Две войны

Смотри на меня, слушай внимательно, делай, что я говорю сознательно И подчиняйся мне добровольно, даже если от этого больно Я знаю всё, о чем ты мечтаешь, что ты стыдливо себе запрещаешь Мне бесполезно сопротивляться, проще и правильней сразу же сдаться. Otto Dix «Война» Когда он очнулся, сперва не понял, где находится. Он лежал в землянке на сырой, просевшей после дождя земле. На плечах какая-то рубаха, поверх наброшено грязное, изъеденное плесенью одеяло с прорехами и следами насекомых. Запах был таким удушающим, что Джастин тут же сбросил его прочь. Руки казались не своими, онемевшими и неподатливыми, каждая попытка пошевелиться отзывалась дрожью. После долгой борьбы тело всё же подчинилось, и он с трудом приподнялся, сел, перевёл дыхание и попытался подняться на ноги. В тот же миг его скрутило резкой судорогой в животе, и, охнув, он едва не рухнул обратно, сжавшись и схватившись за бок. Он осматривал себя неспешно, избегая резких движений. Прощупал самые болезненные места и похолодел. Два пальца на правой руке были сломаны; одно из рёбер почти наверняка тоже, остальные, похоже, сильно ушиблены. Несколько зубов отсутствовали, один был сколот, в уголке губы запеклась кровь. Швы на спине вздулись, ожоги воспалились и начали мокнуть. Но хуже всего было другое. Пустой кишечник ныл тупой тянущей болью, внизу всё отзывалось тяжёлыми спазмами, отдающими в поясницу и бёдра. Изнутри что-то сочилось, липкое и тёплое. Он запустил руку в штаны, осторожно ощупав. Посмотрел на пальцы, испачканные слизью и кровью. На секунду он замер, уставившись на них, словно отказываясь до конца поверить в происходящее. Джастин не понимал, насколько серьёзны повреждения, но отчаянно надеялся, что сможет хотя бы передвигаться. Только после короткого осмотра он переборол себя и выглянул наружу. «Военная тюрьма № 2 (Вайдеронг, участок 67)» — криво прибитая к столбу вывеска скрипела на ветру. «Норман, как ты мог? — тихо поскуливал где-то внутри далёкий голос. — Не думай о нём. Он предатель. Продал нас ради собственной никчёмной жизни, а что получил взамен? Правильно. И если не хочу присоединиться к нему в скором времени, придётся соблюдать правила этой проклятой игры…». Вопрос, который Джастин не смел сформулировать до конца, на деле был прост и чудовищно ясен: можно ли жить дальше после того, что сотворил с ним Эллингтон? Он поёжился, обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но становилось хуже. Боль нарастала с каждым шагом. Босые ступни жгло, слёзы разъедали ссадины, размазывая по коже запёкшуюся кровь и грязь. Голова кружилась, мир плыл, ноги двигались сами по себе, унося вперёд. Он тихо всхлипывал, бормоча что‑то под нос. Ему хотелось, чтобы всё это наконец кончилось. Груз позора оказался слишком тяжёл, и Джастин просто не знал, как жить с ним дальше. Лагерь окружал высокий забор из массивных деревянных балок. Стоя на возвышении, Джастин видел и вторую линию защиты — металлическую сетку, опутанную колючей проволокой, перелезть через которую было немыслимо даже под покровом самой глубокой ночи. — Кто-нибудь? — осипшим голосом позвал он, подойдя к забору. Часовой, прислонившийся к столбу, медленно повернул голову. — Чего тебе? — Одежда… — Джастин сглотнул. — Мне бы куртку. И сапоги, если найдутся. Северянин усмехнулся краем рта. — Ты в лагере военнопленных, приятель, не на ярмарке. — Я не прошу лишнего. Только чтобы согреться. Часовой оглядел его с ног до головы. — Обратись к квартирмейстеру, если он сочтёт нужным. Джастин непонимающе оглянулся. Вокруг темнели неровные ряды низких бараков из сырого дерева, перекошенные навесы на столбах и огороженные колом проходы. Кое-где виднелись ряды разрозненных фигур на земле и редкие костры, над которыми висел тяжёлый, сладковатый запах болезни и дыма. — Где его найти? — через силу выдавил Джастин. Он покрепче обхватил себя руками, стараясь унять дрожь. — Вон тот барак, где стёкла в окнах. Пошёл, и чтобы без задержек. Работа ждёт. Часовой кивнул в сторону длинного, потемневшего от сырости строения. Над крышей лениво шевелилось полотнище звёздно-полосатого флага. Ветер тянул его в сторону, и ткань время от времени хлопала о древко сухим, раздражающим звуком. Между ними и бараком лежала полоса утоптанной грязи, изрезанная следами сапог и колёс. Поодаль двое пленных катили бочки; ещё один сидел прямо на земле, привалившись к столбу. Часовой поправил ремень, перехватил винтовку поудобнее и проводил Джастина внимательным, оценивающим взглядом — не сочувственным, но и без особой злобы. — И не вздумай чудить, — добавил он уже холодно. — За черту шагнёшь — стреляю без предупреждения. Он слегка повёл стволом, указывая на едва заметную отметку на земле, неглубокую канавку, протянувшуюся вдоль ограды. Джастин кивнул и отошёл от забора. Он прошёл мимо сидящего у столба, мельком заглянув в его бескровное лицо. Человек не шевелился, голова безвольно свисала, упав на плечо. Так и не поняв, дышит ли тот, Джастин нетвёрдо ступал дальше, с ужасом оглядывая лагерь. Ветер хлестал босые ноги, пронзал дырки в рваных штанах. Силы быстро покидали его, уносясь подальше от этого места. Вокруг сновали изнеможённые люди. Худые, почти бесцветные лица некоторых уныло взирали на новичка, другая часть не проявляла к нему никакого интереса, как, собственно, и вообще к чему-либо вокруг. Джастин съёжился, заставляя себя отвести взгляд от этой безжизненной толпы. Ему казалось, что все вокруг знают, кто он, что пережил. Он перестал быть мужчиной после того, что с ним сделал Эллингтон. Не стал офицером, не оправдал надежды тех, кто полагался на него. Он не смог быть даже достойным сыном. Он не стоил той жалкой жизни, что у него осталась. Калверли задел кого-то плечом, пробурчал извинение и отступил к стене барака, чтобы не путаться под ногами — у этих людей и без него хватало бед. Они боролись за жизнь, а он утратил к ней интерес. И всё же был слишком труслив, чтобы что‑то изменить и покончить со своим бесполезным скитанием. Бараки стояли большим полуквадратом. Джастин уже успел понять, что мест под крышей на всех не хватало, и многие ночевали в таких же ямах, где очнулся он. Ямы были застланы гниющей соломой и тряпьём — жалким подобием укрытия от дождя, не спасавшим ни от грязи, ни от удушливого запаха. По виду это были землянки, напоминавшие ему блиндажи: углублённые, с деревянными накатами и грубыми земляными засыпками, словно их вырыли наспех, но с расчётом пережить здесь не одну ночь. Рядом смердели отхожие траншеи. Джастин едва сдерживал тошноту, гадая, как люди могут спать в такой близости от испражнений, всего в нескольких футах от них. И почти сразу до него дошло, что если он сейчас же не утопится в этом дерьме, то уже этой ночью на собственной шкуре узнает, каково это — жить в таких условиях. Деревянные козлы и груда ржавых кандалов валялись поблизости. Джастин против воли подошёл к ним, завороженный видом этих устрашающих инструментов боли. Не успел он рассмотреть их, как округу вспорол короткий