаясь, Джастин кое-как подполз к солдату, запоздало понимая, что тот ещё жив и лихорадочно глотает пыльный воздух. — Боже… — Джастин вырвал из окровавленных, ослабевших пальцев оружие и пополз обратно к Крису, стараясь не поднимать головы и двигаться как можно осторожнее. Неожиданная рука вцепилась ему в штанину. Сильная, живая, вопреки всему, — она так резко удержала его, что по венам пробежал холод, будто что-то мёртвое сжало их, отравив ужасом. В неподвижном воздухе застыла последняя нить, напоминавшая крик утопающего, не готового бесследно раствориться в пустоте. Не просто бессилие, а отчаянное, безумное сопротивление смерти. Но Джастин понимал, что помочь ему нельзя. Брюхо, выпотрошенное, жидко булькало и подрагивало с каждым натужным вздохом. Оставалось смотреть, как уходит в смерть тот, кто мог бы стать кем-то большим, но не успел. Джастин вырвался и отполз назад, не отрывая взгляда от умирающего. Его ровесник уходил мучительно, в предсмертной агонии, как герой, павший на поле боя. Или как ребёнок, который отправился на шумную, яркую вечеринку и так и не вернулся домой. Весь мир остался снаружи, оставив его один на один с этой удушливой темнотой. «…ради этого мы боролись? — пронеслось в голове, пока он, прижимая к груди оружие, двигался к бесчувственному Крису, стиснув зубы так, что в висках простреливало. — Неужели мы хотели именно этого?» — Крис! — вскрикнул он, испуганно тряся его за рукав мундира. — Ну же, дружище, очнись. Я рядом. Он отчаянно противился мысли о том, чтобы оставить Криса в этой беспросветной темноте. Со свистом пронеслось ядро, за ним ещё одно, и потом ещё несколько. Каждую минуту земля содрогалась от взрывов, а Джастин, оглушённый, утратил способность ориентироваться, не в силах воспринимать происходящее. Каждый выстрел бил, как молния, но он слышал только отголоски. Прицелы орудий были выставлены на дистанцию до тысячи ярдов, что позволяло батарее эффективно обстреливать укрепления. Джастин понимал, что они не могли им противостоять — не с той позиции, в которую их загнали. И он точно знал, чья батарея сейчас громит всё живое, и что справиться с таким противником, как Эллингтон, им просто не по силам. Не в этих условиях. Голова пульсировала тупой болью, из ушей медленно сочилась тёплая струйка, мерзко стекая по подбородку и капая на землю красными лужицами. Джастин не обращал внимания на тянущую боль в спине. Ноги онемели, в глазах стояли пятна кроваво-жёлтого цвета. Но его это не беспокоило. — Ты должен очнуться, Крис, — охрипшим голосом шептал Джастин, хотя сам себя совсем не слышал и почти не улавливал суть собственных слов. — Ну же… не бросай меня. Гейт был бледен, как сама старуха Смерть, и Джастин из-за пыли и пепла никак не мог разглядеть, вздымается ли грудь, дышит ли он. Видел, что тело изувечили многочисленные раны, но, судя по их тяжести, сделал вывод, что его живучего Криса таким не взять. — Ты что? — шептал Джастин, нависая над ним. — Я с тобой, я здесь… Не сейчас. Только не сейчас. С тобой и не такое бывало, да? Горячая, липкая кровь стекала по спине, в ушах стоял невыносимый звон, а ноги едва слушались, когда он, опираясь о дерево, прищурился, оглядываясь в поисках своего коня. Они прошли вместе множество испытаний, и тот ни разу не подводил. Гоар был достаточно умён и не из пугливых, понимал команды без лишних движений, хотя поле боя вокруг захлёбывалось в настоящей резне. Джастин сам его выучил и знал, что тот где-то рядом. Лошади гибли одна за другой, но Гоар, как и его хозяин, до сих пор упрямо оставался жив. В пылу сражения оставшиеся в живых боевые лошади метались, сбивая с ног людей, земля гудела под ударами копыт. И вот наконец из леса вырвался