Две войны

Ребёнок превращается в мужчину, Пока параболой летят мячи. Смотрю давно на эту чертовщину, И мне один из тех мячей кричит: «Открой ладонь и дар открой Тот, что уносит жизнь долой». Мой циферблат направлен на солдата, В прицеле тот, кто должен умереть. Ползёт по детски он, как все ребята, Те, не успевшие уж повзрослеть. Крест на лице, кричу: «Сейчас!» Подруга смерть услышит нас И превратит из плоти человека, В создание из праха в тот же миг! Я волшебство творю — её коллега, Любви перекрывающий родник. С восторгом думаю о том, Как просто сотворить фантом. Keith Douglas «How to Kill» Джастин недоумевал, зачем их решили взять в плен. Для артиллерии живые противники не имели практического смысла, и всё же они были здесь. Во время сражения быстрая смерть казалась милосердием — теперь же его грызло смутное предчувствие, что уготованная им участь хуже самых страшных догадок. Их не пожалели. Безжалостно взяли и потащили в штаб, как обычный груз, как очередные живые трофеи этой бойни. Мундир с непришитыми эполетами Джастин бросил на равнине, среди гари и жара. Высокий воротник душил, приталенный покрой стягивал тело, не позволяя двигаться так, как требовала минута. Добровольно бросить форму — недопустимо для офицера. Он не совладал с собой, не думая ни об уставе, ни о последствиях, ни о том, как это будет выглядеть. Зато теперь Джастин ликовал, понимая, что этот поступок спас ему жизнь. В толпе он казался обычным рядовым. Изодранным, закопчённым, обезличенным схваткой. Ни эполет, ни знаков отличия. Ни один из конфедератов не выдал его, молча прикрывая лейтенанта, будто платя последний долг. А слухи, ходившие в войсках, не оставляли иллюзий. Джастин понимал, что плен не спасение. Стоит врагам узнать, кто он, — и лагеря станут для него не местом ожидания, а медленным истязанием. Формально пленных должны были содержать, обменивать, учитывать, но на деле всё решали обстоятельства и чужая воля, а не уставы. Офицеров ненавидели особенно, потому что именно они поднимали людей, держали дисциплину и волю к сопротивлению. В глазах многих северян это были не пленные, а зачинщики мятежа, которых следовало не содержать, а карать за бунт. Война ещё не выработала правил, которые действительно соблюдали, и ненависть оставалась свежей и горячей. Уже вторые сутки измученные остатки южной кавалерии пробирались по холодным склонам. Начало ноября приносило пронизывающий ветер и ледяную сырость, солнце хоть и светило, но не грело, а горный воздух впивался в каждую открытую царапину. Люди едва держались на ногах, многие несли раненых, хотя сами шатались от усталости. Выживших лошадей вели в конце колонны, вместе с обозом, и Джастин иногда оглядывался туда, ловя смутный знакомый силуэт позади, хотя зрение уже не позволяло ничего разглядеть точно. Сначала ему почудилось, будто в толпе промелькнул Крис, следом — Норман, но Джастин тут же убедил себя, что ему просто кажется. Рядовой, который спас его, перевязал ему висок и прижал к ране под лопаткой свой шарф. Он также накинул на него свою серую шерстяную куртку, оставаясь сам в суконном мундире и фланелевой рубахе с шерстяным жилетом, подрагивая на ветру. Их гнали длинным маршрутом по безымянным перевалам через пересечённую горную местность. Джастин понял, что их не просто ведут в тыл этой дорогой, а прячут истинные пути передвижения. Подкрепление Союза подошло к месту боя почти сразу, хотя разведка не сообщала ни о лагерях, ни о крупном скоплении войск поблизости, кроме тех, что уже были известны. Джастин досконально изучил каждый отчёт — их здесь быть не должно. Это значило, что где-то есть путь, о котором они не знали. Возможно, скрытая тропа через холмы или старая просёлочная артерия, по которой противник мог быстро перебрасывать силы в обход главных линий. Но точно не та, по которой сейчас тащили пленных. Артиллерии не пройти по этим перевалам. И действительно, янки разделились: одни повели людей, другие ушли с орудиями. Ветер крепчал, температура падала. На рассвете, когда туман висел над трещинами в склонах, слышался отдалённый, едва уловимый гул. Не гром, а тяжёлое движение обозов, сдавленное горами. Там, за хребтами, шло что-то крупное — где-то рядом была достаточно широкая дорога, чтобы перебрасывать пушки, людей, вагоны, и именно её им не давали увидеть. Они плелись по извилистым тропам, петляя между мшистых скал и глухих еловых лесов. Иногда попадались следы копыт и раздавленные кусты — то ли разведка, то ли охрана. Джастин едва держался на ногах, его почти несли. Верный солдат тащил его на себе, и время от времени встряхивал, заставляя открыть затянутые мутной плёнкой глаза, чтобы конвоиры не приняли его за мёртвого. Тела выбрасывали без разбору. За сутки так избавились от нескольких, причём некоторые из них ещё дышали. Немощные здесь не задерживались, ведь выживших ждал каторжный труд. Исход и так был ясен, и всё же тянули своих, сколько хватало сил. Джастин приходил в себя урывками. Упрямо, вопреки, пытался идти самостоятельно, сбрасывая с себя руки помощи, и всякий раз в конце концов валился на землю. Тело до сих пор сковывал тупой, навязчивый хомут напряжения, особенно в груди и голове, но слух постепенно возвращался. — Ох, чёрт… — процедил он, когда ноги снова подогнулись. — Чтоб вас всех… — Послушайте, сэр, — тихо начал его спутник, чтобы ехавшие впереди всадники ничего не услышали. Джастин медленно повернулся к нему, следя за губами. В висках стучало, и слова доходили обрывками. Мир всё ещё был глухим и тягучим, как под водой. Не в первый раз после боя для него наступала немота. Понимать окружающих по губам было для Джастина делом привычным. Это был навык, вбитый в него вынужденным опытом. — Вам надо продержаться ещё немного. Они ведут нас в обход. Не хотят, чтобы мы увидели настоящие пути снабжения, это ясно. И вся суть в том, что выйдем мы с западной стороны города. Все остальные подходы нам известны. — И что с того? — озлился Джастин, выпрямляясь с помощью солдата и стискивая зубы от боли. — Мне должно полегчать? Все эти отвлекающие манёвры, весь этот фарс с рейдом Джексона… Мы были посланы умирать, чтобы отвлечь кого-то, кого даже не заметили. Проклятье… Никто не в курсе, что тут есть тропы. Ни одна разведка не доложила! — вскрикнул он слишком громко, и несколько конвоиров повернули головы, недобро сверкнув глазами. — Сэр… — юнец понизил голос, осторожно оглядываясь по сторонам. — Если лагерь окажется на западе, недалеко от леса — мы могли бы попробовать сбежать. Добраться до своих и предупредить, пока янки не рванули через эти перевалы. Они же продолжают гнать подкрепления каждый день. — Ну, так, — хрипло усмехнулся Джастин, не скрывая яда, и тут же поморщился: спина отозвалась резкой простреливающей болью, будто кто-то провёл по позвоночнику раскалённым шомполом. — Превосходный замысел, рядовой. Проползти по чаще, минуя охрану, без еды, воды и с артиллерией на пятках. Слышишь этот гул? Орудия тут не умолкают, они повсюду в движении. — Осилим, — спокойно ответил тот. — Если хоть один из нас доберётся — хоть ползком, хоть волоком, — этого хватит. Ещё не всё потеряно. — Думаешь, получится сбежать от них? — скептически спросил Джастин, мысленно прикидывая шансы. — Это чистой воды безумие. Или просто глупость. — Так точно, — горько улыбнувшись, сказал он. — Но иного шанса у нас нет. Уж всяко лучше пасть в дороге, чем сгнить у них на цепи. — Побольше бы таких упрямцев… — выдохнул Джастин, пошатнувшись. — Может, тогда и был бы прок… — Сэр? — встревожился солдат, уловив перемену в его лице. — Вам худо? Рана? Голова? — И то, и другое… — теряя равновесие, простонал