вскрик. Обернувшись на крик, Джастин замер. Он во все глаза смотрел на двоих солдат, тащивших обмякшее тело. Возраст пленного было не угадать: на вид старик, проживший добрых шестьдесят лет, но в действительности ему могло быть и двадцать. Жизнь в этих условиях выматывала больше, чем целая жизнь, но война здесь была ни при чём. Это была заслуга людей. Янки, перебрасываясь быстрыми, почти весёлыми репликами, швырнули его в канаву небрежно, как мешок. Джастин невольно посмотрел туда и увидел, что кое-где в канаве виднеются тела разной степени давности. Чьи-то руки торчали из насыпи мусора, чей-то затылок с проредевшими волосами выглядывал из-под грязи. Сток, предназначенный для вывода нечистот в реку, был забит, и теперь канава превратилась в стоячую клоаку. Из сточных желобов поднимался густой, давящий смрад старой смерти, от которого неумолимо тянуло блевать. Он резко развернулся и, насколько позволяла хромота, поспешил прочь от этой кошмарной братской могилы, стараясь вытравить из памяти увиденное. — Ты что, не в себе, Джастин? — раздался знакомый голос. — Чего шатаешься на виду? Нельзя бродить без дела. Он вскинул голову и наткнулся на растерянный взгляд больших глаз. У самой стены, в тени сторожевой вышки, стоял Майкл Розенбаум. Он пугающе осунулся, щеки его ввалились, но он всё ещё упрямо держал спину ровно. Рукав его куртки был перешит грубой ниткой, на шее болтался обрывок какого-то тряпья. — Не смей приближаться ко мне, выродок, — побелевшими губами прошипел Джастин, попятившись от назойливого видения. — Тебе не жить! Я от своих слов не отказываюсь. Если Норман не смог избавить мир от такой гниды, как ты, то я уж точно доведу это до конца. Не подходи. — Да-да, понял я. Грозный лейтенант Калверли… Ты себя видел? Беспомощнее новорождённого котёнка, Джастин, — Майкл скривился в усталой усмешке. Он не угрожал, напротив, отступил на пару шагов, подняв руки ладонями вперёд. — Ради бога, уймись. У меня такое чувство, что ты сейчас дёрнешься и развалишься на части. — Ты плохо понял? Дай пройти. Джастину осточертело видеть перед собой эту продажную дрянь; желание врезать по наглой морде росло с каждым мгновением, но сил почти не осталось, и тратить их впустую он не собирался. — Послушай… Я просто хочу помочь, — голос Розенбаума стал тише. — Я тут с той самой ночи… Джастин фыркнул, всем видом показывая, что не намерен это слушать. Мысль о Ллойде и попытке побега была невыносимой. Рана слишком свежа. — Поверь, я знаю, о чём говорю, — продолжал Майкл. — Тебе надо срочно найти работу. Увидят, что слоняешься, — накажут. А наказания ты не переживёшь. Он окинул Джастина коротким, тяжёлым взглядом. — Хотя… сперва отлежись. В таком виде до работ не дотянешь. Загнёшься раньше. Джастина удивляло, с какой уверенностью этот человек рассуждал о том, что для него лучше. Странный поворот, учитывая, что неделю назад тот готов был пустить ему пулю в лоб. — Да, — кивнул Майкл. — Иди-ка лучше туда, где отсиживался. Помнишь дорогу? Территория большая, если хочешь, могу провод… — Пошёл ты со своими проводами к дьяволу, урод, — Джастин заковылял прочь, перебирая в уме только что услышанное. Значит, их троих поймали. Розенбаум крупно ошибся. Доверять федералам — немыслимая глупость; дикари никогда не держат слова. Похоже, они решили, что он помогал офицеру бежать, за что и кинули сюда. «Поделом ему, треклятой крысе. Видимо, даже янки сочли его предателем». Выходило, что тот, кто не работает, в лучшем случае оказывается в кандалах в центре плаца, на холодном ветру, в худшем — в выгребной яме. Оставалось лишь выбрать себе наказание и тихо отправиться к праотцам. Джастин вдруг развеселился, вопреки своему жалкому положению, горько скривил губы в улыбке, осознав, что ни одна из этих заманчивых перспектив расстаться с жизнью его не прельщает. Несколько пленников торопливо прошли мимо, сосредоточенно оглядывая его, ибо он, по-видимому, не был похож на остальных; новизна его присутствия на этой адской местности выделяла его, привлекая внимание. Джастин грустно смотрел на них в ответ. Люди с застывшими, как у дохлой рыбы, глазами; они шли, тесно прижавшись друг к другу, срастаясь в одно тщедушное тело, и казалось, что жизни в них не осталось. Только пустота, которую планомерно выжигали долгие дни, наполненные ужасом. Он поспешно отвернулся, после чего, подобно раненой черепахе, вновь укрылся в своём панцире отчаяния, погружаясь в глубины безысходности. Почему-то всплыла плотоядная ухмылка капитана, его холодные глаза, ядовитые речи, грубые руки, колкий смех. Вот кто должен умереть в этом зловонном аду. Вот чья жизнь действительно оправдывала такую низкую, отвратительную смерть — под стать его существованию. Гнетущее желание умереть вдруг отступило. Джастин осознал, что больше не ищет смерти для себя. Теперь он хотел, чтобы она пришла за Эллингтоном. Именно этот человек воплощал в себе всю несправедливость войны. Почему он и его соотечественники были вынуждены терять человеческий облик и грызться за объедки, пока подобные палачи упивались властью? Виноваты такие, как Александр Эллингтон, и его отец, который, возможно, в эту самую минуту ломал жизнь его брату где-то в лесах Луизианы. Джастин понял, что у него нет права умирать, оставив капитана в живых, чтобы тот и дальше убивал и издевался. Яростное желание разделаться с северянином придавало ему сил. Он планировал побег и разговор с генералом, от которого теперь потребует ответов без всяких отговорок. Джастин поклялся себе, что любыми средствами добьётся права уйти на поиски Джеффри. План больше походил на больную фантазию, а цель — на иллюзию утешения. Но с ней мир уже не казался таким грязным и беспросветным. Контуры реальности стали чуть более чёткими. Надежда вернулась к нему, пусть и в искалеченном, почти неузнаваемом обличье.

***

На следующий день Эллингтон, как и обещал, объявился снова. Точнее, Джастин проснулся от пинков. Боль обрушилась на расслабленное после сна тело, как молот, изогнув его, будто мягкое железо, принимающее форму под ударами. Ему даже показалось, что из глаз посыпались искры, но проверить это ему не дали. Всё тот же сержант-моряк с уродскими пятнами на лице вздёрнул его на ноги и повёл впереди себя, к штабу. Сломанные пальцы правой руки протяжно заныли. Джастин подавил стон. Его вывели за ограждение. Лысый детина остановился у главных ворот и показал охраннику пропуск, небольшой клочок бумаги, заверенный подписью и печатью Эллингтона. Как понял Джастин, документ, позволявший входить и покидать лагерь. Оказавшись по ту сторону забора, он осмотрел мощёный двор. Насчитал двенадцать солдат по периметру и четверых на вышках, ещё по двое на восточной и западной сторонах — там, где начиналась лесополоса, уходящая через горы и холмы на юго-запад, к Вирджинии. Туда и лежала его дорога. Джастин замешкался. Леса кишели патрулями, и, возможно, самым трудным его испытанием будет не сам побег из лагеря, а путь через западное подножье Голубого хребта, через долину Шенандоа — и всё это в