тёмно-рыжий жеребец, и Джастин возликовал, уже почти утратив всякую надежду. — Гоар! — крикнул он, не слыша собственного голоса, но грохот проглотил слова, и конь промчался мимо. Через секунду он всё же резко остановился, испуганно заржал и подскочил на дыбы от удара ядра. Джастин понял, что это его последний шанс. С трудом оторвавшись от дерева, он низко пригнулся и рванул к нему. Наконец, ухватившись за поводья, он проскользнул мимо солдат, осторожно, но быстро двигаясь в гуще дыма и постепенно приближаясь к укрытию. Он подхватил Кристофера и с трудом усадил в седло, прочно зафиксировав верёвками и затянув поясом. Животное металось, живо реагируя на каждый взрыв, и Джастин, скрючившись от боли, изо всех сил удерживал его. — Скачи, мальчик! Скачи отсюда! — крикнул он, ударив коня по крупу. Гоар бросился к равнине, перепрыгивая через траншеи, и вскоре скрылся за пеленой пыли и мелькающими фигурами. Джастин надеялся, что Крис выживет. Он был уверен, что смышлёное животное помнит тропы, знает дорогу к эскадрону и рано или поздно выведет его к людям. Они уже не раз выбирались на вылазки и всегда удачно возвращались проверенными маршрутами. Тяжесть всадника на спине придавала боевому коню уверенность, пока его собственная слабость и страх давали о себе знать с каждым шагом. С трудом удерживаясь на ногах и шатаясь, он снова оказался на поле, в пыльном облаке среди чужих спин и штыков. Лес пылал. Огонь скакал с дерева на дерево, пожирая всё на своём пути: лизал яркими языками сухую землю и обугленные стволы, падающие одно за другим под натиском стихии. В безоблачное небо взмывали чёрные щупальца дыма, уносясь прочь от творившегося внизу ада. Рядом с Джастином с грохотом рухнуло одно из деревьев, придавив не успевших отскочить в сторону. Он стоял, не шелохнувшись, не в силах даже выдохнуть. Над ним взвивались искры, сорвавшиеся с трепещущих лап огня, уносясь вверх. Сцепившиеся солдаты то и дело толкали его, но для Джастина они превратились в бесплотные тени, проплывающие мимо. Он застыл в глубоком оцепенении, ничего не слыша и не осознавая. Внезапный удар в спину швырнул его на землю. Кто-то навалился сверху всей тяжестью. Боль под лопаткой вернула в чувство. Горячее дыхание у шеи и ледяное прикосновение стали будто спустили в голове туго взведённую пружину. Не обращая внимания на содранные в кровь колени и ладони, он в яростном рывке сбросил с себя противника. Развернувшись, он пнул его, метя в руку, и удар пришёлся точно по кисти. Выбив саблю, Джастин кинулся за оружием, но клинок уже со звоном отлетел далеко в сторону. — Гнида! — взревел северянин, выхватывая револьвер. Джастин попятился, и способность соображать окончательно вернулась к нему, когда за спиной с грохотом взорвалось очередное пушечное ядро. Он резко упал на землю и закрыл голову руками, тем самым случайно избежав пули врага, который уже успел навести оружие и нажать на курок. Приподняв голову, Джастин увидел, что его несостоявшийся убийца уже схлестнулся с кем-то на саблях, мгновенно позабыв о нём. Быстро сориентировавшись, Джастин, выругавшись сквозь зубы и пригибаясь к земле, бросился к ближайшей траншее. Там, как он и ожидал, прятались раненые, пытавшиеся укрыться от ужаса, творящегося над ними. Спотыкаясь и перепрыгивая через тела, окутанные дымом и огнём, он добежал до ямы и с грохотом рухнул в неё, отползая как можно дальше от края. В ушах стоял оглушающий звон, накатывала тошнота; раскалённый до предела воздух жёг горьким дымом и не давал надышаться. Рана на спине пульсировала с невиданной ранее силой, заставляя выть в голос, уже не сдерживая того, что раньше почти не ощущалось, подгоняемое непрекращающимся страхом. — Что прикажете