Две войны

Suddenly The lights go out Let forever Drag me down I will fight for one last breath I will fight until the end And I will find the enemy within Because I can feel it crawl beneath my skin Dear Agony Just let go of me Suffer slowly Is this the way it’s got to be? Breaking Benjamin «Dear Agony» Эллингтон страдал вовсе не помутнением рассудка, а чем-то куда более тёмным и надломленным в душе. За несколько дней неволи это стало очевидно. Каждое утро в подвал врывались солдаты с вёдрами. Сначала на него выливали холодную воду, затем почти сразу горячую. Джастин кричал, уже не понимая, что хуже — ледяной удар или обжигающий жар. Вода не была настолько кипящей, чтобы убить, но её хватало, чтобы боль остро проходила по изуродованной коже. Ожоги, едва начавшие затягиваться, снова воспалялись. Плечо, всё ещё слабое после ранения, болело сильнее всего, и боль трещинами расходилась по всей руке. Едва отступал озноб, как его тут же сменяло адское жжение. Лихорадка, казавшаяся почти побеждённой, возвращалась с удвоенной силой. Джастина трясло, судороги сводили мышцы, сознание теряло всякий счёт времени. Каждый вдох был болезненным, каждый удар воды — молотом по телу. Эллингтон следил за этим с пугающим интересом, будто воочию наблюдал за медленным разложением. Насилие было его ремеслом, и он точно знал, куда ударить, чтобы причинить боль, не убивая. Колено, межпальцевые промежутки, низ живота, кисти — места, о которых Джастин раньше и не догадывался. Порой из носа или ушей шла кровь, и он не понимал, отчего. Стиснув зубы, Джастин сносил всё. Он видел изнанку этого спокойствия. За маской безличной жестокости не скрывалось ничего живого: ни злобы, ни гнева, только выверенный, ледяной расчёт. Он почти не кричал. Из упрямства, из стыда, из желания не дать Эллингтону удовлетворения. И всё же каждый день отнимал у него всё больше сил, воли, уверенности в себе. Тело болело всё сильнее, подводило, а страх перед следующим днём постепенно вытеснял остатки рациональной мысли. Несмотря на все усилия Эллингтона, Джастин не выдавал ни слова, кроме тихих, сквозь зубы вырванных проклятий. Это немыслимо бесило капитана, и он сразу же наказывал его за несговорчивость, вышибая ответы дубовой палкой с выпирающими шляпками гвоздей. Сам Эллингтон не трогал оружие. Он садился на грубый армейский табурет, закидывал ногу на ногу и внимательно наблюдал за происходящим. Временами позволял себе комментарии или новые распоряжения сержанту. Периодически он даже рассказывал, как обстоят дела на фронте или какая нынче погода. Спустя несколько дней в подвальном мраке, под надзором Эллингтона, у Джастина были сломаны кости, болели почки, а кровь в моче не оставляла сомнений в том, что тело сдаётся. Появился кашель, и время от времени он чувствовал, как в лёгких что-то скребётся, после чего начинал задыхаться. Но куда страшнее, чем боль или истощение, был сам Эллингтон — человек, который с пугающей изобретательностью усложнял ему жизнь. Однако Джастин цеплялся за своё упорство. Из него вырывались плевки, проклятия, язвительные огрызки фраз — всё, что оставалось от его гордости после череды истязаний. Эллингтон злился ещё сильнее, а Джастин в сотый раз осознавал цену своего языка и терпел новые издевательства. День ото дня он ощущал странное возбуждение. Мысли путались, перед глазами всё плыло, будто он выпил литр крепкого ликёра, а в груди пылало дикое желание бежать, драться, спасать себя. Смысла в этом не было никакого, особенно здесь, в подвале, запертым в неизвестном месте. Тем не менее он искал хоть какой-то выход для переполнявшего страха и обречённости, скрежеща зубами и сжимая кулаки. В первые дни Эллингтон высматривал в нём всё: мимолётный взгляд в сторону, судорожное подрагивание пальцев, сбившийся ритм дыхания, длинные паузы. Давил методично, как в шахматной партии. Называл ложные даты, фальшивые имена и места, как расставленные ловушки, в одну из которых Джастин рано или поздно должен был угодить, поправить по привычке, оспорить, опровергнуть или, наоборот, согласиться и тем самым выдать себя. Он искал брешь. Джастин молчал. Ни малейшего намёка на то, что известно о планах, о предстоящих действиях, перегруппировках. Ни тени реакции. Ещё он действительно не знал всего, о чём его допрашивали. Как младший офицер, Джастин не был посвящён в стратегические замыслы командования, многое знал по слухам или отрывками, но даже этого не собирался озвучивать. Что-то забывал, иногда самые внезапные, неожиданные вещи. Провалы в памяти мучили его с последнего боя, накладывая на разум мутный туман. А то, что помнил точно — скрывал намеренно. Он цеплялся за молчание как за единственный якорь, оставшийся при нём. Спустя время Эллингтон продолжал расспрашивать, но уже не так настойчиво, а с ленивой педантичностью человека, утратившего надежду услышать что-либо стоящее внимания. Его вопросы звучали монотонно; казалось, он уже смирился с мыслью, что пленник будет молчалив и упрям, и потому вёл допрос не столько ради истины, а почти механически, даже скучающе. Джастин был уверен, что Норман выжил и уже добрался до штаба, где доложил о ситуации. Стюарт, человек расчётливый и талантливый, наверняка уже выстраивал новый план, учитывая известные ему способы перерезать снабжение города. Именно эта наивная, почти слепая вера удерживала на самой грани помешательства, не давая усталой голове полностью забыться. — Знаешь, находясь здесь, в изоляции, ты мог бы придумать что-то более правдоподобное, ведь времени на раздумья у тебя предостаточно, — ухмыляясь в своей скотской манере, сказал Эллингтон, увлечённо рассматривая скользящие по груди невольника крупные капли пота. Джастин с трудом поднял глаза. — Мне осточертело повторять одно и то же. Я ничего не знаю, — устало огрызнулся он. — А знал бы — никогда не сказал. — Значит, начнём сначала, — произнёс Эллингтон спокойно, почти мирно, подходя ближе. Джастин невольно сжался, насколько позволяли цепи. — Твой генерал — человек самоуверенный, но не глупый. А то, что произошло здесь, — слишком дорого даже для него. У вас нет лишних ресурсов. Все резервы уже месяцы как стягиваются к Ричмонду и Атланте. Он замолк на мгновение, пригвоздив Джастина своим внимательным взглядом. — Ещё раз спрашиваю: что вы здесь вынюхивали до того, как я закрыл выход? Переправы у Аквии, дороги к северу, узлы связи? Что именно? Или это был обычный рейд и проверка позиций, а вы просто безрассудно явились выводить своих из окружения? Джастин ответил не сразу. Слова давались с трудом не только из‑за боли, а из‑за необходимости тщательно выбирать каждое. — Моя работа держать людей живыми и выполнять приказы, не задавая лишних вопросов. Он на мгновение опустил голову, сжав челюсть и примеряя сказанное к самому себе, гадая, не слишком ли много сорвалось с его губ. На этот раз он сказал правду. — Тот полк не имеет ко мне отношения, — в который раз заявил он. — Я же уже говорил. — Я это знаю, — просто согласился Эллингтон, дёрнув плечом. — Но ещё я точно знаю, что тебе известно с какой целью они были здесь. Ваши не ходят так глубоко просто так. Не в такую погоду и не на такой участок. Значит, дали задачу проверить, где мы держим линию и резервы. Или что-то ещё? — Если тебе нужен кто‑то, кто знает всё, ты ошибся человеком, — отозвался Джастин. — А если думаешь, что я прикрываю молчанием