одиночку, через реки, леса и горные тропы, скрываясь и прячась, чтобы выйти к Манассасу. Долгие дни пути в неизвестности. Вероятно, вторая задача окажется просто непосильной, но отказываться от задуманного он не желал, как и думать, что его ждёт в незнакомых лесах среди врагов. В памяти всплыл Норман, который так и не сумел выбраться. Внешний двор оказался куда теснее, чем представлялось издалека. Впрочем, времени на тщательный осмотр полуразрушенных арок, размытых дождями, и узких каменных переходов между двумя крыльями старого форта всё равно бы не хватило. С одной стороны обвалились балконы третьего этажа, завалив фасад грудой обломков. На их месте стены зияли тёмными проломами, похожими на беззубые пасти, доверху забитые щебнем. В западном крыле поднималась круглая дозорная башня из потемневшего кирпича, с узкими смотровыми прорезями под нависающей крышей. С её высоты просматривался весь лес за укреплениями, и побег через западную сторону казался почти невозможным. Жилыми, судя по дыму и редким огням в окнах, оставались только южное крыло и часть западного. Остальные помещения стояли заброшенными ещё со старых времён — отсыревшие, полуразрушенные, с провалившимися перекрытиями, куда даже янки предпочитали не соваться. — Иди, чего встал, — в спину больно ударили дулом винтовки. Джастин очнулся и понял, что стоит на месте, впиваясь взглядом в далёкие овраги, сосновые холмы, долины и леса. Он до одури нервничал, перебирая в уме варианты побега, но пока не удавалось собрать мысли воедино. В прошлом он действовал молниеносно на поле боя, полагаясь на интуицию и подогретую алкоголем смелость; здесь, с тупой болью в голове и резью в кишках, он был совершенно растерян и обессилен. Мысли, как пауки, разбегались, перебирая многочисленными лапками и прячась в самых тёмных щелях его сознания. Джастин с тоской позавидовал им. Если бы он мог так же стремительно бежать и прятаться в недосягаемости, где его не найдёт Эллингтон. Где его никто не найдёт. Длинные коридоры казались почти обжитыми. Грубые стены старательно приводили в надлежащий штабу вид, и ремонтные работы всё еще продолжались на нижних этажах. Его вели через служебные помещения, где он почти ничего не видел, но отчётливо слышал отдалённые, методичные удары по камню. Вскоре и эти звуки стихли, оставив гнетущую тишину. Джастину стало не по себе. Наконец он очутился перед знакомой дубовой дверью. Один её вид вызвал дурноту, но желудок милостиво пустовал. Джастин даже этому обрадовался, иначе вывернуло бы наверняка. Его втолкнули внутрь, а сержант удалился так быстро и бесшумно, что это казалось почти неправдоподобным, учитывая его неповоротливость и размеры. Он с тревогой оглядел уже знакомые комнаты. Небольшой кабинет, в котором, помимо рабочего стола и массивного шкафа, почти ничего не было. Дверь в глубине вела в короткий коридор, соединявший кабинет со спальней Эллингтона. Всё было на месте. Всё, кроме ковра, чьё отсутствие обнажило грубый деревянный пол, и, конечно, не было того, по чьей милости Джастин вновь оказался в этом месте. Такого он, пожалуй, ожидал меньше всего, и это сбивало с толку. Новая игра или Эллингтон решил испытать его на прочность? Оставлять его здесь одного, по меньшей мере, опрометчиво. В камине после ночи ещё дотлевали угли. Джастина это позабавило; он уже успел представить Эллингтона холоднокровной рептилией, и потому образ его, свернувшегося у огня, казался почти карикатурным, но вместе с тем странно правдоподобным. Он бегло глянул на висящие клинки, но даже не потянулся к ним. Эллингтон заметил бы это мгновенно, учуял угрозу раньше, чем рука коснётся эфеса. Он едва не рассмеялся от этой нелепой мысли. В глазах Эллингтона он был кем угодно — рабом, безумцем, жалким упрямцем, — но только не человеком, которого стоило опасаться. Решив не терять времени, он приблизился к столу, заваленному бумагами и документами. Бесценная информация, которую следовало бы разузнать перед побегом, лежала в открытом доступе прямо перед ним. Руки предательски тряслись, по телу пробегала дрожь, хотя в комнате стояла духота. Или ему только казалось. Простая попытка дотронуться до ближайшего листа стала настоящим испытанием, потому что Джастин совершенно не чувствовал пальцев. Это напоминало то неприятное ощущение, когда тянешь заледеневшие руки к огню в надежде на скорое облегчение, но при этом постоянно хочешь их отдёрнуть из-за поселившейся в суставах докучливой боли. — Я бы на твоём месте не трогал это, — послышался ненавистный голос. Джастин обомлел. Силы внезапно покинули его, и он опёрся на край стола, пытаясь сохранить равновесие. В спину несло опасностью, но он не сразу осмелился обернуться. Эллингтон прошел мимо с таким видом, будто всё происходящее было лишь досадной формальностью, не стоявшей ни тревоги, ни суеты. Он приблизился к бару и лениво скользнул рукой по стеклу витрины. Его пальцы блуждали по гладкой поверхности без тени жестокости, в каком-то слепом поиске, ведь сам он даже не смотрел на бутылки. Его спокойный взгляд был полностью прикован к Джастину. — Может, выпьешь чего-нибудь? — спросил он тоном старого приятеля, с которым можно перекинуться рюмкой, под крышей своего дома. Джастин неловко отступил от стола, низко склонив голову. Он не смел проронить ни звука, отчаянно стремясь оттянуть неминуемое, и тщетно пытался понять суть этой игры. Эллингтон остался невозмутим. Лёгким движением он повернул маленький ключ в замке и открыл бар. Некоторое время молча разглядывал содержимое, затем достал бутылку, быстро налил в два тонкостенных бокала и один протянул Джастину. — Надеюсь, ты пьёшь коньяк? — осведомился он, когда тот принял его. Джастин вцепился в бокал, стараясь не тревожить сломанные пальцы и пытаясь унять паршивую дрожь, изнемогая от жажды и желания снова ощутить горечь во рту, сделать обжигающий глоток и отдаться теплу, которое несёт в себе расплавленная медь на дне. Сколько он уже не прикладывался к бутылке? Две трезвые, страшные недели. — Иногда, — с трудом выдавил он. Эллингтон улыбнулся и чуть наклонил голову, как кот над перепуганной птицей. Финал был им обоим известен заранее. У птицы сломаны крылья, у кота всё так же остры когти и зубы. И сейчас он снова обнажил их в оскале. — Просто попробуй. Это лучше вашего виски. Думаю, ты оценишь. — Там яд? — поняв, что с языка сорвался ненужный вопрос, Джастин резко замолчал, прикусив губу, но было уже поздно. Желание выпить стало почти нестерпимым. Хрусталь опасно заскрипел под онемевшими пальцами. Эллингтон издал раздражённый смешок, и Джастин уже было подумал, что его участь решена, но вдруг капитан выхватил бокал из его рук. — С чего бы мне портить бутылку дорогого французского коньяка ради одного несчастного мальчишки? Я могу отнять твою жизнь более лёгким, но не менее приятным способом. В страхе, не смея даже шевельнуться, Джастин внимательно смотрел ему в лицо, с изумлением понимая, что не видит там злости — только уже хорошо знакомый огонь вожделения, отчего захотелось сейчас же