делать, лейтенант? — хрипло спросил молодой рослый парень, прижимающий к груди окровавленную руку. — Каков план? — Ты что, шутишь, рядовой? — привычно прочитав по измазанным сажей губам, взревел Джастин. — Нет никакого плана. Почему вы до сих пор здесь? Был приказ об отступлении к южной тропе. Какого чёрта, я спрашиваю, вы ослушались, солдат? — Господин офицер, — произнёс он, с гордо поднятой головой. — Приказ поступил от адъютанта. Я и некоторые другие решили оставаться на своих местах, ожидая дальнейших распоряжений от вас или капитана Мэя, сэр. Джастин хотел что-то сказать, но резкая боль под лопаткой ударила в грудь, будто кто-то полоснул остриём ножа прямо у сердца. — Сэр, дайте мне осмотреть вашу рану, — отчеканил солдат, приподнимаясь с места. — У меня есть кое-какой опыт… — Сидеть! — рыкнул Джастин, не слыша слов, но видя сквозь полуопущенные веки, как тот рвётся к нему. — Не нуждаюсь в помощи. Парень тут же опустился на место и умолк, опасливо выглядывая из убежища, видимо, услышав что-то, кроме треска древесины, непрекращающихся взрывов и душераздирающих воплей. Ядра снова пронеслись над головами, и те, кто были в яме, подняли взгляды вверх, к краям воронки, где медленно осыпалась земля, заставляя их невольно сжаться плотнее. Огонь добрался до редких деревьев у подлеска, и сверху, как грязный снег, начал сыпаться пепел. — Мне не ведомо, где остальное командование, — процедил сквозь зубы Джастин, чувствуя приближающийся жар. — Надо убираться отсюда. Иначе будем в этой братской могиле гнить до конца времён. — Каков ваш приказ, лейтенант? — спросил один из солдат. Джастин, быстро прочитав по губам вопрос, ответил ровно и спокойно, насколько это было возможно: — Выживаем. Любой ценой.

***

Грохот артиллерии тряс землю у подножия холма. В низине дымились воронки, вырванные в грязи мощным обстрелом. Рваный дым цеплялся за редкие обугленные стволы, а над изувеченной, мрачной, разбитой, как догнивающие останки, равниной стояло едкое облако пыли. Капитан, прозванный «Железным молотом Потомака», замер на вершине холма. Его лицо с резко очерченными скулами и сжатым ртом не выражало ничего. За его спиной в пороховом мареве стонали лафеты, а тяжёлые орудия раз за разом сотрясали воздух, выжигая вражеские позиции в густой низине. — Доработайте по целям, — бросил Александр Эллингтон, не оборачиваясь. — Затем смена позиции. Спускаемся. Не хочу, чтобы хоть одна тень выползла из этого леса. — Капитан, — с осторожностью начал молодой лейтенант, сжимая грязную карту. — В основном это остатки дивизии Джексона. Один полк. Остальные уничтожены или рассеяны. Подкрепление не из их числа, но лагерь уже обнаружен неподалёку. — Тем хуже для них, — Эллингтон медленно кивнул, будто это только укрепило его решимость. — Мы почти закончили. Сквозь подзорную трубу он видел хаотичное движение среди деревьев — фигуры, перемещающиеся с изнеможением, но всё ещё упорно держащие линию. Потерянный полк, загнанный в западню, израненный, голодный, отрезанный от своих. Капитан знал, что они будут сражаться до последнего, с присущим каждому южанину упрямством. И собирался им это позволить. Эти дикие люди всегда забавляли его скучающий разум. — Знаешь, — произнёс Александр тихо и холодно, не глядя на подчинённого, — если их не добить, через месяц они снова приползут под Шенандоа и начнут всё сначала. А я не собираюсь гоняться за призраками генерала Джексона. У меня полно дел в гарнизоне. — Но… сэр, — сдержанно проговорил тощий лейтенант, неотрывно смотря на горящие деревья внизу. — Это уже не бой. Это — истребление. Может, предложим им сдаться? Эллингтон помедлил с ответом. Глаза его оставались прикованы к поросшей гарью долине, где