какой‑то великий замысел… тоже мимо. Капитан не ответил сразу. Его взор медленно ощупывал Джастина с ног до головы, препарируя его с пугающей тщательностью. — Здесь ведь только ты, — почти шёпотом произнёс он. — И ты молчишь так, будто тебе есть что скрывать. — Я молчу, — ровно ответил Джастин, — потому что это всё, что у меня осталось. И потому что тебе хочется заставить меня говорить, и на самом деле тебе неважно, что я скажу. Эллингтон усмехнулся, как если бы услышал удачную шутку, и покачал головой. — Видишь ли, молчание — тоже разговор. Только бесплодный. Ты изматываешь себя, а я попусту теряю время. И пока перевес не на твоей стороне. Он выпрямился, неторопливо стряхнул воображаемую пылинку с рукава. — Вы явились, чтобы их прикрыть, несомненно. Пехота всегда хуже выходит из окружения, уязвимее без кавалерийского прикрытия и артиллерии. Согласен, Джастин? — вновь спросил он без нажима, но с холодной издевательской ноткой. — Когда я начал закрывать вам выход, почему кавалерия не удержала коридор? Почему вы не вышли, пока он ещё оставался открыт? — Можешь сколько угодно раскладывать войну на планы и схемы, — прохрипел Джастин. — Но ты всё равно не понимаешь, как мы думаем. Мы бы не ушли, бросив своих в окружении. Иначе нельзя. Вам, дикарям, сложно осмыслить такое. Он с трудом сглотнул, чувствуя дрожь по спине, но речь оставалась твёрдой. В глазах у него плескалось бестрепетное, непоколебимое упрямство, которое развеселило Эллингтона. Он нахмурился, скривил губы, но не в улыбке — в мрачном одобрении. — Как забавно, — негромко заметил капитан. — Ты врёшь неуклюже, но последовательно. Это редкое сочетание. Он неторопливо обошёл цепи, кончиками пальцев касаясь старого железа, словно проверяя его прочность. — Неужели надеешься, что я поверю в легенду о самопожертвовании ради ближнего своего? Нет, лейтенант, тут нечто другое. Объясни, почему артиллерия не оказала вам никакой помощи при отступлении? — Эллингтон не удержался и вновь улыбнулся, на этот раз с ледяной иронией. — Где они потерялись? На подходе к Манассасу или ещё до Аквии? Он придвинулся и легко дотронулся до его ключицы, затем принялись тщательно очерчивать её контур, медленно и жадно изучая каждый дюйм кожи. Внимательный взгляд блуждал по шее, будто по карте, рассматривая знакомые дороги вен и горную цепь костей. Джастин сжал зубы, упрямо пережёвывая желание плюнуть ему в лицо. — Если артиллерия молчала, значит, так было нужно, — едва сдержавшись, покачал головой он. — Мой эскадрон действовал по приказу генерала. За остальных я не отвечаю. Эллингтон убрал руку и чуть склонил голову. — Ну, конечно, — негромко протянул он. — Я видел, как вы заходили и как отступали. Это не выглядело как колонна, которую прикрывают. Где именно стоят ближайшие посты прикрытия — на юго-западе или восточнее? И не пытайся снова пускаться в рассуждения о чести. Мне нужны координаты, а не нравоучения. — Артиллерия стоит там, где должна. И делает то, что должна. — Уж мне ли не знать, — тихо рассмеялся Эллингтон. От его короткого смеха Джастина пробрал мороз. Обычно его весёлое расположение духа не заканчивалось ничем хорошим. — Я всё сказал, — быстро ответил Джастин, чтобы заглушить испуганные мысли. — Мне добавить нечего. Он отвернулся, насколько позволяли цепи, чуть выпрямился, несмотря на боль в раненом плече. — Давай упростим задачу. Итак, — опять заговорил Эллингтон. — Какие соединения выдвигались с юга к линии снабжения у Чаттахучи? — Понятия не имею, — не моргнув, соврал Джастин. Он знал, кто и когда отправлялся в тот район, потому что сам держал в руках донесения и видел каждый шаг. Его ложь была слишком прямолинейной и быстрой, чтобы казаться правдоподобной — и в этом заключался её крошечный триумф. Он почти не утруждался скрывать ложь, не пытался убедить или обмануть, а просто отказывался говорить прямо, избегая откровенной наглости. Эллингтон кивнул, явно удовлетворённый его отвагой, отмечая, насколько дерзко прозвучал обман. Это были далеко не первые вопросы, и на каждый Джастин отвечал однообразно и спокойно. — Насколько укреплён склад в Ма́коне? — снова спросил он, задумчиво разглядывая Джастина. — Арсенал всё ещё охраняется кавалерией? Или перевели в Атланту? Джастин с усилием втянул грубый, влажный воздух, пахнущий потом и мочой. — Вы тут, на Севере, правда думаете, что у нас каждый младший офицер ходит с картой в заднем кармане и планом в голове? — с лукавой усмешкой спросил он. — Нас просто бросают туда, где пушки громче. Ты ж у нас умный, капитан, должен понимать… если бы я знал, где лежит каждая винтовка и кто за что отвечает, меня бы давно уже в кресло посадили и перо вручили, а не швыряли бы в мясорубку. Эллингтон улыбнулся в ответ, наслаждаясь его оборонительной интонацией. — Хорошо. Будем считать это признанием в собственной бесполезности, — кивнул он. — Значит, начнём с вопросов попроще. Те, на которые даже ты должен суметь не соврать. Вы шли по южному пути снабжения. Кто его контролирует? Брэгг? Пембертон? — Не знаю, — солгал Джастин, прохрипев сквозь пересохшее, сдавленное горло. — Это меня не касается. Мой приказ был в другом. Эллингтон подошёл вплотную; его тень сомкнулась над Джастином, отрезав тусклый свет. Он заговорил намного тише, мягче, голосом вкрадчивым, почти ласковым. — Приказали быть приманкой, так ведь? Шумный манёвр, чтобы вытащить своих. Разведка под коридор. Или под удар. Мне всё равно, как вы это называли у себя в штабе. Затем он выпрямился, сцепил руки за спиной, шагнул вбок, оглядывая его с новой позиции. Вновь заговорил с тем же холодным, пронизывающим интересом. — Какие дороги и переправы вы проверяли? — Я не знаю, — упрямо повторил Джастин. — Ты хочешь ответы, которых у меня нет. Или придумываешь повод, чтобы убить меня без протокола? — Убивать легко, — ядовито отозвался Эллингтон. — Даже повод не нужен, ведь мне за это ничего не будет. А вот сломать тебя так, чтобы не осталось ничего, кроме пары нитей жёлтого канта и позора, — куда интереснее. — Ну что ж, капитан, — процедил Джастин, скривившись в вежливой улыбке. — Если тебе нравится ковыряться в обломках — прошу. Только не порежься. Эллингтон по-прежнему плотоядно улыбался, обнажая ровный ряд зубов. В зелёных глазах проступало раздражение. Удар последовал внезапно. Джастин дёрнулся вперёд и резко втянул воздух, когда цепи вгрызлись в разодранные запястья. — Сука… — прошептал он, сдерживая слёзы. И запоздало ощутил, как сухие пальцы скользят по шее, не сжимая, но угрожающе обхватывая. — Твои руки дрожат, — раздалось где-то у самого уха. — Пульс прыгает. Думаешь, выдержишь ещё одну ночь без морфия? Я бы мог тебе его дать. Облегчить страдания. Джастин опустил глаза, моргнул. Веки налились тяжестью. Горло пересохло, но он упрямо выдавил, едва слышно: — Не надейся. Эллингтон на мгновение замер, затем отклонился, заглядывая ему в лицо. Его взгляд потемнел. Он чуть приподнял бровь, как будто оценивая Джастина, его слова, стойкость или глупость. — Хорошо. Мы вернёмся к этому разговору. Мальчик, ты живёшь в мечтах и иллюзиях. Тебе никто не придёт на помощь. Здесь только я и ты. Пора уже очнуться. Эллингтон брезгливо отдёрнул окровавленный кулак и присел на стул у противоположной стены. — Начинайте, сержант, — отрывисто бросил он, и громила снова взялся за дело, не скрывая получаемого наслаждения от раздавшихся криков.