Джастин, хватаясь за его руку. — Я не дойду. А то, о чём мы говорили… ты справишься и без меня. Мне здесь конец. Чёрт бы побрал этих выродков! — Тише! — испуганно шикнул тот, оглядываясь. — Ради Бога… Несколько янки резко осадили лошадей и, развернувшись, поравнялись с ними. Один из них, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, наклонился в седле и с кривой усмешкой протянул: — Это вы, господа, о нас толкуете? Мягкий сарказм и наигранная любезность так и сквозили в его голосе, резали по больным ушам фальшью; кровь шумно ударила в виски, и Джастин яростно прошипел что-то нечленораздельное. — Простите? — ехидно переспросил тот, насмешливо сощурившись. — Не расслышал. — Засунь свои учтивости себе поглубже в зад, федерал, — рявкнул Джастин. — Всем известно, что ты и твоя свора не солдаты, а свиньи без роду и чести. Так что не старайся — умом ты всё равно не блещешь. Кто-то из пленных ахнул. Конвоиры подобрались, как хищники. На несколько секунд повисла гнетущая тишина. Он молча смотрел на Джастина сверху вниз. На скулах заиграли желваки, тонкие губы превратились в бесцветную полосу. Ни слова. Ни единого движения. Потом мужчина неторопливо вытащил револьвер. Выстрел грохнул резко и коротко. Кто-то за его спиной вскрикнул, кто-то в ужасе отпрянул. Сам он зажмурился в ожидании сокрушительного удара, но его не последовало. Старая боль никуда не делась: всё так же горела обожженная кожа, в спине глухо билась рана, раскалывалась голова. Сорванное горло, изрезанные ножами руки и ноги по-прежнему горели. Но ничего нового. Он открыл глаза. Янки ухмылялся, лениво держа револьвер с ещё дымящимся дулом. Ничего не понимая, он вдруг услышал какой-то сдавленный звук, как сквозь плотную пелену и оглянулся. — Нет! — Джастин упал на колени рядом с безымянным солдатом. — Не может этого быть… Не умирай, не надо… Парень захрипел, закашлялся кровью и судорожно прижал ладонь к груди. Пуля прошла навылет, пробив лёгкое; дыхание рвалось наружу короткими, влажными толчками. Выдох захлебнулся алой пеной и стих. Через несколько секунд голубой взгляд погас. Тонкая нить крови скользнула по подбородку и оборвалась, разбившись о пальцы Джастина. Он не отпускал, сжимая его лицо в ладонях в последней попытке удержать его здесь, среди грязи и копыт. Кто-то поднял его на ноги, отцепив от мёртвого. Джастин дрожал, не в силах оторвать взор от остекленевших глаз, в которых замерла невыносимая смесь страха и непонимания, похожая на последний, посмертный упрёк. — Что ты наделал, ублюдок?! — заорал он, не узнав собственного голоса, и рванулся к янки, сжимая кулаки. Его тут же удержали свои, стальной хваткой вцепившись в плечи и не давая двинуться. — Я убью тебя, мразь! — хрипел Джастин, пытаясь вырваться. — Слышишь?! Я оторву тебе голову! Я прикончу тебя! — Ещё слово — и я пристрелю его, — громко заявил конвоир, ткнув револьвером в сторону дрожащего мальчишки слева от Джастина. — А потом и этого, — дуло сместилось к другому, поддерживающему его под руку. — Ты умрёшь последним. Понял, змеёныш? Так что заткнись и шагай. У Джастина было впечатление, что он спал долгим сном, и вот проснулся вдруг, как от толчка, всплыл из глубины небытия на ужасающую поверхность. Среди всех устремлённых на него взглядов он заметил один, самый обездвиживающий. Во главе колонны сидел капитан Эллингтон. Джастин видел его смазанным пятном издали: глаза с трудом цеплялись за очертания, но он физически ощущал, как по коже ползёт это холодное, оценивающее внимание. Эллингтон разглядывал его с холодным любопытством, как диковинное насекомое, явно удивляясь, почему этот пленник не дрожит от страха и смеет держаться столь дерзко. Его липкий интерес скользнул по лицу, задержался на дрожащих руках, прикидывая, взвешивая. Затем он тронул коня и двинулся вперёд, к другим офицерам, которым не было дела до случившегося. Джастина трясло. Неясно от холода, ярости или от удара, который только что настиг. Он снова оказался виновен в чьей-то смерти. Хорошего человека, храброго солдата, прошедшего адский огонь, чтобы умереть от дури своего командира, которого он же и уберёг, к своему несчастью. «Я должен был быть на его месте. Это моя пуля. Даже имени его не узнал…» Мысли путались, рвались, наползали одна на другую. Джастин лихорадочно тёр лицо ладонями, размазывая кровь и сажу, будто мог вместе с грязью стереть и подступающие слёзы. «Ну почему я такой дурак? Почему не умер там, в лесу? Он бы остался жив. Он бы дышал. Что я наделал?» Каждая мысль неизбежно становилась приговором его длинному языку. И ощущение пустоты нарастало. Он был готов отдать всё, чтобы повернуть время вспять и встать на его место, а не оставаться здесь в одиночестве, с невыносимым грузом вины выжившего.

***

Долго без поддержки он не продержался. Рухнул лицом в каменистый грунт, не в силах даже перевернуться. Рана на спине отзывалась адской болью на каждое малейшее движение. Повязка на лопатке, наложенная погибшим, пропиталась насквозь. Он выбросил тяжёлый от крови шарф в порыве глупой, необдуманной злости, а теперь горько жалел об этом, не зная, как остановить кровотечение. Бинты на голове тоже давно пропитались насквозь, и больше никуда не годились. Те, кто ещё мог думать не только о себе, снова перевязали ему висок, но с ножевой раной ничего сделать не смогли. Джастина мутило, голова кружилась, ноги почти не слушались, а спазм, скрутивший живот, напоминал, как давно он не ел. На ночном привале он спал беспробудно, греясь у костра, так и не притронувшись к еде. Скудные остатки, что оставили для него сослуживцы, тот самый убийца забрал и демонстративно скормил своей лошади. Силы уходили, но кто-то снова поставил его на ноги и, наклонившись, прошептал в самое ухо: — Лейтенант, держитесь… Нельзя. Что мы без вас будем делать? Джастин уже хотел ответить честно, без утешений, что без него всем станет легче. Но впереди вдруг взвыл радостный крик, и колонна разом вскинула головы. С узкой песчаной тропы, прижатой к крутому обрыву, чей край уходил прямо в бурную, мелководную реку, Джастин увидел город — огромный, сияющий Вашингтон. Северяне радостно закричали разом, почти по-детски, и в небо взметнулись сотни синих фуражек. Старый солдатский знак удачного возвращения и завершённой операции. От зависти и злобы сводило челюсти. — А всё же… — прохрипел Джастин, повиснув на плече стоящего рядом. — Забавная штука. Джексон ушёл, пусть и с потерями. А мы вот… не в лаврах и не в могиле. Любуемся городом, перед тем как сгинуть где-нибудь в яме. Без выстрела. Без славы. Браво, господа, все аплодируют. Юноша недоумённо посмотрел на улыбающегося Джастина и вздрогнул от безумной улыбки и дикого огня в его мутных глазах. Он не помнил, как они добрались до города. Сослуживцы тащили его, скрывая плачевное состояние, упрямо доказывали, что он жив. Каждый их шаг был попыткой спасти его от падения с обрыва в бурную реку. Джастин начал опасаться, что недруг может что-то заподозрить, видя, с какой усердностью его оберегают. И всё же после его выходки выбор, похоже, сделали за них. Его не добивали — просто оставили идти. Умирать на ногах. Вариться в чувстве вины. Большинство, даже бывалые, смотрели на него напряжённо, ожидая, что он придёт в себя и укажет путь, объяснит, как держаться на чужой земле, где скрыться, как выжить. Они были напуганы, вымотаны, сбиты с толку. Джастин Калверли умирал у них на руках: его знобило, лихорадка и потеря крови лишили его последних сил, он не мог пошевелить даже пальцем. Головы солдат были идеально работающим механизмом, который привык подчиняться командам, и без указаний они были ещё более немощными, чем сам Джастин.