перегрызть себе вены или размозжить голову о каменные стены. Эллингтон коснулся губами стекла и нарочито медленно сделал два маленьких глотка. Джастин следил, как в такт им дёргается адамово яблоко, и не сразу понял, что неотрывно разглядывает его, перемещая блуждающий взор с шеи к ключице, выступающей из-под полурасстёгнутой хлопковой рубашки, неторопливо и боязливо, словно по льду, скользя вниз к сильным рукам, непринуждённо поглаживающим края бокала. Торжествующее озорство в сузившихся глазах беспокоило и настораживало, и Джастин осёкся, невольно отшатнулся, потупив взгляд. Эллингтон позволял ему изучать себя, спокойно потягивая коньяк, но стоило Джастину прерваться, как тот снова протянул бокал. — Пей. Или я должен тебя уговаривать? — в голосе послышались стальные ноты. Терпение у него кончалось, и Джастин, понимая, чем это грозит, залпом допил остатки. — Ты пьёшь как свинья. Это же благородный напиток, — Эллингтон неодобрительно покачал головой. Джастин заметил, как его волосы золотят косые лучи утреннего солнца, льющегося из окна над столом. Слишком яркий цвет для этого человека. Он не должен светиться — не может быть таким живым. Его облик глубоко обманчив, потому что душа его черна подобно зимней ночи или густой смоле. В ней перемешались дёготь, уголь и чернила, не оставляя места ни для чего светлого. Джастин пошатнулся, и его накрыла волна дурноты. Он не пил много дней, и измученный организм слишком остро отозвался на быстрый дурман. Сознание тянуло в тёмную пустоту; глаза жгло и резало, но он всё равно не мог оторваться от лица напротив. Эллингтон налил себе ещё, но пить не стал. Несколько секунд молчал, а потом, не глядя на Джастина, сказал небрежно, почти примирительно: — Вчерашнее… не стоило. День выдался изнурительным. Меня раздражает всё вокруг, особенно сочетание скуки и скудоумия. Джастин поджал плечи, не зная как реагировать. Переминался с ноги на ногу, будто готовился к чему-то. К бегству или к удару. — Понял, — хрипло отозвался Джастин. — Просто плохой день. Всего лишь сломал пару костей да надругался над человеком. Кто же не ошибается? Эллингтон коротко рассмеялся, неожиданно искренне. — Мне не хватает умного собеседника, — признался он. — Люди здесь либо тупы, либо трусливы. Или слишком похожи друг на друга, чтобы отличать одного от другого. А ты, несмотря на дерзкий язык… интересен. Он вновь устремил на Джастина долгий и до крайности испытующий взгляд. Затем чуть наклонился вперёд и поставил бокал на ближайшую поверхность. Щелчок стекла о дерево прозвучал почти как укор. Джастин ничего не ответил. Его удивила собственная откровенность и насторожили возможные последствия. Однако Эллингтон выглядел непривычно мирным и довольным. Внимание скользнуло по каминной решётке, потом на алкоголь за стеклянными дверцами шкафа, на полки, заставленные томами. Эллингтон, проследив за ним, мягко продолжил, сменив тему: — Если тебе кажется это неуместным — можешь не притворяться. Я пойму. Он подошёл к полке, вынул книгу, раскрыл наугад и, не глядя, аккуратно перелистнул несколько страниц. — Ты, конечно, считаешь меня варваром. Но поверь, я не из тех, кто разучился держать перо, потому что слишком часто держал кнут. Его голос звучал размеренно, но в нём слышалась смутная тревога, скрытая угроза. Джастин смотрел с опаской, не понимая, к чему тот клонит: пытался ли он отвлечь его, обмануть, или просто продолжал свою игру. Заметив его замешательство, Эллингтон задумчиво спросил: — У каждого должно быть увлечение. У тебя было? Я, например, читаю. Особенно теперь. Это помогает не одичать. Он говорил спокойно, с лёгкой усталостью, почти так, будто это был обычный разговор в мирное время. Джастин дёрнул щекой и пожал плечами, точно сбрасывая с себя неприятные воспоминания. — Карты, — отрывисто проговорил он. — Я играл в карты. И много пил. — Карты? — Эллингтон вскинул брови. — Боже. Вульгарное хвастовство, выдаваемое за азарт. Терпеть не могу. Шахматы — вот подлинное искусство мышления. Чистый ум против чистого ума. — Ну да, — Джастин натянуто усмехнулся. — Скука против занудства. Нет, это не забава, а каторга. Не люблю шахматы. Прикидываются благородной игрой, а по сути — та же война. Только фигуры деревянные. Я предпочитаю то, где можно выиграть наглостью и лукавством, не усердствуя. Эллингтон хмыкнул, снисходительно качнув головой. Он подошёл ближе, не спеша, проверяя, насколько Джастин допустит его к себе. Никакой угрозы в нём не было, и именно это казалось тревожнее всего. Он остановился в двух шагах, с любопытством изучая Джастина. — И всё же, — спросил он. — Было что-то ещё? Интерес, привычка… кроме карт и выпивки, разумеется. — Иногда драки и бордели. Иногда драки в борделях. Всё, что ты, полагаю, счёл бы «вульгарным». Только я, в отличие от некоторых, никого не калечил. Джастин опомнился и испуганно замолчал. Машинально отступил, пока поясница не упёрлась в край стола. Пространство между ними сжалось, воздух сделался плотнее. Эллингтон не ответил сразу, пытаясь решить, смеяться или бить. Не шевельнулся и не издал ни звука. Капитан словно на весах взвешивал дерзость этой реплики, испытывая на прочность собственное терпение. — Я бы хотел поговорить с тобой. По-настоящему. О чём угодно, — сказал он наконец, почти отстранённо. — Достойных собеседников здесь не сыскать. А ты ведёшь себя так, будто всё ещё на передовой. — А я, по-твоему, где? — неуверенно отозвался Джастин после короткой паузы. Молчание повисло туго, как струна, готовая лопнуть от малейшего касания. Эллингтон выдохнул резко, но сдержанно. Джастин уловил движение его плеч — не вспышку злости, а раздражение, умело выдаваемое за привычное хладнокровие. — Тебе нужно время, чтобы смириться со своим положением, — вкрадчиво произнёс Эллингтон. — А пока не помешал бы кто-то, в ком ты увидишь не врага, а собеседника. — Или просто кто-нибудь, кто отпустит, — отозвался Джастин и, наконец, осмелился посмотреть ему в глаза. — Но, увы, ни то, ни другое не про тебя. — Вот он, — Эллингтон прищурился, почти с восхищением, явно находя в этом какое-то удовольствие, — тот самый тон, который ты так бережно прячешь. Осторожничаешь, но не можешь удержаться. Твоя смелость прогрызает путь сквозь страх. Признаюсь, я уважаю это. Природный инстинкт? — Врождённая дурость, — тихо выдохнул Джастин. Руки сами сжались в кулаки. Тонкая дрожь предательски прошлась по костяшкам. Он тут же разжал их, едва удержавшись от стона — сломанные пальцы отозвались тупой болью. Его черты болезненно дёрнулись, на краткий миг обнажив тщательно оберегаемую уязвимость. Эллингтон заметил эту перемену и его улыбка погасла, как свеча от внезапного сквозняка. Он сразу помрачнел, вспомнив, кто стоит перед ним, и кем он ему приходится. — Скажи, тебе что-нибудь нужно? — спросил он без тени прежнего веселья. — Медикаменты? Одеяло, еда, обувь? Что угодно. Мне невыгодно, чтобы ты гнил. Пока. Джастин сдержанно фыркнул, почти бесшумно, но достаточно отчётливо, чтобы дать понять, что на эту показную заботу он