***

Джастин сидел у стены, опершись плечом о влажный камень. Руки его были свободны, но двигался он с явной осторожностью из-за боли и истощения. Подвал был промозглым, низким и тесным, но он успел привыкнуть к зябкой темноте, стелящейся по углам, как щупальца. Каменные стены отсырели до основания, покрылись пятнами плесени. Спёртый, вязкий воздух висел, как густой пар, насытившийся стонами и молчанием. Ржавые цепи свисали с потолка, намертво вплавленные в тяжёлые кольца — их металл поблёскивал в тусклом свете фонаря, висевшего на крюке у двери. В дальнем углу ещё одной немой угрозой покоились железные кандалы. Пол был влажным и холодным, в щелях между плитами собиралась грязь, смешанная с кровью и землёй. Сегодня капитан был один, без охраны, без своего ручного палача. Некоторое время он молча смотрел на Джастина, сидя на своём низком табурете, стоявшем у противоположной стены. Мерцающий свет рисовал на стенах колеблющиеся тени. Оба молчали какое-то время, слушая, как капля за каплей с потолка падает вода — ровно, как часы. — Говорят, под Фредериксбергом по-прежнему топчутся на месте, — произнёс наконец Эллингтон, глядя в пустоту. — Ли, судя по всему, копит порох и время. А Джексон, полагаю, ещё не показал всего, что задумал. Затаился до холодов. А твой Стюарт, как всегда, где-то между линиями — прощупывает нас. Джастин отвернулся. Занозой в память вонзился тот вечер в штабе. Он тогда явился на собрание нетвёрдой походкой, помятый, заросший, с глазами, полными злости и усталости, которую безуспешно пытался топить в крепком пойле. Офицеры слушали чьи-то планы: ложный штурм, удар по снабжению, оборона на холмах. Всё как всегда — и как всегда кто-то другой должен будет за это сдохнуть. Он невольно сжался, вспоминая прокуренную комнату и собственную несдержанность, вспыхнувшую в пьяной дерзости. Тогда говорили о многом, и о Фредериксберге тоже, но не это занимало его мысли. Он даже не мог вспомнить, что там сейчас происходит. Ничего не интересовало в те дни, кроме Джеффа. А теперь он сам стал тем, кого надо было спасать. — Значит, будем новости обсуждать? — Джастин фыркнул, сухо и коротко, пытаясь заглушить внутренний гул. — Или ты решил, что можно поболтать со мной, как с равным? — А почему бы и нет? — Эллингтон чуть склонил голову. — Враг врагом, но ты умён. Я это давно понял. И вот тут, — он наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, — начинается то, что мне действительно интересно. Он смотрел на Джастина с тем странным выражением, что появлялось у него всегда, когда разговор касался людей, а не дел — с оттенком болезненного любопытства. Эллингтон медленно поднялся, прошёлся вдоль стены, разглядывая цепи. Сделал короткую паузу, сцепив пальцы в замок и выпрямив спину. — Ты, видно, решительно не умеешь уставать, — хмыкнул он, не оборачиваясь. — Или упрямство твоё так вшито в плоть, что само тебя не отпускает? — Может, просто некуда деться, — отрешённо пожал плечами Джастин, неотрывно наблюдая за его передвижениями. Он следил за Эллингтоном с мрачной, сосредоточенной тревогой. Тот напоминал ему крупного зверя, который неожиданно замер на тропе, не бросившись сразу. Его спокойствие и неподвижность пугали больше всего. Джастин тяжело выдохнул, качнулся, отгоняя озноб. — Ты не ломаешься. Ни под пытками, ни под угрозами, ни под унижением, — сказал Эллингтон, нахмурившись. — Даже боль свою не прячешь. Не стыдишься слабости. Как тебе это удаётся? — Спрашиваешь, чтобы понять? Или потому, что хочешь повторить? — Джастин говорил тихо, но каждое слово было острым, оборонительным, единственным оружием, доступным ему. — Повторить? — весело вскинулся тот. — Нет, лейтенант. Я не столь наивен, чтобы думать, что это можно перенять, как манеру речи. То, что в тебе — от природы. Эллингтон замолчал, ненадолго задумавшись. — А мне… мне любопытно, что тебя держит? Не вера — ты молчишь о Боге. Во сне скрежещешь зубами, будто молишься, но я-то слышу, что проклинаешь. Это не гордость — она здесь дохнет первой. И не страх — его ты принимаешь как старого друга. Что же тогда? Джастин застыл, ошеломлённый не только внезапной откровенностью капитана, но и запоздалым открытием. Эллингтон видел его спящим. Он стоял здесь, слушал его дыхание, наблюдал — и не будил. Его всегда поднимали грубые окрики солдат, а капитан появлялся позже, невозмутимый и далёкий. Мысль о том, что Эллингтон наблюдал за ним в минуты полной беззащитности, заставила Джастина содрогнуться. — А ты попробуй посидеть в подвале денёк-другой. Может, сам нащупаешь, — резко ответил он, поморщившись от тянущей боли в спине и вновь уронив голову к стене. Эллингтон на удивление легко проигнорировал выпад. — Я навидался тех, кто молит о пощаде, — сдержанно обронил он. — Они плакали, клялись в вечной верности, предавали своих. Человек готов на любую подлость, только бы выторговать себе избавление от боли. А ты сидишь в этом сыром подвале так спокойно, будто это твоя землянка. Сколько раз ты уже должен был сломаться? Признаться, на твоём месте я бы сдался давным-давно. И, возможно, стало бы легче. Всё вокруг сделалось слегка притуплённым, детали теряли остроту, растворяясь в полумраке. Джастин слушал его, не понимая, с какой стати тот заговорил о личном с той открытостью, которая была ему совершенно не свойственна. Эллингтон всегда держался отчуждённо, даже колкие фразы и липкие ухмылки казались просто фоном, скрывающим абсолютную пустоту за душой. Джастин меньше всего ожидал услышать от него подобное. В его словах слышалась не похвала, а почти восхищение — грубо прикрытое, едва сдержанное. Джастин не понимал, как на это реагировать. — Меня боятся, — негромко признал капитан. — Льстят, уступают. Стоит мне появиться, и все разбегаются. Даже свои не говорят правду в лицо. А ты, в крови, в холоде, без оружия, продолжаешь спорить и отказываешься признать поражение. Молчишь, когда молчать невыгодно. Говоришь, когда можно было сохранить достоинство. Джастин смотрел прямо на него, совершенно невозмутимо. С усилием подтянул ноги ближе к груди, обхватил колени руками. Сжал пальцы, крепче, чем следовало, обломанные ногти впились в ткань потрёпанных штанов. На мгновение он замер, дослушивая свою собственную мысль. Эллингтон был прав. Он и сам не смог бы сказать, откуда в нём пробудилось это сопротивление и упрямство. Джастин никогда не считал себя достаточно смелым, чтобы жить достойно — и, как оказалось, не обладал даже смелостью, чтобы завершить свой путь как подобает, готовый принимать и терпеть любые мучения, лишь бы не исчезнуть. И всё же именно эта слабость спасала его. И именно она же злила. Он ненавидел своё бессильное упрямство, которое не давало жить, но и не позволяло спокойно сдаться. Слишком долго он ждал, что всё закончится без его участия. Слишком долго молчал, надеясь, что