***

Он открыл глаза, и мир завертелся вокруг с бешеной скоростью. Повсюду стоял шум, воздух был сырой и удушливый, ветер хлестал по лицу, пробирался под рубашку. Земля не держала тепла. Вокруг стояла жуткая вонь и неутихающие звуки боли, сливающиеся в сплошной неразборчивый хор стонов, криков, хрипов и плача. Потребовались минуты, чтобы понять, что он лежит на соломе, на деревянных паллетах под дырявым козырьком, сквозь щели которого просвечивало блеклое, тускло-голубое небо с редкими холодными облаками. — Эй… — выдавил Джастин, но из горла не вышло ни звука. С трудом повернув голову, он огляделся. — Кто-нибудь… — попытался снова, сглатывая собственную боль. Если бы у него хватило сил, он вскочил бы и убежал, не разбирая дороги, лишь бы как можно дальше от этого пропахшего кровью места. На промёрзшей земле, среди временных лагерных построек, лежали сотни раненых. Длинные бараки из сырых досок тянулись неровными рядами, сколоченные наспех, с щелями, через которые свободно разгуливал колючий осенний ветер. Кое-где между рядами стояли армейские палатки, провисшие под дождём. Местами торчали деревянные балки, державшие шаткие навесы, и под ними, в полумраке и грязи, на вытоптанной до глины земле теснились те, кому не хватило места внутри. Они стонали или молчали, обречённые на смерть, которую приносил холод не меньше, чем раны. Взгляд то и дело натыкался на изувеченных, живых лишь чудом. Джастин внезапно уловил резкий, тошнотворный сладковато-гнилостный запах, терпкий, как старый сыр. Его невозможно было спутать ни с чем, он пропитывал воздух, одежду, саму землю. Вокруг медленно разлагалась жизнь, и, возможно, он тоже. Мысль, что тело могло гнить, пока он ещё дышал, била сильнее любой боли. С трудом перевернувшись на бок, он вывернул руку и дотронулся до раны под лопаткой. Шов был надёжным, но явно наложенным наспех. На голове нащупал крепкую повязку, воняющую старыми бинтами и уксусом. Боль начала отступать, и это давало хрупкое чувство облегчения. Если бы гнилая горячка взяла своё, он бы уже потерял счёт времени в бреду. Но он приходил в себя, сознание оставалось ясным. Лишь странная дрожь в пальцах никак не унималась. Это были не судороги и не боль, а мелкий, навязчивый тик, будто мышцы существовали сами по себе, отдельно от его воли. Джастин пытался совладать с собой, но пальцы двигались отдельно, как у марионетки с перерезанными нитями. Его бил мелкий озноб. Как он ни пытался, согреться не выходило. Куртка убитого всё ещё была при нём; Джастин кутался в неё, заставляя себя не замечать въевшийся в ткань чужой запах. Сил по-прежнему не было. Слух постепенно возвращался, звуки обретали прежнюю чёткость. А вот зрение по-прежнему подводило: перед глазами всё ещё плавали неясные силуэты. Он со стоном улёгся, стараясь не тревожить плечо. Подтянув старое, прохудившееся одеяло к лицу, он снова погрузился в мучительный сон.

***

В следующий раз его пробуждение было вызвано каким-то иным шумом. На улице царила глубокая ночь, но в свете газовых фонарей и бесчисленных костров было так же светло и громко, как днём. Люди сновали между импровизированными рядами, переступая через больных, иногда перепрыгивая их. Джастин обнаружил какой-то свёрнутый кусок тряпья, подсунутый под голову вместо подушки. Он не ожидал увидеть медсестёр, метавшихся между стонами и криками. На Юге женщин оберегали от встреч с врагом. Их заботу оставляли для своих, тогда как пленными занимались врачи и санитары. Ещё его поразило количество раненых. В госпиталях Конфедерации жизнь пленных поддерживали лишь до допроса. Легкораненых зашивали и отправляли дальше, а с тяжёлыми почти не возились. Здесь пытались выхаживать каждого, у кого оставался хоть малый шанс, и Джастин не понимал, зачем тратить драгоценные лекарства на тех, кому всё равно не суждено выйти из лагерей живыми. Безнадёжных отсеивали ещё по пути, остальных действительно пытались спасти. В его картине мира этому не было объяснения, но и спрашивать он ни у кого не собирался. Джастин лежал на спине, чувствуя, как холод просачивается сквозь соломенный матрац и одежду. Он приподнялся на локте и всмотрелся вдаль, где у самого горизонта дрожал оранжевый венец города — расплывчатый, будто под водой. Джастин отвёл взгляд от огней и нашёл ковш Большой Медведицы. Соединив крайние звёзды мысленной линией, он увидел вспыхнувшую выше неподвижную точку. Полярная. Слегка повернув голову, он понял, что лежит к западу от города. Погибший оказался прав. Лес у госпиталя — единственный путь домой. Иного выхода отсюда не было. Госпиталь располагался в пустынной местности, на некотором удалении от города. Однако городской шум долетал сюда пугающе ясно. Прислушавшись, Джастин различил вдалеке звуки митинга, вероятно, с площади, и, раздражённо рыкнув, откинулся назад. Со временем шум усилился, и стало понятно, что здесь собираются значительные толпы. Он не различал слов громкоговорителя, но по движению и ритму уже понимал их логику. Он знал это по газетам, по обрывкам гражданских сплетен и пересудов, которые когда-то доходили до него. Основную массу этих сборищ составляли обычные граждане, убеждённые в правоте своих лидеров и в том, что рабство — зло. На митингах звучали странные истории о Юге: будто там существуют фермы для разведения рабов, хозяева держат целые гаремы наложниц и прочие выдумки. Джастин помнил, как слушал это, закипая от злости на чужую глупость и одновременно почти смеясь — настолько абсурдными и невежественными казались эти провокации. Люди верили, ведь необычное и скандальное легко принимается за истину, особенно если кажется чудовищным. Тем более такие новости доносили авторитетные или хотя бы известные личности. Ложь даже не ставилась под сомнение. Никто из законопослушных граждан не рискнул бы приблизиться к бунтовщикам, шарахаясь от них, как от прокажённых. А раненые, даже если бы захотели, не могли опровергнуть эту глупую байку. Большинство лежало в горячке и бреду, почти не приходя в сознание. Остальные сносили резкость врачей в тягостном молчании. Те не скрывали пренебрежения, напоминая, что они на вражеской территории и поблажек не будет, и как только пленные смогут стоять на ногах, их отправят на принудительные работы — труд на благо Союза, который шаг за шагом возвращал контроль над мятежными штатами. Первые дни в госпитале Джастин не мог понять, к какой группе себя отнести, всё время оставаясь в полубредовом состоянии, на грани жизни и смерти, словно птица, бьющаяся о решётку, не способная выбраться наружу, изнывая от тупой боли в крыльях. Его состояние резко ухудшалось, и он не понимал почему. Лихорадка высасывала последние силы, а воля к жизни гасла с каждой минутой. Потерянный в чужом страхе и в своей усталости, среди бесконечных криков и стонов, он медленно тонул в этом предсмертном хаосе. Несколько раз сквозь жёлтую пелену боли, заслонявшую глаза, Джастину казалось, что над очередным бедолагой, не вынесшим мучений, склонился чёрный силуэт. Он считал, сколько человек лежит между ним и этой тенью, и каждый раз вздыхал с облегчением, когда она исчезала, не тронув его. В бреду он молил вслух, чтобы это существо — живое или плод измученного разума — оставило его в покое. Вскоре стало совсем невыносимо. Джастин отбросил упорство и гордость и, не