не купится. Он сделал короткий, едва заметный шаг в сторону, как бы невзначай заслонив стоявший рядом стул. Здоровые пальцы непроизвольно проверили спинку, мысленно примеряя вес — успеет ли поднять, хватит ли сил, если что, швырнуть — пусть даже без шансов. Он не собирался этого делать. Просто хотел, чтобы Эллингтон это знал. — Благодарю за великодушие, капитан, — произнёс он медленно, отмеряя в голосе ровно столько яда, сколько позволяла ситуация. — Но, как видишь, я вполне жив. Обойдусь. Эллингтон чуть отступил, сцепив пальцы перед собой, прикидывая, стоит ли продолжать вести вежливый диалог или раздавить сразу. Лицо его оставалось спокойным, почти безмятежным. — Ты не глупый, Калверли, — сказал он, словно это заключение было не комплиментом, а предупреждением. — Я это ценю. Поэтому говорю прямо: я мог бы устроить тебе здесь сносную жизнь. Местами даже полезную. Взамен прошу немного здравого смысла. В уголке губ Джастина мелькнуло нечто похожее на усмешку, быструю как нож. — Ну, ты уж определись, — язвительно бросил он. — Тебе нужен умный собеседник… или податливый мальчик? Со стороны это выглядит как отчаянная попытка разогнать скуку. Только я не клоун на арене. Развлекать не стану. Мир на мгновение застыл. Ещё слово, и хрупкая видимость равновесия, выстроенная на взаимном притворстве, рассыплется. Джастин видел, что Эллингтон на грани. Этот человек держался на удивительно тонкой нити. И, пожалуй, именно это делало его по-настоящему опасным. — Жаль, что ты так усердно стараешься вызвать во мне ярость, — вздохнул Эллингтон. — А ведь, признаюсь, меня довольно легко вывести из равновесия. И, как подтверждение, на его лице проступило знакомое Джастину напряжение. За безупречной сдержанностью на миг мелькнуло нечто пугающе дикое. То самое, с чем ему уже довелось столкнуться. Хищное, безжалостное существо, которое ещё вчера едва не разорвало его в клочья. Джастина внезапно обожгло, едва он осознал, что капитан вовлёк его в эту беседу отнюдь не из вежливости. Вся эта игра была затеяна ради одной цели — выяснить предел собственной выдержки и нащупать ту грань, за которой его собственное самообладание даст трещину. Джастин вздрогнул, понимая, что сам загоняет себя глубже. Он не смог бы объяснить, почему позволяет себе говорить с ним в таком тоне. Возможно, потому что слова — единственное оружие, которое у него осталось. Силой он не возьмёт, бежать некуда. Но можно уколоть. Напомнить, хотя бы себе, что он ещё человек. Страх парализовал, но упрямство было сильнее. Эллингтон хмурился, всматриваясь в него пристально, почти обеспокоенно, и Джастину казалось, что кожа стала невероятно хрупкой — фарфоровой, не родной. Если тот сейчас подойдёт и дотронется, то тогда Джастин развалится на куски, пропитанные болью и страхом, и уже ничто не склеит его обратно в целостное существо. — Почему ты спал не в бараке? — деловито осведомился Эллингтон. — Что? В каком бараке? — Джастин почувствовал себя полным идиотом, услышав, как глупо прозвучал вопрос. — Вчера я распорядился освободить тебе место в бараке, чтобы ты не валялся в грязи, как червь. От тебя и без того несёт, как из выгребной ямы. Ты же не хочешь меня разочаровывать, Джастин? — с гадкой улыбкой спросил Эллингтон. Джастин вспомнил человека, которого минувшим днём скинули в канал. Ему померещилось, что на кожу упали тяжёлые капли расплавленного свинца, прожгли плоть, застыли в жилах, перекрывая кровь. Сердце болезненно сжалось и сбилось. «Он просто болен. Право же, душевнобольной… Он меня так просто не отпустит. Играй, играй… Подыгрывай ему. Не показывай страха. Не сдавайся». — Так, Джастин? — Да, — прошептал он, не узнавая собственного голоса. Трепещущий, тревожный вид выдал его целиком и полностью. Джастин больше не осмеливался перечить. Перемена стала настолько явной, что он почувствовал это мгновенно. Злость Эллингтона расползалась по комнате, как надвигающаяся буря. Терпение истончалось, и раздражение неотвратимо заполняло каждый угол. Что бы Эллингтон ни пытался изобразить — холодную рассудительность или контроль, — Джастин понимал, что именно его несговорчивость и дерзость стали последней каплей. Слишком чётко всплывали в голове образы вчерашней расправы, слишком живо тело откликалось на мысль о неизбежном насилии: боль становилась ещё ощутимее, будто наточенный клинок проворачивали в мышцах, взрыхляя кожу, как почву, вытаскивали вены, как глубокие корни — руки, резали его и кромсали. Произошедшее превратилось для Джастина в навязчивый кошмар, но единственное, что оставалось, — сносить презрительные речи с покорностью раба, пресмыкающейся твари, с полным забвением любого человеческого достоинства. — Ну давай же! Чего ты ждёшь? — он смутно понимал, что это его голос сотрясал воздух, но остановиться не мог. — Сделай это наконец. И дай мне уйти. Он раскинул руки, подставляясь под удар, дразня и призывая, страшась до потери пульса и в то же время изнемогая от ожидания. Лицо Эллингтона не изменилось, только, возможно, утратило все краски, которые играли минуту назад, причудливыми бликами освещая бледную кожу. — Как хорошо, что ты такой покладистый, — с тихим удовольствием протянул он, наблюдая, как в потемневшей комнате резче проступают впалые серые щёки пленника и тёмная синева под глазами. — Давно бы так. Не пришлось бы мараться о тебя, глупый щенок. Я предлагал тебе выбор. Почему ты отказался? — Своих людей и свою землю я не продаю, — Джастин резко выпрямился, будто его позвоночник натянули, как струну, но в голосе не было дрожи, когда он добавил: — Я не продаюсь. — Купить можно всё. Нужно лишь знать цену, — сказал Эллингтон, снисходительно оскалившись. — Я давно оценил тебя и не стану тратить больше необходимого. Надоешь — буду убивать долго и мучительно. Будешь паинькой — избавлю от страданий быстро, ты даже не успеешь ничего почувствовать. Джастину захотелось ударить его, сбить с лица эту ухоженную спесь, стереть ухмылку вместе с белизной зубов. Но перед ним был не человек. Это был змей, чьё отравленное дыхание рождало мрачные бури в душе, и Джастин утопал в гуще этих свирепых глаз, в очередной раз убедившись, что ад может быть так близко, не где-то внизу — он может стоять напротив. — Будь ты проклят. Я тебя ненавижу. Собственный голос прозвучал сухо и устало, словно издалека. — Разумеется, — мягко ответил Эллингтон и тут же коротко продолжил: — Теперь раздевайся. Не шелохнувшись, Джастин почувствовал, как сознание само отдало приказ телу, и холодный пот тотчас выступил вдоль позвоночника. — Так быстро забыл главное правило? — Александр оставался спокойным, но в потемневшем лице проступала сдержанная злость. — Напомнить? — Не надо, — с неприязненным равнодушием буркнул Джастин, не глядя на него. — Я всё сделаю. «Сам напросился… жалкий кретин». Как же он ненавидел эту маску безропотности, но чтобы доиграть, нужно было усмирить пыл и гордость, иначе Эллингтон исполнит угрозы, и тогда всё закончится. Капитану ни к чему видеть, что под смиренным выражением скрыта решимость, что