боль решит за него. У него в темнице оказалось непозволительно много времени на раздумья. — Ждёшь, когда я начну умолять? — спросил Джастин не то у него, не то у себя. — Да, — признал Эллингтон без колебаний. — Большинство ломаются через день, через два, но всё же. Даже самые отчаянные. Это можно объяснить. Но ты… устроен иначе. Под плетью, когда тебя уже выворачивает от каждого вдоха, ты продолжаешь смотреть прямо на меня. И мне всё труднее понять, почему. Хочешь знать, что это во мне вызывает? Джастин негромко откашлялся, отстранённо вытер губы тыльной стороной ладони, смазывая мокроту. Не сказать, чтобы он умирал от любопытства или питал иллюзии насчёт того, что разговор с Эллингтоном может хоть сколько-нибудь облегчить его участь. Внезапная словоохотливость капитана была подобна яду — медленному, вкрадчивому и пугающе интригующему. В этих речах проступало нечто человеческое, болезненно чуждое его суровому естеству. Джастин жадно пил эти слова, отвечая невпопад; им двигало лишь одно желание — хоть на миг пробить брешь в стенах своего плена. Ему до смерти хотелось сбросить с себя огрубевшую шкуру загнанного зверя и вновь, пусть на краткое мгновение, ощутить себя живым человеком, а не безмолвной тенью, запертой в тесноте клетки. — И что же? — спросил он, крепче вцепившись в колени, как если бы только это ещё держало его на земле. Эллингтон медленно моргнул, почти неосознанно, словно вынырнул из глубины тревожного, глубокого сновидения, в котором, казалось, плыл всё это время наяву, с открытыми глазами. Он чуть повёл плечом, сбрасывая с себя невидимую тяжесть. — Зависть, — бросил он коротко, с нескрываемым отвращением. — Мерзкую зависть. Он провёл ладонью по лбу с нажимом, словно пытаясь стереть напряжение, накапливающееся под кожей и в костях черепа, вытолкнуть мысль, застрявшую внутри. Пальцы задержались у виска, устало замерли, чуть поглаживая. — Ты можешь быть ничем и всё равно оставаться собой, — вдруг сказал он. Джастин вскинул брови, озадаченно оглядывая невысокую фигуру. Тот выглядел так, будто встал на границу между откровенностью и срывом. — Когда всё болит, только и остаётся, что быть собой, — негромко заметил Джастин, стараясь звучать спокойно. — Притворяться — это роскошь того, кто сыт и здоров. — Знаешь, мы могли бы договориться. Я предлагал тебе выгодную сделку. Но ты выбрал это. Эллингтон коротко оглядел камеру. Джастин чуть сильнее сжался, ладонями вцепившись в ноги, удерживая себя в этом неподвижном положении, будто любое неосторожное движение могло выдать его. Порой он чувствовал себя частью этих грязных стен. — Ты просто нестерпим, — добавил Эллингтон с неожиданной мягкостью. — Неужели правда не страшно? — Страшно, — тихо ответил Джастин, невольно содрогнувшись от этой нагой правды. Он так давно не говорил её, что уже позабыл, какой неприятно лёгкий осадок она оставляет. — В самом деле? По тебе и не скажешь. Джастин с удивлением отметил, что в Эллингтоне не было ни злобы, ни привычного сарказма. Какая-то неясная тень блуждала по его лицу, запутавшись в ровных чертах, на мгновение вернув ему человеческий облик. Джастин завороженно смотрел на него и вдруг, сам того не ожидая, опять заговорил, поражённый своей неожиданной смелостью: — Потому что страх у меня не в сердце живёт, а в теле. А с телом можно договориться. Это прозвучало уверенно и вызывающе, но с болезненной поспешностью, которую невозможно было скрыть. Неуловимо, но Эллингтон это заметил. Его глаза вспыхнули, и тут же потухли, как угли под золой. Джастин рвано выдохнул, сдаваясь под его тяжёлым взглядом, и откинулся назад, ища спасения в трещинах потолка. Только бы не оставаться здесь, рядом с ним. — Я так не думаю, — усмехнулся Эллингтон. — Твоё тело говорит со мной охотнее, чем ты сам. Джастин дёрнулся, точно от удара под рёбра. Страх и стыд ещё можно было стеснять, удерживать, но мышцы, сухожилия, кости — они предавали, подчиняясь чужой воле. Боль вошла в него, как к себе домой и угнездилась. Он не знал, как изгнать её, а она уже жила своей жизнью внутри, действуя заодно с тем, кто причинял её снова и снова. — Всё же ты выводишь меня, — резко заявил Эллингтон, и голос его изменился, став хриплым, сдавленным, прорвавшись сквозь усталость, копившуюся днями. — Своим упрямством. Своим чёртовым молчанием. Это раздражает и увлекает, — почти шёпотом признался он. — И, быть может, именно потому я пока не избавляюсь от тебя. Мне хочется понять, как это работает. Как держится человек, который, казалось бы, давно должен был сломаться. Ты уже потерял всё, что у тебя было, но всё равно терпишь, Джастин. Тишина растянулась между ними, но Джастин не чувствовал необходимости заполнять её. Эллингтон отвернулся и пошёл к двери. Шаги его глухо отозвались в камне. Джастин смотрел на него из-под опущенных век, совершенно разбитый этим непрошеным разговором. Внезапно, что-то в нём встряхнулось, плечи напряглись, а дыхание стало чуть быстрее. Он не хотел отвечать, будучи уверенным, что молчание отныне его лучший союзник. Слишком часто он позволял своему нраву владеть языком и за это каждый раз приходилось расплачиваться. За эти дни уже наговорил достаточно, чтобы тот прервал его жизнь самым непредсказуемым способом. Но что-то в этой тягучей паузе, в тихом звуке удаляющихся по камню шагов, в том, как Эллингтон замер на пороге, выбило его из оцепенения. — Может, ты слишком долго слушал, как все называют тебя сильным, — в спину ему кинул Джастин, вжимаясь в шершавую стену, поёжившись от холода. — И поверил. А теперь бесишься оттого, что внутри оказалось пусто. Эллингтон обернулся. Лицо его было пугающе спокойным, застывшей маской, в которой что-то всё же угрожающе дрожало, как ледяная вода в треснувшем сосуде, готовая выплеснуться в любой момент. — А ты, значит, собой доволен? Полнота духа и всё прочее? — насмешливо осведомился он. Джастин сглотнул, в горле пересохло. Из голоса Эллингтона исчезла прежняя мягкость, оставив после себя сухую, неприятную иронию, как царапина на металле. — Нет. Но пустота моя знакома. Я, по крайней мере, с ней ужился, — выдавил Джастин негромко. Эллингтон не ответил. Стоял неподвижно, с видом человека, в чью плоть загнали острый осколок. В его выражении ничего не изменилось, но в осанке, до того уверенной, появилось напряжение, похожее на тонкий надлом. В каждом движении появилась сдержанная и усталая ярость. Он протянул руку к фонарю. Крючок скрипнул, жалуясь на чужое прикосновение. Свет качнулся, резанул по стенам, разметал и исказил тени, обнажив уродливые рубцы темницы. Эллингтон больше не смотрел на него. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. Тьма сомкнулась почти сразу. Одиночество вернулось бесшумно. Не врагом и не гостем, а старой, надоевшей шкурой, в которой Джастин снова стал не человеком, а частью стены.