сдерживаясь, стал умолять небесные силы избавить его от этого дикого, несносного, всепоглощающего кошмара. Впервые в жизни он ощутил реальность ада; он перестал быть для него сказкой, обернувшись пугающей явью. Джастин видел в этой муке расплату за всё: за кровь на своих руках, за неуёмную гордыню и слепой гнев, за чревоугодие и постыдное прелюбодеяние, которыми он так долго пытался заглушить пустоту внутри. Он оглядывался на прожитые годы, ужасаясь, словно листал чужую, грязную книгу, не в силах поверить, что всё это — он. Ему стало ясно, что в аду можно лежать, в луже своей мочи и чужой крови, на отсыревшем матраце, впитав страдание и отчаяние, ощущая, как они ползут по венам и костям. Не нужно котлов и пламени — достаточно влажной соломы и собственной несущейся по телу горячки. Ад был здесь, под рукой, во рту, в каждом вздохе, и он никогда не уходил. Кожа на обгоревших участках вздулась волдырями, лопавшимися и сочившимися сукровицей. Джастин не мог поверить, что обгорел так глубоко. В пылу сражения он даже не заметил этого, а пока шёл сюда, не обратил внимания. Его сильно и часто дёргало, боль была такой одуряющей, что временами он выл, как раненый зверь. Иногда ему казалось, что он тут уже месяц, а иной раз открывал глаза и видел один бесконечный, томительный день. Люди мельтешили вокруг, неуловимые и незнакомые. Чужаки, не скрывавшие своего презрения. Он порывался подняться, хотел бежать, драться, кричать, но невидимые руки удерживали его, и вскоре усталость снова уносила его в полумрак забвения. — …а я вас спрашиваю, почему ему до сих пор не ввели проклятый морфий? — голос прорезал туман сознания, как штык. Он был оглушительно громким, властным и таким близким, что Джастин ухватился за него изнутри, как за спасительный якорь, вытягивающий его из болота бреда. — Но ведь режим жёсткой экономии в военных условиях. Капитан, мы не знали, что он… — юная медсестра лепетала сбивчиво, запинаясь через слово. Её тут же перекрыл первый голос, низкий и глубокий, похожий на рычание, столь резкий, что Джастин невольно вздрогнул. — Вы вконец отупели? Я собственноручно ввёл этот грёбаный указ в действие. Я спрашиваю, почему он сейчас мечется в конвульсиях, одной ногой в могиле? На этот раз ответил мужчина постарше, голосом сухим и надтреснутым, как у человека, который бессчётное количество ночей провёл на ногах. — Сведения о его личности поступили лишь сегодня утром, капитан. До этого он числился среди рядовых, без отметок и рекомендаций. Ножевое ранение не глубокое, но множественные ожоги, черепная травма, сильная кровопотеря. Помощь ему оказывается с момента поступления, в пределах возможностей. — И где же предел? — послышалось, что капитан усмехнулся. — Он орёт так, будто его режут заживо. — Потому что примерно это с ним и происходит, — устало ответил врач. — Без обезболивания подобные травмы тяжело переносимы. Мы зашили спину, сняли грязь, остановили кровотечение, насколько позволяют условия. — Ваша обязанность удержать его живым и доставить в штаб для допроса, — сказал тот сдержанно, и в этой сдержанности пробилось что-то неприятное. — Это ясно? — Так точно, сэр, — последовал быстрый ответ. Мужчина звучал спокойно, но сжатое напряжение сквозило в каждом слове. — Меры будут приняты немедленно. — Ещё как будут, — рявкнул капитан. — Тиммонз, если ты ещё раз провернёшь свои фокусы с лекарствами без моего ведома, я не стану ждать рапортов. Мне надоели твои махинации с морфием. Он сделал паузу, давая сказанному осесть. — Все ведомости по запасам у меня под рукой. И если хоть одна ампула не сойдётся — будешь отвечать. Так что выбирай: либо ты прямо сейчас вытаскиваешь его, и я этого не вижу. Либо начинай прикидывать, где здесь копать землю. Джастин силился разглядеть говорившего и, не вполне понимая, что происходит, попытался сесть. Зрение подводило, всё плыло, но в этом мареве он различил фигуры двух медсестёр и врача в окровавленном халате, стоявших немного поодаль, опустив головы под грохот яростного голоса. Узнавание ударило наотмашь. Рядом с ними стоял Эллингтон. В этом не возникло ни тени сомнения. Тёмно-синий мундир был аккуратно подогнан по фигуре. Красный кант артиллерии тянулся вдоль обшлагов и воротника, а на плечевых погонах холодно поблёскивали двойные капитанские полосы. Он держал выправку без усилия, но лицо было искажено раздражением. Джастин всмотрелся в профиль, и в тот же момент Эллингтон впился в него острым взглядом зелёных глаз. Джастин задохнулся и замер, не в силах отвернуться. Страх сковал, но даже он мерк от осознания, что перед ним снова этот чудовищный человек, полный разрушительной силы, как отполированный клинок. Капитан говорил о нём. О Джастине Калверли. Раньше Эллингтона он видел лишь издали — мираж угрозы, призрак опасности. Теперь он стоял настолько близко, что Джастин мог различить каждый штрих, каждый изгиб и малейшую деталь. В мыслях Джастина маячил образ сурового, закалённого временем офицера, но перед ним стоял невысокий человек приятной наружности, с чёткими, словно высеченными из камня чертами лица. И он был поразительно молод, куда моложе, чем рисовало воображение. Его броская внешность никак не вязалась с кровавой репутацией. И только большие глаза выдавали правду — они полыхали зелёным пламенем, в котором не было ни тени милосердия, ни капли сострадания. Он не помнил, сколько времени провалялся в тяжёлом забытье, но теперь точно знал, что его в кратчайшие сроки поставят на ноги и отправят на допрос, чего, собственно, Джастин и опасался ещё на пути сюда. Он вспомнил, что уже ловил на себе его изучающий взгляд, привлечённый развернувшейся трагедией, внимательный, цепкий, как у стервятника, почуявшего падаль. Менее всего Джастину хотелось бы быть объектом его внимания дальше. Тогда, полумёртвый от боли и бессилия, он надеялся, что его примут за обычного солдата. «Что за тварь меня сдала?..» — с трудом думал он, продолжая испуганно пялиться на капитана. Боль вдруг отступила, оставив после себя почти унизительное желание исчезнуть. Эллингтон несколько секунд презрительно оглядывал Джастина и, наконец-то отвернувшись, уже тише сказал что-то, после чего резко зашагал прочь, брезгливо отпихивая раненых острым носком ботфорта. — Как же я попал… — глухо выдохнул Джастин, закрывая лицо руками. На следующий день он увидел человека, чьё появление ненадолго ослабило страх перед неизбежным. Норман Ллойд, оставшийся с майором Костерманом, выжил. После того как противник обстрелял и сжёг лагерь, он тоже попал в плен. О судьбе Криса и Мэя по-прежнему ничего не было известно. Он коротко рассказал, как они из последних сил выводили санитарные повозки за линию фронта, прикрывая отход остатков первого полка. Когда стало ясно, что оборона прорвана и контроль потерян, Костерман приказал отступать, но было уже поздно. — Я наведывался к тебе не раз, но ты лежал без чувств, — сказал Норман. Он сидел рядом на подстилке, делясь с Джастином своим скромным пайком — горстью разваренного гороха и куском размоченной лепёшки. По дороге сюда Джастину казалось, что он видел его в колонне, но слишком далеко, чтобы быть уверенным. Норман шёл с другой группой позади. Даже на привалах свободно передвигаться не позволяли, и он не решился рисковать. Позже признался, что подумывал спрыгнуть с