воинственность никуда не делась. Гордость придётся отложить. Мораль — спрятать. В эту игру следовало вложить всё, чтобы даже в поражении остаться собой. Но Джастин не собирался проигрывать. На нём были те же штаны, что и вчера; рубашку и жилет он отыскал в лагере, ступни обмотал тряпьём — иного у него не осталось. Тянуть время было нечем. Джастин снял рубашку, размотал грязные обмотки. Не поднимая головы, принялся за шнуровку на поясе. С двумя сломанными пальцами на правой руке это давалось мучительно. Как только штаны оказались на полу, он почувствовал, как улетучивается куда-то вся его уверенность в себе, но стойко встретил тяжёлый скользящий взгляд, быстро пробежавший по коже, остановившийся ниже тёмно-коричневых завитков на лобке. — Иди туда. Приведи себя в порядок, — буднично, почти канцелярски сказал Эллингтон. — Даю тебе десять минут. Джастин и не заметил бы, что в комнате есть ещё одна дверь, если бы Эллингтон не указал на неё. Деревянные панели скрывали её так тщательно, что она сливалась со стеной. Он почувствовал внезапный прилив сил и быстрым шагом скрылся за створкой, испытывая почти физическое облегчение, когда липкий взгляд наконец остался по ту сторону. Это оказалась уборная: небольшая ванна, туалетный столик, позолоченное трюмо с каменной отделкой, шкафчик и кувшин с чистой водой. Джастин уже не помнил, когда в последний раз пил настоящую воду. Он схватил кувшин и жадно припал к краю, расплескав часть на пол. Холодная жидкость обожгла горло, голова закружилась, желудок громко отозвался, и только тогда он остановился, перевёл дыхание. На столике лежала бритва. Рядом — две продолговатые бутылочки, плоская фляжка с гелем и пудрой, аккуратно сложенное полотенце. Он нерешительно приблизился к туалетному столику, где тускло поблёскивало лезвие бритвы. Дрожащие пальцы нащупали холодный металл, и в этот миг Джастин особенно ясно понял, что помощи ждать неоткуда. Генерал, скорее всего, зализывал раны. Даже если первый полк и добрался до штаба, он был бессилен. У них не было сведений о маршрутах, которыми двигались северяне. Их, как и остальных, застали врасплох. Норман не дошёл и не успел доложить ни о городских укреплениях, ни о путях снабжения. Значит, никто не придёт. Отныне рассчитывать можно было только на себя. Джастин мысленно вернулся к карточному столу в баре «У Перси», где долгими вечерами играл в покер с приятелями, тискал девок и орал пошлые куплеты под хохот и дешёвый виски. Если всё происходящее — партия в карты, то сейчас Эллингтон поднял ставку, а Джастин не мог её уравнять. Но он знал, что делают в таких случаях. Блефуют. Путают противника ложной комбинацией, давят наглостью — и бьют насмерть. Он никогда не сбрасывал карты просто так. Никогда не выходил из игры по собственной воле. Он сделает то, что велел капитан, и вернётся в комнату, где его тело снова будут рвать на части, а душу терзать до хруста. Он затаится. Переждёт. Сбережёт силы для решающего удара. Он устало взглянул в зеркало и не узнал себя. В отражении на него смотрели непривычно большие, влажные каре-зелёные глаза, переполненные болью и отчаянием, готовым в любой момент прорваться наружу слезами. Джастин судорожно гасил их внутри, загоняя обратно, цепляясь за жалкие остатки растоптанной чести. Лицо его, густо заросшее чёрной щетиной, казалось теперь маской вне времени, лишённой всякого возраста. Это было чужое лицо. Он знал его хуже, чем лица солдат: тусклое, враждебное, принадлежавшее пленнику, а не человеку. Худые, дрожащие руки неуверенно коснулись слипшихся от грязи и пота отросших волос. Черты заострились, вытянулись, пепельная бледность придавала ему болезненно жалкий вид, ещё резче подчёркивая ссадины и синяки. Истерзанные, припухшие губы, прежде тонкие и бесцветные, резко выделялись на общем сером фоне. Джастин внутренне сжался и резко отвернулся. Он не мог смотреть на это подобие себя — ничтожное, сломленное, безвольное. Мысль о борьбе, когда сил почти не осталось, казалась безрассудной, почти преступной. Он сжал лезвие и почувствовал холодный мазок острой кисти по ладони. Крови не было, но светло-розовый рубец быстро наливался изнутри, грозясь выплеснуть её наружу. Оставалось принять решение, совершить поступок и нести за него ответственность, а этого он не любил. Его негласный, но упорный девиз — отбрехаться по возможности, любимое занятие — бежать от любого берега, едва тот начинает становиться реальным, привычка — распевать жалобы, работа — околачивание в салунах и кабаках. Но Джастин больше не мог позволить себе оставаться таким. «Сейчас всё иначе. Я это сделаю». Он вдохнул полную грудь воздуха, вскинул голову и принялся за работу. Стерев засохшую кровь и грязь с тела влажной губкой, взялся за лицо. Невероятных усилий стоило побриться трясущейся от напряжения левой рукой, но он справился и, присыпав пудрой щёки, растёр сверху гель с резким запахом лимона, после чего уселся на бортик ванной и принялся ждать, пока вязкая масса подсохнет и кожа в месте мелких порезов покроется коркой. Ему было плевать на оставшееся время. Джастин твёрдо решил, что пока не приведёт себя в человеческий вид — не ступит и ногой в ту комнату. Раз ему суждено встретить смерть лицом к лицу, лучше сделать это достойно, как офицер и джентльмен. Он не сомневался, что за попытку покушения Эллингтон убьёт его без колебаний. А если даже чудом удастся одолеть капитана, то с ним быстро расправятся его люди. Джастин с пугающим спокойствием разглядывал собственные пальцы. Едва верилось, что это уродство принадлежит ему, наследнику плантаций и торгового дома, которому по положению полагались ухоженные руки. Истерзанные огрызки обломанных ногтевых пластин больше напоминали обугленные угольки. Пальцы были скрючены и тонки, как лапы паука, а два поломанных, средний и безымянный, набрякли, суставы распухли. Кисти походили на сухую ветку, а под стёртую в кровь кожу, забились маленькие частички земли и пыли, вызывая непреодолимый зуд. — Твоё время вышло, — скомандовал Эллингтон рубленым рыком. — Выползай оттуда. — Пошёл к чёрту, мерзавец, — беззвучно отозвался Джастин, потянувшись за полотенцем. Пора было смывать бальзам с лица, иначе кожа пересохнет. — Вижу, тебе нравится боль, Джастин? — осведомился тот. — Иначе зачем ты снова испытываешь моё терпение? Я и так слишком добр к тебе. Ты это оценил? «Тебе придётся меня за яйца вытаскивать отсюда, сволочь». Голос Эллингтона обжигал, оставляя после себя раскалённые борозды, но Джастин не собирался так просто сдаваться. Горло предательски сдавило судорогой страха, дар речи потерялся, особенно когда раздалась серия настойчивых ударов по двери. Петли затрещали, и Джастин вздрогнул, понимая, что только усугубил своё положение. Ещё двадцать минут назад Эллингтон был почти спокоен. Теперь за дверью стоял не человек, а разъярённый зверь, готовый крушить всё на пути. — Зараза! — Джастин схватил первое, что попалось под руку; это оказалось его единственное и самое надёжное оружие — бритва. Он поспешно зажал лезвие