***

Холодные оковы опутывали его по рукам, приятно охлаждая разгорячённое и измученное тело. Джастин с трудом дёрнулся на цепях, не без юмора отмечая, что сейчас он, наверное, выглядит как насекомое, пойманное в паутину гигантского паука. С каменной стены стекали капли воды. Наверняка на улице шёл дождь. Джастин мечтал глотнуть свежего воздуха, пожалуй, больше, чем что-нибудь съесть. Он перестал вести счёт дням, проведённым без нормальной еды. Его кормили, но крайне скудно, и голод стал его постоянной тенью. Он спасался тем, что слизывал влагу с покрытой налётом стены. Раньше, когда его обливали ледяной водой, удавалось украсть пару глотков, не замечая боли в сожжённом от крика горле. Но теперь и этого не было. После того разговора Эллингтон, по-видимому, решил оставить его умирать. Вчера вечером его снова заковали в подвесные кандалы — так, что он едва касался носками пола, и кровь медленно застаивалась в конечностях. До этого его освобождали хотя бы днём, давая немного прийти в себя, а на ночь вновь возвращали в подвесное положение, и тогда вся тяжесть тела приходилась на истёртые запястья и плечевые суставы. Сначала руки просто затекали, но потом начиналась настоящая мука: пальцы немели, синели и холодели, плечи сводило от невыносимого напряжения, как будто их выкручивали в разные стороны. Вены ссыхались, а кожа на предплечьях горела и пульсировала от давления. В какой-то момент он переставал чувствовать руки вовсе — оставалась только тяжесть, тупая и всепоглощающая, изматывающая до предела. Иногда сознание ускользало, и тогда он проваливался в лихорадочную полудрёму, больше похожую на забытьё, чем на отдых. Спать удавалось урывками, главным образом днём, когда его оставляли в покое между допросами. Джастину с трудом верилось, что бессонные ночи и неподвижность в цепях утомляют куда сильнее, чем самые жестокие избиения. С вечера к нему так никто и не явился, и даже еды не принесли. Ему нестерпимо хотелось сделать глоток воды и приходилось, дёргаясь, изворачиваться и ловить со стены редкие грязные капли. Запястья стёрлись, и теперь кровавая полоска противно стекала вниз, с громким шлепком падая на каменный пол. Провисев несколько дней в сыром полумраке подвала, где не проникал ни единый звук из внешнего мира, он вдруг с удивлением отметил, что его покорёженный слух почти полностью вернулся. Крысы топали, как лошади, невероятно громко и мерзко хлюпая лапами по сырому полу; лязг металла над головой превратился в какофонию из отвратительных скрежетов и скрипов, а пот и кровь, капающие на пол, бились о землю чёткими, резкими ударами. После этой ночи застоявшаяся в руках и ногах кровь, казалось, заледенела, и Джастин не мог пошевелить ни единой мышцей. Спина ныла и тянула тупой болью, шея затекла, и надолго удерживать голову прямо не хватало сил. Она то и дело падала на грудь, и тогда он окончательно замирал, скованный болью в шее, отдающей в висок. Ночи тянулись бесконечно, и он уже не мог понять, чего хочет: чтобы его оставили, дали умереть, или чтобы скорее наступил рассвет, когда вернётся Эллингтон — единственный человек, с которым у него ещё оставалось что-то, отдалённо похожее на живое общение, тот, кто снимал с него оковы и возвращал в них снова. Утро сменилось днём, а он всё ещё болтался в цепях, измученный ожиданием новой порции побоев. Джастин с ужасом и отвращением к себе понимал, что тянется увидеть чёртового капитана, просто чтобы снова услышать человеческий голос и окончательно не сойти с ума в тишине, где каждый шорох бьёт по нервам. И это вызывало в нём ослепляющие вспышки ярости; он злился на себя ещё сильнее за слабость и несдержанность, за свой страх, потому что теперь он гнил заживо в промозглом гробу вместе со своей горестью и мыслями — единственными оставшимися у него спутниками. Эта изоляция давила на разум, заставляла его при каждом удобном случае говорить, пусть даже с извергом, но он должен был говорить. Просто чтобы не свихнуться. Лишь бы чувствовать себя человеком. Пожалуй, это и было самое тяжёлое испытание. Ему было жутко одиноко и страшно, и казалось, что сырые серые стены давят со всех сторон. В такие моменты Джастин всхлипывал, глотая горький ком в горле. Терпение начало иссякать, а боль, не покидающая ни на мгновение, усиливалась с каждым днём. Темнота наступала из всех углов, выползала чёрным туманом из расщелин и обволакивала его сознание. Единственными живыми существами здесь были крысы, которые копошились у ног, привлечённые запахом свежей крови, стекающей на каменный пол. Он с омерзением чувствовал, как жёсткая шерсть трётся о голые ступни, и содрогался от мысли быть съеденным заживо. Поистине героическая смерть. Поэтому, когда лязгнул старый замок и заскрипела тяжёлая дверь, он резко вскинул голову, сразу зажмурившись от острой боли, ударившей в затылок. — Ты погано выглядишь, — заметил Эллингтон, наблюдая за корчащимся на цепях Джастином, похожим на тощую тряпичную куклу. — Жалкое зрелище. Неужели тебе это ещё не надоело? — Игра, — прохрипел тот, силясь поднять голову, — оказалась очень занимательной, капитан. Эллингтон посмотрел на него так, будто только сейчас понял нечто очевидное — то, о чём Джастин уже догадывался, что ещё пожалеет. Очередная безумная затея, вероятно, зрела в его нездоровом уме. Джастин сжался, стараясь отстраниться от этого всепоглощающего зелёного пламени. — Долго держишься, — наконец-то сказал он бесцветным, сухим тоном. — Пять дней — очень длинный срок. Я тебя недооценил. — Просто я ничего не боюсь, — злобно выдохнул Джастин. — Тебе лучше сразу прикончить меня. Иначе я освобожусь и сломаю твою шею. Это было глупо. Джастин отдавал себе отчёт, что северянин сильнее, и он никогда не выйдет из прямой схватки победителем, учитывая своё плачевное состояние. Но он был слишком зол и вымотан, чтобы сдержаться. Воцарилось длительное молчание, нарушаемое только позвякиванием цепей и рваным дыханием. — Все чего-то боятся, лейтенант Калверли. И не всегда это физическая боль, — Эллингтон мрачно оглядел подвал и выудил из кармана брюк ржавый ключ, после чего подошёл и снял с него кандалы. Оковы с громким ударом упали, и он, не устояв на ослабевших ногах, тяжело осел на пол, рядом с цепями, разминая затёкшие руки и морщась от болезненного покалывания. Напряжённо ожидая удара, Джастин отползал в сторону, пока