обрыва в реку, но не смог оставить его на произвол. — Я рад, что ты цел, — вздохнул Джастин, потирая взмокший от волнения лоб. — А как же Костерман? — Он мёртв, — быстро ответил Ллойд, потупив глаза. — Застрелился незадолго до захвата. Сказал, что лучше погибнет от собственной руки и будет вечно гнить в аду, чем отправится к этим ублюдкам. — Наверное, и мне следовало поступить так же… — тихо пробормотал Джастин, но тут же дёрнулся от болезненного удара под рёбра. — Заткнись, идиот, — шикнул Норман. — Ты мне эту дурь больше не говори, иначе я тебе кадык зубами вырву. Не доводи, ясно? Джастин запнулся, пораженный не резкостью, а внезапной прямотой. Она прозвучала почти как призыв держаться, и он умолк с едва заметной усмешкой. — Завтра меня и ещё нескольких, кто ещё держится на ногах, погонят на работы в местный лагерь, — вдруг сказал Норман. — Каторга где-то в глухом лесу. Там строят новую железнодорожную развязку, тянут пути, валят лес, долбят камень. — Говорят, назад оттуда мало кто возвращается... Не потребовалось уточнять, что именно он имеет в виду. — Так куда? — выдохнул Джастин. Норман жестом велел ему замолчать, и тот охотно послушался. — Мы к северо-западу от города. Место паршивое, открытое, кругом вышки и патрули. Но лес близко. Если уйти к реке и держаться берега, есть шанс скрыться. До подножия Голубого хребта два дня хода, если идти осторожно. Перевал займёт ещё день, в дождь чуть дольше. Затем путь к холму Гвен и вдоль долины Шенандоа два дня до Берривилла или три до Винчестера, если придётся взять севернее. Потом по сельским дорогам к Манассасу, день пути, если не сбиться. Местность тебе знакома. — Был там. В августе, — невесело отозвался Джастин. Он помрачнел и молча доел свою порцию. Норман, будучи помощником картографа, видел маршруты как на ладони; к нему постоянно стекались разведданные, и карта в голове всё время жила, менялась, обрастала новыми очертаниями. Местность сама подсказывала остальное. Наметить пути отхода, опираясь на свои знания и память, было для него делом привычным. А вот Джастин, как ни силился, не мог точно вспомнить дорогу — он никогда не заходил так далеко в вылазках. — До штаба неделя хода, если держаться в стороне от больших дорог и не лезть на рожон, — подытожил Норман, хмуро оглядывая Джастина. — А коли раздобыть лошадь, будет вполовину быстрее. Джастин медленно, с усилием, провёл ладонью по лицу. — Я думал, путь короче, — глухо признался он. — Намного. Вроде, есть ещё дорога… Чтоб не лезть на перевалы и через эти чёртовы хребты. Какая-нибудь низкая линия, просёлок, старый тракт вдоль реки. Они же как-то передвигаются в обход. Норман невесело хмыкнул, продолжая смотреть в упор. — Разумеется, — протянул он. — Прорыли тоннель сквозь гору, чтоб было сподручнее. А если серьёзно, там, где они базируются, нам незамеченными не пройти. Придётся идти долгим путём. Безопасным. Джастин тяжело выдохнул. — Через горы и леса… И это ты зовёшь безопасным? — Со мной ещё трое наших, — наклонившись к самому его лицу, прошептал Норман с отчаянной решимостью. — Идёшь? Терять тебе всё равно нечего. Эллингтон — не человек. Янки зовут его «Железным молотом Потомака». Догадываешься, чьих он будет? Сын того самого генерала Эллингтона, что сейчас душит Луизиану. Про младшего болтают жуткое, да только живых свидетелей нет — после его допросов не возвращаются. Если он займется тобой, считай, ты уже труп. Клянусь жизнью жены, эта семейка и вдвоём способна снести всю Конфедерацию, не оставив и камня на камне. — Я прекрасно знаю, с кем имею дело, — при одном воспоминании о капитане Джастина передёрнуло. — Не думаю, что смогу добраться даже до леса, — заметил он, устало откидываясь на старые тряпки. — Я отлить хожу не без помощи. А ещё вчера ссал под себя. — Не будь таким нытиком! — Норман издал короткий, хриплый смешок, похожий на воронье карканье. — Я-то знаю, на что ты способен, Джей. Но с тобой или без тебя я выберусь отсюда. Мы думали, что все пути известны, но на деле идёт постоянный поток подкреплений, снабжения, свежих частей. Их гонят прямо мимо нас, будто нас не существует. Если так пойдёт дальше, фронт сомнут раньше, чем мы успеем перегруппироваться. — Люди Джексона поняли, что войско пришло слишком скоро. Разведчики разберутся, — негромко произнёс Джастин, пнув скребущееся сомнение. — Так отчего же не разобрались до выступления? — презрительно хмыкнул Норман, вскинув бровь. — Нет, друг. Мы и без них догадываемся, где проходит путь. Сверим новые карты со старыми, поднимем штабные архивы — и найдём точно. А эти… слепы, как кроты. Он помолчал и тихо добавил: — Я не доверю им свою жизнь. Только не снова. Прости, Джастин. Но этой ночью я бегу. И резко встал на ноги. Джастин кивнул, понимая, что тот прав, а малодушие застилает глаза. Эту информацию нужно было любой ценой доставить в штаб. Разведка уже допустила просчёт. У Союза оказалось вдвое больше людей, местность они контролировали, а короткие пути для переброски артиллерии до сих пор оставались скрыты. Они уже стали угрозой, и кто знает, сколько таких дорог всё ещё оставались незамеченными. Через обходные маршруты они будут подбираться всё ближе, подпитываемые тылом и бесконечными резервами. Безымянный солдат говорил то же самое. Нужно действовать слаженно, и тогда они выберутся из дерьма, в которое попали. Да и потом, стоило вспомнить Эллингтона, Джастину сразу становилось до одури плохо. При мысли о том, что в скором времени он будет отдан на растерзание, любое промедление казалось предательством собственной чести. Но больше всего ему хотелось выбраться, и пока Стюарт, Джексон и Ли будут держать южный фронт, он сам отправится в Луизиану, за братом. — Норман, — через несколько секунд сказал Джастин. — Я иду с тобой. Только мне бы попить не помешало…

***

Тем же вечером медсёстры обтёрли его влажной тряпкой, смыли грязь, засохшую кровь, рвоту и пот. Рану в плече подшили получше, голову промыли. Ожоги тщательно промыли и наложили повязки, пропитанные маслом и известковой водой. За ним и прежде следили, но не с такой откровенной заботой. Всё это, без сомнений, было сделано по распоряжению капитана, перед которым он должен предстать со дня на день. После процедуры ему дали скудную еду из бобовой похлёбки и куска серого хлеба. После того как Джастин утолил голод, ему вкололи дозу морфия, опасаясь снова нарваться на гневную тираду Эллингтона. Время от времени он пытался вспомнить, что знал о капитане помимо жутких слухов и нелепых россказней о его почти демонической сущности, но в голове был сплошной бардак. Всё же некоторые общие детали удалось припомнить. Джастин недавно читал разведывательную сводку и знал, что Эллингтон не просто имя из донесений. В штабе его уже давно называли одним из самых опасных полевых офицеров северной артиллерии. С первых месяцев войны Эллингтон осел в Вашингтоне. Он числился при гарнизоне и отвечал за охрану окрестностей, но на деле через него проходило всё, что поддерживало столицу: железная дорога, укрепления, патрули, периметр и местные узлы. Его задачей было следить, чтобы этот город дышал войной в такт с фронтом. Эллингтону доверяли грязную работу, потому что он умел выполнять её без колебаний. Его батарея не ведала пощады, а методы не оставляли места для милосердия. Устрашение