между указательным и средним пальцами левой руки, впечатал в ладонь, ощутив уже знакомое покалывание в месте, где оно соприкасалось с кожей, и застыл, размышляя, что дальше. Убить капитана? В лагере, полном янки, шанса на побег почти не было. Уверенность трещала по швам, и та хрупкая решимость встретить смерть лицом к лицу рассыпалась, словно вымывали почву из-под ног. Оставалось только пустое упрямство, но и оно сдавало позиции. Удары стихли, всякое движение за дверью прекратилось. В следующий момент дверь с грохотом шарахнулась о каменную плитку ванной, слетев с петель окончательно. Джастин вскрикнул и прикрыл голову, ожидая ударов, но Эллингтон его поразил. Он стоял в проходе, держа в руках верёвку, на конце которой висела петля. Джастин побледнел, по спине между лопаток скользил холодок, будто пробежала слизкая быстрая ящерица. — Джастин. Собственное имя отозвалось внутри, как удар по больному, и, не совладав с собой, Джастин кинулся вперёд. Резко сделав выпад, он умудрился врезать Эллингтону в скулу с такой внезапной силой, что тот отлетел от двери. Удар был точным, но тут же отозвался невыносимой болью. Джастин зашипел и отшатнулся, когда разбитые костяшки и сломанные пальцы пронзила острая, пульсирующая волна; по обыкновению ударил правой. Стиснув зубы, он прижал руку к груди, но не успел перевести дух, как Эллингтон уже пришёл в себя. Тот подался вперёд, и в своей привычной манере одной рукой вцепился Джастину в горло, а другой удерживал верёвку. Огромная сила, которой Джастин не смог противиться, вынудила его быстро спасовать и безвольно вцепиться покалеченной рукой в чужое запястье. Он напрочь позабыл о лезвии в судорожно стиснутом втором кулаке, и невнятно просипел почти беззвучное: — Отпусти. — Никогда. От холодного удовлетворения в этом голосе даже кровь вскипела, но Джастин уже не мог вымолвить ни слова, а лишь бессвязно шевелил губами, стараясь словить хоть немного воздуха. Грудь сдавило, будто внутри полыхала доменная печь, кровь кипела и стучала, разрывая виски, дышать стало невозможно. Паника мгновенно захлестнула, пересилив даже головную боль. Сознание потемнело, слабость прокатилась по телу, осела в ногах, готовых подкоситься. Джастин бы точно рухнул на пол, если бы не рука Эллингтона, всё ещё сжимающая его шею. Тщательно наблюдая, как синеют губы и угасают попытки вырваться, Эллингтон наконец отшвырнул его. Он свалился на пол, ударившись головой, но главное, что снова мог дышать, хотя хрип из глотки мало походил на вдохи. Воздух будто давил на невидимые клавиши внутри лёгких, выжимая наружу рваные звуки удушья. — Поднимайся. Джастин не заметил, когда Эллингтон надел на него страшный ошейник, но почувствовав, как впиваются в шею тугие стежки верёвки, сразу же понял, что дело дрянь. Захотелось сдохнуть с пугающей отчётливостью, однако вопреки этому упрямая потребность выстоять в схватке вдруг зазудела где-то под лопаткой, вынуждая его промолчать. Враг ждал ошибки, чтобы добить его, а может, и убить. Что уж ему стоило? Джастин вспомнил о блефе, вынуждая себя играть дальше, что бы ни происходило. Он попытался приподняться на локтях, но Эллингтон остался недоволен такой неповоротливостью и поэтому снова дёрнул за верёвку. Петля затянулась туже, и Джастин вскрикнул, чувствуя, как боль сковывает шею, заставляя кровь стучать в висках. — Последнее слово всегда будет за мной, животное. Он не смог вымолвить ни слова. Оскорбление полоснуло внутри и тяжёлой злостью застыло в жилах. Он знал, что дерзость ничего не изменит, а его острый язык уже подвёл его. Он пытался скалиться — теперь за это приходилось платить. Его могли назвать трусом, дикарём, сволочью, мятежником, кем угодно, но ещё никто не смел равнять его со скотом, даже враги. И всё же сейчас он действительно чувствовал себя зверем, загнанным в угол и посаженным на короткий поводок. Казалось, Эллингтон смаковал каждую секунду этого унижения, пока на его лице медленно расцветала довольная улыбка. — Начнём дрессировку? Чем сильнее тот дёргал за верёвку, тем туже петля сжимала шею, и у Джастина оставался лишь один выбор — подчиняться, иначе собственное упрямство попросту задушило бы его. Эллингтон поволок его к кровати. Джастин вцепился в верёвку обеими руками и захрипел, когда вдруг раздался тихий звон. Испуганно выгнувшись, он заметил блеск лезвия, выпавшего из разжатой ладони. Он так сильно сжимал бритву, что распорол себе ладонь, но сейчас это едва ли его заботило. Кое-как присев, он пихнул бритву большим пальцем ноги, и та беззвучно отлетела за диван. Капитан, слишком увлечённый экзекуцией, этого не заметил. Джастина швырнули к кровати. Он закашлялся, выгнувшись всем телом, будто пытался втянуть воздух не лёгкими, а самой кожей. Пока пленник мучился у его ног, Эллингтон снял с себя штаны и расстегнул рубашку, после чего сел на край кровати и одним движением ослабил узел, отпустив натянутую верёвку. От кашля горло казалось покрытым трещинами, язык прилип к нёбу, в ушах что-то лопнуло с оглушающим визгом. Голова тяжелела, в черепе давило и скрежетало, но через миг боль сменилась тупой, мёртвой пустотой. Он пришёл в себя, когда за волосы его притянули вперёд, а губы невольно наткнулись на член. Джастин рванулся, но тут же пожалел и вернулся на исходную, петля снова впилась в кожу. Эллингтон что-то сказал, но Джастин не слышал, сжал зубы и отвернулся, за что получил удар по щеке. — Рот открой! — Эллингтон вздёрнул его за волосы, заставляя поднять лицо. Джастин тщетно попытался увернуться, но потемневшие зелёные глаза напротив удерживали его крепче любой удавки, без лишних слов обнажая ту ядовитую смесь вожделения и ярости, царивших внутри капитана. — Я правда хотел пойти тебе навстречу, но, видимо, ты не хочешь по-хорошему. Мутным взглядом наблюдая за Эллингтоном, Джастин понял, что только усугубил свою и без того тяжёлую участь, когда тот поднялся с кровати и, на минуту оставив его без присмотра, направился к камину. Джастина теперь заботил лишь воздух, который с мучительным трудом пробивался в его ноющие лёгкие сквозь иссушённое и саднящее при каждом вдохе горло. В этот момент Эллингтон вернулся, сжимая в руках тяжёлую кочергу. Джастин уставился на неё, затем на камин, где по-прежнему тлели последние уголья, и порывисто вздохнул, понимая, что его ждёт. — Если я оттрахаю тебя этим, то ты до конца своих дней будешь волочить ноги и срать кровью, если только не подохнешь сразу прямо здесь. — Я всё сделаю! Не буду сопротивляться, — глаза Джастина испуганно распахнулись, зрачки расширились, почти поглотив цвет. — Клянусь, выполню всё, что прикажешь… — последнее слово далось с трудом, и его снова сотряс приступ кашля. — Только не надо. Прошу. Он почувствовал, как от унижения и постыдного страха жжёт веки. — Тебе придётся очень постараться, чтобы я остался доволен, — заметил Эллингтон, одобрительно усмехнувшись. Он вновь неторопливо намотал верёвку на руку, но кочергу убирать не спешил. От металла исходило лёгкое тепло, но Джастина обдавало холодной