голой спиной не почувствовал влажную стену. Самодовольная улыбка, заигравшая на лице капитана, заставила сильнее насторожиться, а вдоль позвоночника в очередной раз прошла волна неприятного холодка. Джастин знал, что сейчас, валяясь в его ногах, он выглядит жалким и, призвав все оставшиеся силы, с трудом поднялся, сразу ухватившись за выступающий из стены крюк, стараясь не думать о его предназначении. Ему по какой-то причине так и не довелось узнать, каково истинное назначение этого приспособления. С каждым днём он всё яснее ощущал, что Эллингтон вовсе не стремится его умертвить. Это было фактом — неясным, лишённым логики, но всё более отчётливо проступающим сквозь мучительное оцепенение. Джастин чётко понимал, что его избивали, но не калечили; терзали тело, но не разрывали его до последнего вздоха. Кожу не сдирали, пальцы не рубили, глаза не выкалывали. И даже пара сломанных рёбер не были столь критичным увечьем, как переломанные ноги и руки. Эллингтон будто намеренно щадил его. Это было необъяснимо, особенно на фоне чудовищных слухов, что ходили о его безжалостной, почти болезненной ненависти к сепаратистам. Джастин ощущал эту тревожную особенность в поведении капитана. Он не знал, почему выбор пал именно на него, но отчётливо понимал, что его участь предрешена иначе. В этой жуткой привилегии таилось не милосердие, а нечто куда более изощрённое и страшное. Смерть была бы ясной, достойной развязкой, а то, что готовит Эллингтон, было за пределами воображения. И это пугало куда больше, чем сама боль. Он обессилено повис на крюке, удерживая равновесие и отмечая про себя, что это всяко лучше, чем ползать, словно червь. Каждый раз, когда его снимали с цепей, свобода обрушивалась на него, как камень, тяжёлый, болезненный, непереносимый. Тело не слушалось, разум отказывался верить, и сама возможность пошевелиться становилась пыткой. Онемевшие мускулы дёргало и выворачивало. Пальцы быстро разбухли от притока крови, вены на руках вздулись, и кровь запульсировала под кожей, как яд, разъедая. На глаза навернулись слёзы, и Джастин тихо застонал, чувствуя, что едва владеет собой. В застоявшемся безветренном воздухе набухало и тихонько звенело от напряжения ощущение надвигающейся грозы. Он не заметил, как в камеру вошёл какой-то рядовой, а за ним уже знакомый сержант-палач. Они вдвоём скрутили ему руки за спиной и потащили в сторону выхода под чёткие приказы Эллингтона, не обращая внимания на его никчёмные попытки освободиться. Снова Джастин оказался в каменных коридорах форта, где могильный холод пронизывал до костей, и с каждым шагом сердце сжималось всё сильнее перед неизвестностью, ждавшей его в этих застенках. И всё же, как ни странно, его грубо втолкнули в уже знакомые апартаменты, так странно чуждые сырой тьме нижних этажей. Дневной свет из окон резанул глаза, и Джастин невольно зажмурился. — Отцепись, урод! — он извернулся и тут же взвыл от боли в вывернутых плечах. Солдат брезгливо разжал пальцы, и Джастин бессильно упал на мягкий светлый ковёр. Сержант что-то сказал Эллингтону и отошёл. Хлопнула дверь, и в комнате воцарилось молчание. Пытаясь повернуть затёкшую шею вбок, он ещё раз огляделся и тут же получил удар в лицо тяжёлым ботинком. Высокий ворс окрасился медленно расплывающимся красным пятном. — Вот, посмотри, что ты наделал, сучонок, — Эллингтон резко дёрнул его за волосы, вынуждая поднять голову. — Ты испортил мне дорогую вещь. Придётся за это ответить. — Да пошёл ты!.. — прошипел Джастин. Он понимал, что Эллингтон лишь запугивает. Бояться ему уже было почти нечего. Джастин слишком хорошо знал, что военнослужащие, попавшие к капитану в плен, редко доживали до обмена. На бумагах они числились умершими от ран или болезней, однако все прекрасно понимали, что скрывается за этими отчётами. По слухам, многие погибали уже в первые дни. Его самого щадили слишком заметно, и вместе с уверенностью, что его не убьют, рос другой страх — ошибиться, не успев встретить смерть достойно. Он не знал, сколько ещё продержится, но уязвлённое самолюбие всё ещё упрямо твердило, что пока он справляется. Пять дней выдержал — значит, ещё не всё потеряно, и он сумеет выстоять дольше, пока Стюарт и Ли не начнут душить город. Джастин надеялся, что командование сумеет перекрыть дороги, по которым шли провиант и боеприпасы, и отрежет тайные пути снабжения. Однако разум тонко, противно пищал: «Всё это самообман. Они, твои великие генералы о тебе и не вспомнят. Тебя уже оставили в аду. Такова была твоя судьба — погибнуть там. А ты, жалкая блоха, выжил и перескочил с одной псины на другую». Джастин досадливо скрипнул зубами. Он не мог понять, когда вдруг начал обманывать себя и тешить ложными надеждами, ведь раньше всегда старался быть честным с самим собой. Тут он осёкся. Его грубо перевернули на спину и заломили руки над головой. Жёсткая кожа коснулась стёртых до крови запястий, и уже в следующий миг ремень туго стянул их. Джастин даже не пытался сопротивляться. Оцепенение накрыло его целиком, лишив способности не только бороться, но даже пошевелиться. — В общем, Джастин, мне уже всё равно, — злобно произнёс Эллингтон и пнул его по рёбрам. Дождавшись сдавленного вскрика, он как ни в чём не бывало продолжил: — Я надеялся, что рано или поздно ты сломаешься, но ты оказался крепче, чем я думал. Пожалуй, ты заслуживаешь правды, — добавил он с привычной издевательской мягкостью, коротко усмехнувшись. — Пару дней назад мы взяли одного. Он проговорился. Эллингтон чуть наклонился, наслаждаясь мгновением. — Конечно, я более чем уверен, что ты осведомлён лучше этого безмозглого Ллойда. Но нам хватит и того, что он выложил. Взять помощника картографа — редкая удача. — Норман? — не веря собственному слуху, прохрипел Джастин и с усилием поднял взгляд. В памяти рваными вспышками ожила та ночь: неудачный побег, стрельба и крики, перекошенное от злобы и страха лицо Нормана, гонящего предателя к чернеющей стене леса, но тени множились, и предателей становилось двое. Мысль об этом обожгла сильнее удара. Человек, с которым они прошли через столько лишений, сломался так легко. Почему он — нет? Джастин выдержал, стиснул зубы, глотал боль и молчал, в том числе и ради него, а Норман сдал всё быстро, жалко, без сопротивления. — Видимо, это имя тебе о чём-то говорит, — насмешливо протянул Эллингтон. Он