и уничтожение были для него не крайними мерами, а привычными рабочими инструментами. Джастин признавал, что Эллингтон справлялся со своими задачами безупречно. Первый полк оказался в огненном котле именно благодаря его расчёту. Пока они метались в ловушке, его собственные части, до зубов вооружённые и не знавшие нужды ни в порохе, ни в провианте, раз за разом громили конфедератов ещё на дальних подступах. Генерал Эллингтон вырастил достойного наследника. Джастин знал, что творится в Луизиане под его командованием, и потому не находил покоя, захлёбываясь переживаниями за Джеффа. Но он не думал, что у этой семьи настолько длинные руки, чтобы дотянуться и до него. Морфий быстро заглушил боль, но на её место пришло вязкое оцепенение. Мир поплыл перед глазами, а в ногах появилась пугающая невесомость. И всё же, медлить было нельзя. Норман доложил, что в десять часов вечера медицинский персонал проведёт собрание и составит отчёт о пленных в госпитале. На его основании их распределят по лагерям, а Джастина отправят в штаб на допрос. Понаблюдав эти несколько дней, Норман заявил, что точно знает, во сколько сменяется охрана, когда они уходят на обход коридоров и внутреннего двора, где содержалась основная масса пленных, и когда задняя площадка, где лежали самые тяжёлые раненые, остаётся почти без присмотра — всего на несколько минут. Вряд ли кто-то из них воспринимал угрозу всерьёз, полагая, что полуживые безоружные люди решатся на побег холодной ноябрьской ночью, в лес по чужой земле. Жар отступил, и прояснившийся разум погнал Джастина вперёд. Слабость всё ещё сковывала, при каждом шаге его уводило в сторону, но оставаться на месте он больше не мог. Шанс выпадал один раз. Норман ждал за врачебным корпусом. — И как ты попал в офицерский состав, если вечно являешься последним? — бросил он с ехидцей, едва завидев Джастина. Но усмешка почти сразу сползла. Он нахмурился, всматриваясь внимательнее. — Эй… что с тобой, Джей? Вид у тебя — ни к чёрту. — Если ты не заметил, — тихо отозвался Джастин, облокачиваясь о холодную стену, — я обгорел, мне пробили плечо, вывернули кисть, оглушили, да ещё и лихорадкой накрыло. А если вкратце, думаю, морфий старается изо всех сил. — Твою мать, — зло сплюнул какой-то парень с перевязанной рукой из-за спины Ллойда, мазнув недобрым взглядом по Джастину. — Норман, он же одурманен! Как ты предлагаешь тащить его к лесу, если он еле осилил пятиминутный переход? — Заткни пасть, Майкл, — тут же откликнулся Норман, не поворачивая к нему головы. — Ещё одно слово, и будешь жевать кашу беззубым ртом до конца жизни. — Он обуза для нас, — снова взъелся незнакомец. — Его вот-вот накроет, и он не сможет даже ползти. Ты правда считаешь, что он смо… Удар Ллойда пришёлся прямо в челюсть. Майкл взвыл и согнулся пополам, зажимая здоровой рукой окровавленный рот. Джастин вздрогнул, ошарашенно глядя на друга. — Я предупреждал, — рыкнул он, как ни в чём не бывало, отворачиваясь. — Ещё раз пикнешь в его сторону, и я сломаю тебе вторую руку. А если не повезёт — шею. — Да как ты смеешь? — прошепелявил Майкл, сплюнув кровью ему под ноги. — Я, между прочим, неделями держал позиции, пока вы, суки, отсиживались в тылу. Да если бы не я, вы бы… — Тут не оказались? — закончил за него тот, став чернее грозовой тучи. — Это мы пришли к вам на помощь, ведь вы, жуки навозные, ни на что не годны! Без нас ваш полк давно бы разложился по оврагам. — Где остальные? — только тут заметив, спросил до этого безучастный к спору Джастин. — Ты говорил, будет ещё трое. — Им стало хуже, — резко ответил Норман, дёрнув плечами. — Дорогое обезболивающее не дают всем подряд. Не все здесь такие ценные, как ты. Джастин понимал, что тот язвит не со злости, а просто теряет равновесие от волнения, как и все они, — от усталости и страха, от того же надлома, что держал и его на ногах. Но раздражение всё равно закипало. Чувствуй он себя хоть немного лучше, не спустил бы этой выходки, однако долговязый Майкл оказался прав, и его тяжёлой волной накрыло недомогание. Этот норовистый Майкл не успел отступить вместе с остальными и каким-то чудом остался жив, когда его полк отсекли в ущелье и накрыли стеной огня. Подвигом это не выглядело, скорее нелепым везением, которое почему-то не вызывало уважения. Джастин, при всей своей слабости, мог думать лишь о том, как он выжил. Тем, кого удалось вытащить из ущелья до начала пожара, был отдан приказ отступать к лагерю. Джастин помнил этот отход — измождённые, ослепшие от дыма они уходили с холма, не оглядываясь. А вот на переходе сюда, по узким горным тропам, Майкла он не видел. Возможно, просто не разглядел, как и Нормана. И всё же что-то в нём резало глаз. Неуловимая несостыковка — не жест, не слово, а сама цельность фигуры. Будто этот человек вышел из боя не тем же путём, что остальные. Вглядываясь в лицо солдата, он всё больше и больше убеждался, что оно ему не нравится. Абсолютно. Его лицо было из тех, которые легко могут затеряться в толпе, стать невидимыми; увидев такого на улице, Джастин не обратил бы на него никакого внимания, но встретив в гостях или в баре, он бы наверняка почувствовал себя немного неуютно в его обществе. — Джастин, ну как ты? — спросил запыхавшийся Норман, занятый раскапыванием спрятанного оружия. Джастин не ответил. Его штормило: ноги подламывались, мир плыл, но в голове упрямо вспыхивали обрывки фраз и лиц. Они цеплялись друг за друга, складываясь не в ясную картину, а в мутный узор догадок — как калейдоскоп, который кто-то всё время дёргал, не давая остановиться. Он посмотрел на Майкла. — Как вы его раздобыли? — спросил Джастин, рассеянно разглядывая разнокалиберные револьверы. — Тут довольно много. — Его заслуга, — без особого интереса отозвался Норман. — Как именно — не знаю. Главное, что теперь мы не с пустыми руками. — Отрадно видеть человека, пережившего настоящий ад, но сохранившего предусмотрительность, — отстранённо заметил Калверли. — Я упомяну о тебе в штабе. Возможно, тебя ждёт повышение… и награда. Майкл замер. Затем удивлённо выпрямился, уставившись на Джастина. — Я не пойду с вами, — заявил он полным негодования голосом. — Так что оставь себе свои звания и медали. — С чего бы это? Джастин чувствовал себя всё хуже, но какая-то сила заставляла его упорно следить за каждым его жестом. Движения становились всё более резкими, порывистыми. Он будто волновался, хотя и старался не терять самообладания. — Куда же ты собрался? — не дождавшись ответа, снова спросил он. — Домой. Хватит с меня этой войны. Ни ордена, ни деньги не в состоянии изменить моё решение. — Сожалею, — сухо процедил Норман, подозрительно сощурившись. — Но мы не можем тебя отпустить. Если пойдём разными дорогами, то в одиночку можешь снова нарваться на янки. А там — язык развяжут быстро. Нам нужно дойти вместе и донести сведения. Рисковать мы не будем. — Пошёл ты к чёрту, Ллойд, — Майкл опять сплюнул кровью. — Ты мне не командир. Мы уже не на фронте, и я свободный человек, не подчиняющийся ничьим приказам. Норман застыл, нелепо удерживая в одной руке штык-нож, в другой шестизарядник. — Джастин всё ещё твой командир, рядовой Розенбаум, — заметил Норман, выразительно заряжая револьвер и неотрывно следя за ним. — Ты обязан подчиняться ему. Джастин молча переводил взгляд с одного на