в подступающем дыму всё ещё копошилось что-то живое. Он скривил губы, и в этом жесте не было ни капли сострадания, лишь смертная скука и брезгливое презрение. — Думаешь, сепаратисты достойны пощады? — надменно процедил он. — Эти ободранные бунтовщики, которых даже сдохнуть по-человечески не научили? Я ровняю это место с землёй. Они — удобрение. — Конечно, сэр! — испуганно пискнул парень. — Просто рабочая сила нам бы не помешала… В лагере острая нехватка людей. Эллингтон медленно обернулся и посмотрел на лейтенанта как на существо, едва заслуживающее право дышать в его присутствии. — Хорошо. Пусть эти жалкие отбросы хоть какую-то пользу принесут, — наконец сказал он; голос его стал чуть тише, но не менее угрожающе холодным. — Если хоть одна пуля вылетит с их стороны — убить всех. Я не играю в милосердие, а покупаю себе тишину на зиму. — Так точно, — чётко отозвался тот, уже отпуская поводья облегчения. Он продолжал избегать капитанского взгляда, неловко переминаясь с ноги на ногу, словно пытался скрыться за собственными шагами. — Заряжай, — Эллингтон отвернулся и снова прильнул к подзорной трубе. На мгновение он замер, прислушиваясь к раскатам далёких ударов, словно к музыке. — Добивайте тех, кто всё ещё не готов сдаться. Небо над равниной вспыхнуло новым залпом.

***

Джастин вылетел из укрытия и понёсся через деревья, обгоняя дерущихся. Огонь окружал со всех сторон, живым пламенем вцепляясь в одежду солдат. Ослеплённый дымом и оглушённый грохотом, он продирался почти вслепую, спотыкался о тела, падал и снова поднимался, не различая ни земли, ни неба, чувствуя себя жалким и беспомощным, как слепой щенок, брошенный в самую гущу бойни. Кто-то пронёсся мимо, толкнув его с такой силой, что нога зацепилась за корягу. Джастин рухнул на землю, ударившись виском о камень. Он лежал, едва дыша, утопая в глухом, раскалённом звоне в ушах; каждый удар сердца отдавался болью во всём теле. Над ним расстилалось бескрайнее синее небо — холодное, неумолимое, словно тяжёлое покрывало, которое давило грудь, стягивая лёгкие, и в то же время издевалось над его беспомощностью, опрокидывая мир в беспощадное молчание. Обезумев от жара, люди хлынули назад к дороге. Они бежали по телам, втаптывая в грязь ещё живых, молящих о помощи, бьющихся в кольце наступающего пламени, корчащихся в предсмертных муках. В этом хаосе чьи-то сапоги тяжело обрушились и на него. Удар был такой силы, что Джастин на мгновение выпал из реальности. Когда он открыл глаза, зрение уже предало его и всё вокруг потемнело, будто внезапно на землю опустились глубокие сумерки, и контуры людей окончательно размылись. Последним, что он сумел различить, были перекошенные от страха лица. Он лежал, абсолютно беззащитный, ослепший и оглушённый; дикая, всепоглощающая боль лишала возможности сделать даже вдох. Спустя какое-то время сквозь пелену пробилось ощущение, что кто-то трясёт его за плечи. Джастин через силу разомкнул веки, не понимая, на каком он свете. Он был жив, но вокруг разверзлась преисподняя. — Сэр! — кричал тот солдат, которого он встретил в воронке. — Сэр, мы окружены. Первый полк загнали в ущелье, там пожар. Мы тоже отрезаны огнём. Что прикажете? Ваш приказ? Пока Джастин пытался уловить смысл, щурясь и читая слова, пушечный огонь возобновился. Первые же выстрелы превратили стоявших рядом в кровавое месиво. Внутри у него всё закипело, и он до боли стиснул челюсти от собственного бессилия. «Мы проиграли. Это наш конец». Всполохи пламени всё ближе подступали, и Джастин рванулся из последних сил, но не смог сдвинуться с места. Боец сразу бросился на помощь, закинув его руку себе на плечо и помогая подняться. Окружённые пеленой огня, они