дёрнул Джастина к себе и усадил перед собой, пристально вглядываясь в его расфокусированные глаза. — Не беспокойся о нём. Он мёртв. Он говорил обыденно, почти лениво, каждым словом вколачивая в него горькое осознание. — После допроса его отправили в сточную канаву. Там он и подох. Повторяю, я уверен, ты знаешь куда больше. Но свой шанс ты благополучно просрал. Он заметил, как в глазах Джастина мелькнула боль, и удовлетворённо усмехнулся. — Вот так, — сказал Эллингтон торжествующе, смакуя каждое слово. — Ему повезло, но ты не надейся на быструю смерть, Джастин. Я не доставлю тебе такого удовольствия. Зато ты доставишь его мне. Ты ещё можешь быть полезен. Хочу поразвлечься как следует, прежде чем ты отправишься вслед за своим приятелем. С этими словами Эллингтон с каким-то остервенением ударил его в лицо, удовлетворённо отметив хруст выбитого зуба. Джастин рухнул на пол и рефлекторно подтянул колени к груди, пытаясь хоть как-то закрыться от обрушившихся ударов. Вид скорчившегося у его ног врага, слабого, жалкого, явно забавлял капитана. Он продолжал бить, не торопясь. В живот, по рёбрам, по ногам, снова и снова, оттачивая боль до предела. Джастин взвыл, дёрнувшись от очередного особенно болезненного удара по лопатке, где была рана от ножа. По спине потекла тёплая струйка, очерчивая мокрую дорожку между лопаток, вдоль позвоночника к копчику. Джастин закусил губу, борясь с ослепительной вспышкой боли, и вдруг всё резко прекратилось, как ему показалось. В следующий миг он понял, что с него стаскивают штаны. Жуткая догадка вонзилась в его воспалённый разум острой иглой. Это было нечто мерзчайшее, что он в самых смелых мыслях едва мог представить. Множество слухов ходило о нравах особенно жестоких людей на войне, но всё это казалось бредовым сном, сумасбродной выдумкой затуманенного сознания — настолько невероятной, что поверить в неё было невозможно. — Не прикасайся ко мне! — вырвалось из него с последними силами. — Руки убрал, грязный подонок! Эллингтон влепил хлёсткую пощёчину свободной рукой, второй сильнее сдавил шею, придушив. Очертания капитана стали зыбкими, расплывчатыми; комната закружилась. Джастин захрипел. Пот, смешанный со слезами и кровью, капал с лица на руку, сжимающую его горло. Когда слюна запузырилась на подбородке, а тело содрогнулось спазмом, Эллингтон бесстрастно разжал пальцы. Джастин медленно приходил в себя. Это не было сном, и если бы это было так, он давно проснулся бы. Это была подлинная реальность, настигшая его здесь и сейчас. Он дёргался, упирался, тщетно пытаясь освободиться. Силясь сбросить с себя руки злорадно скалящегося Эллингтона, он получил новый удар по скуле и сразу же замер, ослабев, лицом рухнув на пушистый ковёр, окрашенный красными разводами. Видимо, убедившись, что узник больше не доставит проблем, капитан издевательски снял с его запястий ремень. В очередной раз свобода настигла, когда он уже не мог ею распоряжаться. Эллингтон высокомерно смотрел на поверженного, любуясь его жалкими попытками прикрыть наготу. Одной рукой он быстро спустил с себя брюки, освобождая уже твёрдый член, а второй крепко вцепился в спутанные волосы Джастина. Он отчаянно попытался извернуться, но Эллингтон только сильнее рванул его на себя, а затем швырнул вниз, с силой вдавив в пол. Джастин задохнулся от удара и замер. Эллингтон раздвинул ему ягодицы обеими руками, заставляя полностью раскрыться. Джастин напрягся всем телом и снова попытался сдвинуть бёдра в сторону, но Эллингтон просто сильнее прижал его к полу коленом. Он собрал слюну и выплюнул на руку, после чего провёл мокрыми пальцами по анусу Джастина, и сразу вогнал два внутрь, преодолевая тугое кольцо. Джастин резко всхлипнул, сжимая ягодицы, но Эллингтон раздвинул их ещё шире и начал жёстко двигать пальцами, глубоко и резко засовывая их внутрь. Слюна помогала, но вход всё равно оставался тугим. Эллингтон не останавливался, растягивая его жёстко и быстро. Джастин дышал тяжело, прерывисто, и каждый раз, когда напрягался и пробовал отодвинуться, Эллингтон просто сильнее надавливал и толкал пальцы ещё глубже. Он продолжал нещадно разрабатывать его, добавляя третий палец, несмотря на то, как Джастин вздрагивал и пытался отползти из-под него. Джастин уткнулся лицом в высокий ворс и тихо застонал, сжимаясь от безмолвного отчаяния, больше не сдерживаясь, когда ощутил, как в него медленно входит головка, проникая дюйм за дюймом. Помогая себе пальцами, он надавил одним сильным толчком, неглубоко, но ритмично начал двигаться, вынуждая Джастина вздрагивать от протяжной судороги. Сжав зубы, он в очередной раз попытался вырваться, однако жёсткая хватка вновь вжала его в пол и окончательно пресекла попытку освободиться. Каждое движение вызывало болезненный отклик. — Вот чёрт… ты совершенно не тронутый, так ведь? — склонившись, протянул Эллингтон ему в ухо. — Сопротивляешься, а значит не знаешь, что делаешь только хуже. Джастина затрясло от новой вспышки оглушительного стыда и отвращения в тот момент, когда Эллингтон приподнял его и провёл горячей сухой ладонью по обнажённому животу. Тесно прижимая к себе слабо сопротивляющееся тело, он другой рукой дотронулся до его вялого члена и крепко сжал, с насмешкой словив болезненный стон. Ударил особо сильным толчком, с трудом войдя глубже, заставив содрогнуться. Джастин проклинал себя, пытаясь загнать крик обратно в глотку и убеждая себя, что не закричит и не покажет, каково ему сейчас, но сдержаться он всё же не смог. Член проникал в горячую тесноту всё быстрее, преодолевая преграду плотно сжатых мышц. Он, срывая голос, завыл, совершенно потеряв самоконтроль. Но Эллингтон не остановился, продолжая вгонять в него член до тех пор, пока не вошёл полностью, до самого основания. Он замер на секунду, давая Джастину прочувствовать всю его толщину внутри, а затем начал двигаться — жёстко, глубоко, не давая передышки. Каждый толчок был полным, от выхода почти до головки до резкого, глубокого входа обратно. Джастин безвольно дёргался под ним, а его пальцы впились в половицы, пытаясь найти опору. Эллингтон схватил его за бёдра и приподнял выше, меняя угол, чтобы входить ещё глубже. Член с трудом двигался внутри него, растягивая и заполняя, а тяжёлые шлепки сопровождали каждый удар. Джастин пытался сжать мышцы, но это только усиливало трение, заставляя