другого; все слова точно заблудились в горле. — Подчиняться? — лицо Майкла исказилось. — Этому полудохлому щенку Стюарта? Он посмотрел на Джастина в упор, и вдруг с чего-то развеселился, заулыбался и дерзко сказал: — Он всё равно мертвец. Взгляни на него! Он и до реки не дотянет. Если оставим его в лагере, то он умрёт под пытками Эллингтона. Возьмём с собой — ляжет по дороге. Так что ему терять? Джастин стоял, сгорбившись, низко опустив больную голову, даже не в состоянии что-то ответить, но одна мысль назойливо вклинилась в затуманенное сознание. — Значит, это ты, — выдавил он. — Ты сказал им, кто я. Больше некому. Повисло молчание. Слышалось тяжёлое, хриплое дыхание, в котором дрожала злость. Джастин был уверен, что его люди не сделали бы этого. Но этот незнакомец был способен на всё и спокойно подписал ему приговор. — Я откупился! — сорвался Майкл. Он рванул с земли дробовик и навёл его на Джастина. Тот даже не моргнул, будто иного и не ожидал. — Я обменял тебя на оружие и выход. Не знал, что вы знакомы, и что этот идиот потянет тебя за собой. Он называл тебя Джей. Не Джастин. Знал — ушёл бы один. — Следи за языком, — Норман поднял револьвер. — Опусти ствол и возвращайся в лагерь. Дай нам уйти. — Боюсь, это теперь невозможно, — отрезал Майкл, едко скривившись. — Меня не станут ловить, у меня с ними договор. На тебя тоже закроют глаза. Но если он пойдёт, прикончат всех. Из-за него. — Ошибаешься, — прошипел Джастин. — Несчастный предатель. Это тебе конец. — Я всего лишь спасал свою жизнь, — Майкл шагнул ближе, и дуло дробовика опасно приблизилось к его лицу. — По-другому я бы не смог выбраться отсюда. — И не выберешься, — уверенно сказал Ллойд, неотрывно следя за сбрендившим солдатом. — Я тебе это гарантирую. Джастин, затуманенный злостью, резко взмахнул рукой. Выстрел разорвал ночь, дробь ушла вверх. Пальцы не слушались, тело дрожало от морфия и слабости. Оружие удержать не удалось, но этого мига хватило. Послышался ещё один выстрел, на этот раз стрелял Норман. В испуге Майкл отпрянул, напоследок толкнув его в раненое плечо. Джастин взвыл от боли и рухнул на землю. — Стой, мразь! Убью! — дурным, хриплым голосом вскричал Норман, и рванул за беглецом к лесу, разряжая барабан. Джастин, баюкая раненое плечо и морщась от боли, с трудом поднялся и не сразу осознал, что происходит. Шум вокруг нарастал, расползался навязчивым гулом. Кровь стучала в голове, заглушая звуки и он опять почти ничего не слышал. Охрана госпиталя уже бежала к нему, смыкаясь со всех сторон. — Джастин, скорее сюда! — пронзительно донёсся издалека голос Ллойда. — Быстрее! Джастин, покачиваясь, огляделся. И понял, что не сможет убежать. Что допустил ошибку, за которую теперь, вероятно, заплатит жизнью. Ему не следовало бежать в таком плачевном состоянии и подводить Нормана под удар. Каким бы сукиным сыном ни был Майкл, но он оказался прав. — Беги, Норман! — крикнул он, обернувшись к лесу. — Убирайся отсюда! Увидев его замешательство, Джастин жадно глотнул воздуха и взревел, надрывая и так сорванное горло: — Быстро, солдат! Это приказ! Он уже не видел, послушался ли тот. Его скрутили, швырнули на землю, и удары посыпались сразу, по не зажившим ранам, по ожогам, по телу, которое и без того едва держалось. Он думал только об одном — чтобы у Нормана хватило ума уйти в лес, обогнуть сторожевые вышки и там, среди деревьев, раствориться, скрыться от погони. Боль накрывала волнами. Удары следовали один за другим; его стоны тонули в ругательствах северян. В этот момент ему было всё равно, выживет он или нет. Сил и желания бороться больше не осталось. Всем, что в нём ещё теплилось, он хотел одного: чтобы на этот раз повезло и смерть пришла. С этой мыслью Джастин закрыл глаза.

***

Сквозь сдавленный стон он проклял смерть, вновь прошедшую мимо. Очнувшись, Джастин не понял, где оказался, но привычной грязи полевого лагеря уже не было. Вместо неё была постель с мягким матрасом, высокая кровать под тёмно-бордовым балдахином, на которую его уложили с неожиданной аккуратностью и укрыли одеялом. Массивная мебель давила своим порядком и тяжёлой основательностью, книжные полки были плотно забиты томами. Он провёл рукой по лицу. Крови не было, будто кто-то милостиво стёр следы его ночного безрассудства. О побоях напоминали синяки и тупая боль в рёбрах. Чёрный каминный камень мерцал холодно, вторя безмолвию комнаты. Над ним висели два скрещенных клинка. Чернёная вязь узора оплетала ножны и изогнутые эфесы, на обухе одного из них мертвенно белели шесть драгоценных камней — странное, притягательное украшение для столь грозного оружия. При виде их Джастин вздрогнул. Его пробрало острое ощущение, будто он вошёл в клетку к зверю, который оставил свои когти лежать прямо на столе. Враг был слишком уверен в себе, если позволял оружию оставаться с ним наедине. Рядом с камином стояли диван и два кресла, обитые тёмной кожей. Высокий потолок возвращал любой звук отчётливым эхом. В этом месте всё было выверено и безупречно, как обитель человека, привыкшего к комфорту и никогда не знавшего отказов. В углу пробили напольные часы, выдёргивая Джастина из оцепеневшего созерцания. Они били полдень, и он подивился, какого беса провалялся тут всю ночь и утро без сознания и чем вообще обязан такой чести. Он только собрался встать с кровати, как из коридора послышались шаги. Тяжёлая дубовая дверь отворилась, впуская в комнату мужчину. Джастин отскочил назад, забираясь ногами под одеяло, как ребёнок, прячущийся от чудовищ. — Ещё немного, и я бы подумал, что вы мертвы, лейтенант, — тихо, с почти отрешённой интонацией заметил Эллингтон, проходя мимо кровати, даже не взглянув на сжавшегося Джастина. — Как ваше самочувствие? Джастин молчал, чувствуя, как кровь стынет, а конечности теряют чувствительность. Эллингтон подошёл к бару, налил в бокал прозрачную жидкость, пальцы постукивали по каменной стойке, другая рука медленно вращала бокал. Не оборачиваясь, он спросил: — Полагаю, вам известно, кто я? Джастин с трудом сфокусировал взгляд на лице капитана, не сразу поняв, что Эллингтон обращается к нему. Он распластался на измятых простынях в одних штанах, чувствуя себя до тошноты беспомощным в своей наготе. Эта вынужденная неподвижность казалась ему хрупким и ненадёжным убежищем от того липкого страха, что сдавливал грудь. Не дождавшись ответа, Эллингтон медленно повернулся и, манерно растягивая слова, с какой-то странной улыбкой сказал: — А вот я с вами знаком. Джастин Тристан Калверли, самый молодой лейтенант по обе стороны. Впечатляет, не спорю. Хотя должен признать, я знаю о вас куда больше. — Не стоит быть в этом уверенным, капитан, — последнее слово Джастин презрительно выплюнул, вложив в него весь свой гнев, но тотчас же умолк, наткнувшись на пристальный взгляд прищуренных зелёных, словно два смарагда, глаз. — И всё же, — удивительно спокойно продолжил Эллингтон, делая глоток, — родились в пригороде Остина, Техас. Сын плантатора и урождённой графини. Ваш брат служит в Луизиане, и, конечно, ваша очаровательная невеста — англичанка. Хотите, продолжу? — Я тоже знаю кое-что о вас, Эллингтон, — вспылил Джастин, осмелившись встать с кровати, но не решаясь к нему приблизиться. — Вы настоящий садист. Чудовище, убивающее ради собственной прихоти. Война войной, но вы — изверг, а не воин. Я скорее откушу себе язык, чем скажу вам хоть слово. Эллингтон скривил полные губы в улыбке, казалось, совершенно безобидной и, сказал бы Джастин, даже умилённой, если бы не знал, кто перед ним. — Не стоит цитировать эти сплетни, — неожиданно безразлично заметил он. — Мне и самому известно, что обо мне говорят люди. Вам не следует противиться, лучше договоримся сразу: я избавлю вас от мучений, Джастин, а вы, в свою очередь, поделитесь интересующей меня информацией. Обычно я не оказываю подобной милости, но я безмерно впечатлён вашей храбростью. Ответите на пару вопросов — и всё быстро закончится. Эллингтон сделал паузу, будто взвешивая слова, затем добавил ровным, деловым тоном: — Более того, я гарантирую вам самый скорый обмен. Не в неопределённом будущем, не после бесконечных проверок — при первом удобном случае вы возвратитесь к своим. Живым. Целым настолько, насколько это возможно. Вполне честно, не так ли? — Честно, говорите? — Джастин приподнял подбородок, уголки рта дрогнули в ухмылке. — Благодарю за любезность, капитан, но я, знаете ли, привык решать, кому верить. И боюсь, ваши обещания стоят ровно столько же, сколько и ваши добродушные улыбки. — Привычки, лейтенант, — удел слабых, — процедил Эллингтон. — Я устанавливаю правила. И поверьте, нарушить их не удастся никому. Зелёные глаза сузились до режущих щелей, будто он собирался взглядом разрезать Джастина пополам. Джастин ответил коротким, язвительным кивком. Жест был вызывающе спокойным, до неприличия дерзким, и только судорожная дрожь в ногах выдавала его истинный ужас. — Да чтоб я сдох здесь и сейчас, прежде чем вымолвлю хоть слово перед такой мерзостью. Делайте что хотите, Эллингтон. Он не успел вдохнуть, как капитан оказался рядом — слишком близко. На одно глухое мгновение Джастин был уверен, что сейчас его ударят, сломают, швырнут о стену. Он зажмурился и отвернулся, ожидая боли. Но удара не последовало. Когда он осторожно приоткрыл глаза, Эллингтон стоял вплотную и разглядывал его с откровенным, почти неприязненным интересом, как редкую диковину. Этот взгляд был осязаем — острый, внимательный, вызывающий холод вдоль позвоночника. Джастин почувствовал, как неловкость и злость смешались в тугой, удушливый ком. — Не забывайтесь, Джастин, — тихо, ровно произнёс Эллингтон, наконец насытившись зрелищем. — Вы всё равно панически боитесь меня. И чем дольше будете играть в храбрость, тем быстрее я решу вытаскивать ответы иначе. А тогда смерть перестанет казаться вам избавлением. Не проще ли обойтись без лишних страданий? — А не пошли бы вы, Эллингтон!.. — упрямо выдавил Джастин. — Лучше убейте меня сразу и не терзайтесь зря. Все зубы об меня обломаете. Капитан молчал. На его месте Джастин бы уже бил, не разбирая, за такую наглость. Сдержанность на этом довольно благовидном лице вызывала подёргивание в ожидании чего-то ужасного, и предчувствие его не обмануло. — Воля ваша, — наконец произнёс Эллингтон. Он слегка повернул голову к двери. — Сержант. Дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина холерического склада: бритый наголо, с обветренным лицом, покрытым тёмными пятнами, характерными для моряков дальнего плавания. Сжатая челюсть выдавала человека, для которого раздражение — рабочее состояние. В нём было что-то тяжёлое и неприветливое, хмурость, впитавшаяся не в выражение, а в саму суть. — Отведите пленного вниз. Хочу побеседовать с ним в более располагающей обстановке. Как бы Джастин ни силился запомнить путь до подвала, у него не получилось. На двенадцатом повороте узкого, петляющего коридора он окончательно потерял ориентиры. Гарнизон, а Джастин был уверен, что это именно он, разместили в старой колониальной крепости, больше похожей на средневековый лабиринт. Его вели через тесные каменные коридоры с низкими сводами, где сырость въелась в стены вместе с копотью старых ламп. Переходы спутывались между собой, лестницы проваливались в темноту, двери встречались чаще окон, и весь форт казался огромной каменной ловушкой, из которой сбежать будет куда труднее, чем он предполагал. Несмотря на своё положение, по дороге Джастин то и дело озирался по сторонам с невольным изумлением. Привыкший к деревянным городам, светлым усадьбам, большим ранчо, открытому пространству и лёгкой застройке техасского фронтира, он прежде не видел подобных каменных построек Старого Света — тяжёлых, мрачных, замкнутых. «Как люди вообще могли жить внутри этой затхлой каменной норы?» Сержант, грубый дёрганый громила, впихнул его в подвал. Комната была сырой и грязной; запах гнили и плесени бил в нос. Стены и пол были выложены грубо отёсанным камнем, растрескавшимся от влаги и времени. Единственным освещением служила масляная лампа в углу. Глухие стены слева прерывались решётчатой перегородкой, за ней темнела пустая камера. У противоположной стены с потолка свисали громоздкие цепи с браслетами-кандалами, в которые сержант и заковал его. Под ногами находилось зарешёченное отверстие, разъеденное ржавчиной, — сток для воды и, судя по запаху, единственное отхожее место. Джастин криво усмехнулся. Страха не было — или внутри него просто не осталось места, куда тот мог бы вцепиться. Когда сержант дёрнул цепи, раненое плечо вспыхнуло тупой болью, будто нож снова провернули в ране. Руки были вывернуты под пугающе неестественным углом; ноги едва касались пола, не давая ни опоры, ни шанса ударить. Сил на сопротивление не осталось, как и смысла. — Джастин, всё это зря, — сказал вошедший за сержантом Эллингтон. — Я предложил тебе хорошую сделку, а ты предпочёл упрямство. Никто не говорил, что гордыня тебя погубит? — Говорил, — тихо ответил Джастин, смело глядя ему в лицо. — Стюарт. Генерал Джеймс Стюарт сказал нечто подобное не так давно. Формулировки были иные — смысл тот же. Эллингтон почти естественно улыбнулся. — Что же, о нём я и хотел пообщаться с тобой. — Звучит чересчур фамильярно, — Джастин хмыкнул, изображая удивление. — Не рановато ли для доверительных бесед? Удар был коротким и убийственно точным. Дыхание сбилось, мысли рассыпались в прах. Голова Джастина резко дернулась, и натянувшиеся цепи ответили пронзительным металлическим звяканьем. — Не надо со мной шутить, Джастин, — язвительно бросил Эллингтон. Внезапно он оказался так близко, что Джастин почувствовал нетрезвое дыхание на своём лице и поспешил отвернуться. Схватив узника за подбородок, силой вынуждая посмотреть на себя, Эллингтон чётко и отрывисто произнёс: — Правила игры здесь устанавливаю я. А ты, если рассчитываешь выжить, беспрекословно их соблюдаешь. Тебе всё ясно, надеюсь? Отхаркнув вязкий комок крови к его сапогам, Джастин мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и злобно прошипел: — Посмотрим по ходу дела. Ты ведь так и не озвучил правила. «Молчи. Закрой рот. Ты никто — трофей. Они могут делать с тобой всё, пока ты висишь здесь, как рыба на крючке». Сознание обожгло ясностью, и вся дерзость мгновенно свернулась где-то внутри, оставив после себя только чувство собственной уязвимости. Эллингтон презрительно сузил лисьи глаза и с силой отпихнул его от себя. Цепи скрипнули, тело беспомощно дёрнулось и снова повисло. — Посмотрим по ходу дела, — в тон ему ответил капитан. С этими словами он вышел из подвала, оставив Джастина болтаться на цепях.