пробирались к равнине, на пути отражая нападение янки, которые нескончаемым потоком прибывали из-за холма. Джастин в отчаянии бросил помутневший взгляд на ущелье. Там, по словам рядового, оставались люди, загнанные в ловушку. Их ждала страшная смерть, но разделить её никто не хотел. Бой был окончен, и на этот раз они проиграли его окончательно, с ужасными потерями, в самой глухой и беспощадной огненной западне. Споткнувшись о лежащего, Джастин потерял равновесие, однако его успели подхватить, прежде чем он упал. Как только им удалось преодолеть лесополосу и выбраться на открытое пространство, они застыли в изумлении. Поля были охвачены огнём, пламя перекинулось с леса на разбросанные тела людей и животных, пожирая их, расползаясь дальше по редкой поросли и кустарнику. Среди этого кошмара, среди гари, крови и пепла, стояли они — загнанные, измождённые, но живые. В ослабевших руках они держали сабли и карабины. Против них выдвинулось свежее, только что прибывшее подкрепление Союза. Опираясь на плечо спутника, Джастин лихорадочно искал путь к отступлению, но повсюду натыкался на одну и ту же стену непроходимого огненного заслона. Отступать было некуда. Едва выбравшись из одной смертоносной западни, они оказались в другой. — Ждать. Держать строй, — холодея от ужаса, негромко скомандовал Джастин, увидев приближающихся противников. — Не открывать огонь. Грязные шутки и глумливый смех разбивались о ледяное спокойствие тех, кто уцелел. Выжившие ждали лишь команды, чтобы остаться здесь навсегда. Однако во взглядах янки, чьи лица превратились в опалённые войной маски, не было и тени сострадания. Они обещали, что пощады не будет, а смерть не придет быстро к тем, кто до последнего держал строй. Им надлежало балансировать на острие ножа, подстёгиваемыми приказом. Только так они могли противопоставить собственную ярость силе врага. Солдаты впитывали эту ненависть, черпая её из застывшего мгновения. Густой, почти осязаемый чад боли и изнеможения давил на плечи, сковывал их, но именно он заставлял сражаться, не зная страха. Джастин видел, что, несмотря на всю внутреннюю готовность, они смогут выдержать давление, только стоя твёрдо и действуя с безрассудной уверенностью. Сопротивление было почти бессмысленным. Рядом с ним оставалось меньше сотни. Он знал, что их уничтожат. Загонят обратно в огонь. Или забьют на месте. По его логике, пленных здесь брать не должны — слишком опасно и непрактично. Контролировать их было некому, колонн для организованного захвата не существовало. Артиллерия действовала вместе с подвижными войсками и не задерживалась на месте: её задача заключалась в подавлении сопротивления и уничтожении живой силы противника, а не в сборе тех, кто остался. Именно этого он боялся в эти несколько месяцев офицерской службы — подвести, не спасти, попасть в засаду и смотреть, как вокруг погибают соотечественники. Но они медлили, не нападая. Воцарилась гробовая тишина, слышны были лишь стоны раненых, потрескивание догорающего леса и тяжёлое, хриплое дыхание. Джастин всё ещё ничего не соображал. Его глаза и уши обволакивал густой туман, и он не мог понять, почему их ещё не добили. Солдаты расступились, давая дорогу трём офицерам, вышедшим вперёд. Командующего артиллерией Джастин узнал мгновенно. Расплывчатый силуэт вырвался из памяти как предвестник наихудшего. Невысокий, холёный мужчина — капитан Эллингтон. Джастин помнил его ещё со времён службы рядовым. Бесстрастное ледяное создание, в котором не было ничего человеческого. Брезгливо оглядев измученных людей в серых мундирах и явно удовлетворённый произведённым эффектом, Эллингтон отчеканил холодным, властным голосом: — Взять их всех. Заберём это дерьмо в штаб.