его скулить сквозь стиснутые зубы. Холодный пот выступил на лбу, челюсть свело, дыхание стало прерывистым, изо рта текла вязкая слюна. Теперь он существовал только благодаря этой несносной пытке, и испустил бы дух, если бы агония перестала терзать его. Боль странным образом удерживала в сознании. Эллингтон продолжал бить с особой жестокостью, стискивая обеими руками ягодицы, с силой толкаясь внутрь, срывая с него сдавленные стоны и ругань. Он неизъяснимо наслаждался видом кричащих доказательств своей беспощадности, желая вкусить дрожь, порождённую страхом и унижением. Эллингтон ускорился, входя в него быстрее и жёстче, полностью погружаясь при каждом движении. Его бёдра хлопали о ягодицы Джастина, а тот обессилено лежал под ним, принимая каждый глубокий, безжалостный толчок. Из его горла вырывалось прерывистое дыхание и тихие, срываемые всхлипы. Эллингтон заметил это и усмехнулся. — Не так уж и приятно, да? — проговорил он низким, насмешливым голосом, не сбавляя темпа. — Думал, ты сможешь выдержать. А ты уже дрожишь. Теперь готов сдаться? Джастин только сильнее сжал зубы и уткнулся лицом в пол, стараясь не издавать громких звуков. Эллингтон навалился на него всем телом и плотно прижался грудью к спине. Его дыхание было тяжёлым и горячим у самого уха Джастина, а бёдра неумолимо вгоняли член внутрь, будто пытаясь проткнуть его насквозь. Прошедший через десятки сражений, переживший тяжёлые ранения, теперь он желал лишь конца страданиям. Всё, что он знал до этого, померкло, изгнанное из него криками. Такие истязания и такой позор было выше его сил. Язык заплетался, не повинуясь, обескровленные губы шевелились, выталкивая бессвязные ругательства и проклятия. Впав в горячечный бред, Джастин, всего несколько дней назад клявшийся не просить пощады, нарушал собственные обеты. Он умолял, чтобы его отпустили, бросили, дали исчезнуть, дозволили умереть и положить конец этому аду. Эллингтон, вероятно, расслышал его жалкие мольбы, но пощады не дал. Пальцы сильнее сжали тощие бока, и Джастин, всхлипнув, зашёлся новым криком, когда угол давления изменился, намеренно обостряя боль до предела. Он запрокинул голову, когда тот резанул что-то особенно чувствительное внутри. — Сжимаешь меня так сильно… — хрипло сказал Эллингтон. — Больно, знаю. Но я только начал. Сил не хватало, чтобы кричать, и он лишь безмолвно раскрыл рот, уставившись перед собой закатившимися глазами. Истерзанный многодневными пытками, он просто окаменел, уже не чувствуя себя. На второй план отошла вся боль, оставив один полыхающий очаг. Разум медленно заволокло спасительной пустотой, а тягучая, всепоглощающая резь всё заполняла низ живота, скапливаясь болевым комом и медленно стекая вниз. Ещё несколько мучительно долгих минут Эллингтон терзал безвольное существо, раскинувшееся на полу. Единственное, что выдавало его сознание, — редкие всхлипы и полузадушенные стоны. Движения стали отрывистее и чаще. Бешеный темп, с которым Эллингтон двигался прежде, замедлился, и Джастин услышал громкий стон. Он непроизвольно взвыл, стараясь сжаться, почувствовав, как жжёт изнутри сперма. Всё завершилось, но, несмотря на сбывшиеся мольбы, облегчения не наступило. — Думаю, что найду тебе достойное применение, — его голос прорвался в помутневшее сознание, как сквозь толщу воды или же крови. — Ты ведь не против, да, Джастин? Вижу, что тебе понравилось. Я знал, что мы найдём общий язык. Ласково-учтивая интонация настолько не совпадала с тем, что стояло за ней, что Джастина передёрнуло. Он только теперь понял, с чем имеет дело. В этом человеке было что-то демоническое — неотделимое от него и не оставляющее шанса на спасение. — Мальчик, ты ведь не тупой. Выходит, просто хочешь позлить меня? — раздражённо рыкнув, Эллингтон снова вцепился ему в горло. Джастин захрипел, не в силах выдавить ни слова. — Разве за эти дни, которые ты так любезно гостил у меня, не уяснил одно простое правило? Всегда отвечай, когда спрашиваю. Он не ждал от измученного невольника ни возражений, ни прежнего характера. Это, впрочем, было излюбленным развлечением Эллингтона — заставить подчиниться и наказать при первом же неповиновении. — В твоих интересах делать всё, что я скажу. Без трюков, — он легко притянул обмякшего Джастина к себе и вытер член о щёку. — Если будешь стараться, возможно, я окажу тебе милость и прикончу быстро. Когда наиграюсь. Уяснил? Так что теперь ты моя личная шлюха. Это лучшее, что могло с тобой произойти. Добро пожаловать на Север! Он резко оттолкнул его, услышал сдавленный стон и криво улыбнулся, довольный проделанной работой. Джастин не ответил — речь уже не принадлежала ему. Он замер, и даже дыхание стало почти незаметным, будто лишнее движение могло снова привлечь к нему внимание. Внутри было пусто. Ни мыслей, ни сил, ни даже страха. Он сжимал челюсти так, что заныли скулы. Пальцы скребнули по полу, ногтями вырывая в нём тонкую траншею, в которой, однако, нельзя было укрыться. Джастин смотрел мимо Эллингтона, словно того уже не существовало. — М-да, — протянул капитан, застёгивая штаны и поднимая с пола жилет. — Ковёр ты мне изгадил. Ладно, твоё наказание подождёт до завтра. Выглядишь паршиво. Ещё подохнешь раньше времени, а мне не хочется так быстро лишаться новой игрушки. Он бросил на Джастина короткий, неопределённый взгляд без тени эмоций, и отвернулся. — На войне, знаешь ли, так скучно, — добавил он уже буднично. — Приходится выдумывать себе развлечения, чтобы не свихнуться. Джастин с ужасом ощутил, как тошнота, едва отступившая, накрывает снова. Сердце болезненно встрепенулось и провалилось куда‑то внутрь, а перед глазами всё поплыло, расплываясь мутным пятном. Растерзанный его словами, Джастин уткнулся щекой в пол. Его взгляд, блуждающий в поисках опоры, зацепился за портал камина и пополз выше. Там, в тени, скрестились два клинка. Оружие в этой комнате было честнее, чем человек, стоящий над ним, — оно молчаливо обещало свободу и окончательное избавление. «Только не снова. Я этого не переживу. Почему ты просто не убьёшь меня? Убей». — Нет… — беззвучно выдохнул он одними губами, прежде чем всё окончательно погасло. Но и темнота не принесла покоя. Образ палача не исчез. Он всплывал снова и снова, цепляясь за обрывки сознания. Кривая, нечеловеческая улыбка, жёсткие пальцы и тягостный зелёный взгляд, прожигающий насквозь.