волной. — В противном случае я тебя заживо освежую. На колени. Приказ прозвучал хрипло, бесчувственно. Он сразу же подчинился, не посмев ослушаться. Подполз ближе к Эллингтону и приподнялся. Член, покрытый сетью тонких вен, оказался у его лица, и Джастин в замешательстве всхлипнул что-то невнятное. — Давай пошевеливайся, — Эллингтону, очевидно, надоело ждать, пока тот соберётся с духом, и грубые руки бесцеремонно вцепились в его волосы, пихнув вперёд. — И за зубами следи. — Я не… Не могу. Не умею, — выдавил Джастин, не осмеливаясь отвернуться. — Тебе только хуже, — холодно отрезал капитан. Джастин с брезгливостью дотронулся губами до члена, на котором выступили капли мутноватой смазки. Он не знал, как правильно, но помнил примерно как делали это девушки, поэтому, повинуясь внутреннему порыву, подавив в себе злость и стыд, слизнул их языком и тут же поморщился. «Ты слабак и ничтожество. Шёл сюда, чтобы убить его, и не смог. Расплачивайся за свою слабость». Сердце колотилось, дыхание сбивалось, а разум пытался удержаться на грани. Волосы в паху неприятно щекотали нос, когда Джастин, вдохнув поглубже, сделал над собой очередное усилие, открыл рот и вобрал член. Он понятия не имел, что делать, поэтому весь обратился в слух, прислушиваясь к чужой реакции. Эллингтон вздрогнул, когда Джастин прошёлся языком по всей длине, задел уздечку и скользнул ниже, изогнув шею, чтобы заглотить целиком. Эллингтон наблюдал, оценивая, давил, проверял пределы. Джастин же собрал остатки силы и терпения, выполняя указания. Паника отступала, уступая место сосредоточенности. Он услышал, как дыхание участилось, а жёсткие пальцы перестали давить на голову и рвать волосы. Раздался глухой, но довольный стон, и он понял, что делает всё правильно. Джастин выпустил член изо рта и сделал глоток воздуха, но рука на голове снова вынудила припасть к паху. Эллингтон заставил его принять себя ещё глубже, и Джастин из последних сил боролся с тошнотворным позывом. Он пытался сдерживать себя, понимая, чем грозит неповиновение, но очень скоро начал дёргаться, рвано вдыхать через нос, почти не чувствуя онемевшей от напряжения челюсти. Джастин не знал, куда деть руки, но всё же скованно и ломко обвил пальцами ствол, через силу помогая себе, чтобы дать хоть какую-то передышку горлу. Новый низкий стон наполнил комнату, когда он прошёлся языком по головке. Выпустив член изо рта, он слегка отклонился назад, чтобы видеть лицо капитана, стараясь понять, насколько долго продлится эта пытка. Джастин сместил левую руку и чуть было не выругался, когда ладонь легла на упругую ягодицу. Этот жест нашел отклик у Эллингтона: его губы тронула улыбка, а пальцы на затылке Джастина зарылись в спутанные клочья волос, удерживая голову крепко, но на удивление бережно. В этом странном, извращённом танце власти и страха он был вынужден подчиняться, но разум оставался ясным. Только собранность могла дать шанс на хоть какой-то скудный контроль. Джастин был удивлён тем, как эмоции преобразили лицо Эллингтона. Обычно хмурые брови непривычно взметнулись вверх, в немом одобрении разгладилась жёсткая линия губ, исчезли морщины у вечно прищуренных глаз. На мгновение забывшись, Джастин невольно засмотрелся на него, поражённый, насколько молодым стал казаться Эллингтон, словно с него разом слетел груз последних десяти лет. Губы снова обхватили головку, и он осторожно лизнул уздечку, не отрываясь от изменчивого лика. Джастину внезапно стало жаль, что он не видел его глаз. Стало любопытно, были ли они такими же мутными и болотно-тёмными, как в моменты, когда Эллингтоном овладевают гнев и похоть, или способны вспыхнуть чем-то иным, живым и ярким, как при их встречах на тропе и в госпитале. Этот противоречивый, пугающе странный интерес, рождённый новизной и дикостью момента, заставил Джастина слегка приподняться. Однако он по-прежнему видел только дрожащие ресницы и отчётливо понимал, что этого ему мало. Смесь раздражения и любопытства терзала его изнутри. Он почувствовал, что движения бёдер стали резче и требовательнее, в то время как тяжёлое, сиплое дыхание, вырывающееся из полуоткрытого рта капитана, то и дело прерывалось гортанными стонами и тихим шипением. Джастин, сам не понимая почему, вдруг начал действовать настойчивее, позволяя своему языку скользить по стволу с новой, неожиданной смелостью. Это длилось долго, он потерял счёт времени. Губы горели, горло саднило, каждое движение давалось с усилием и вяло. Челюсть сводило невыносимой тупой болью, мышцы лица подрагивали от перенапряжения, а по подбородку, смешиваясь с липкой смазкой, медленно ползла горячая нитка слюны. Он чувствовал, как пульсирует вена на виске, и этот ритм странно совпадал с тяжёлыми толчками. Наконец, в рот ему выплеснулось семя и случилось то, чего он опасался больше всего. Резко отстранившись, Джастин выплюнул сперму на пол; за этим последовала вязкая желчь, вывернувшаяся из пустого желудка. — Прирождённый талант, — Эллингтон брезгливо поморщился при виде содрогающегося Джастина и пихнул его ногой. — Будешь вылизывать мне пол. Где-то на периферии зрения всё так же тускло поблескивал металл кочерги, как немое напоминание, оставшееся стоять у тумбы, а конец верёвки валялся рядом с ногами. Это был шанс. После пережитого соображал Джастин с великим трудом. Храбростью он никогда не отличался, но война въелась в него слишком глубоко, и страх толкнул раньше, чем он успел подумать. Он был готов продать душу дьяволу, лишь бы дотянуться до лезвия. Всё, что он когда-либо терял, уже не имело значения. Джастин не думал о последствиях. Его цель свелась к одному — хотя бы на миг вырвать у Эллингтона это мучительное превосходство. Что станет с ним после, Джастину было глубоко наплевать, как и на то, выберется ли он из лагеря, если убьёт Эллингтона. Он упрямо смотрел в глаза напротив и тщетно пытался утешить себя мыслью, что сейчас выколет их и навсегда сотрёт с надменного лица презрительную ухмылку. До дивана оставалось всего несколько дюймов, когда Джастин, наконец решившись, сделал обманный выпад вперёд. Как только капитан попытался отразить удар, он мгновенно увернулся, перекатившись через бок к дивану. Нашарить бритву под ним оказалось непросто, и пока Джастин отчаянно водил рукой по полу, Эллингтон уже настиг его, схватил за плечо и развернул к себе, одновременно вздёргивая вверх. Джастин вцепился в ножку дивана и пнул изо всех сил, испытав острое удовольствие от сдавленного вскрика. Но янки оправился от удара почти сразу. Через секунду он уже нависал сверху, оседлав Джастина и нанося удары по лицу, ключице, голове. Джастин взвыл от накатывающей боли и темноты; он не хотел терять сознание, зная, что всё ещё находится в безоговорочной власти этого чудовища. — Хватит с тебя? — проронил Эллингтон, и, не дождавшись ответа, оттолкнул его. Джастин схватился за лицо, чувствуя, как опухают разбитые скулы. — Ты меня опять разочаровал, Джастин, — горячее дыхание обожгло кожу у самого уха, и сухие губы невесомо коснулись мочки. — Не думаешь ли ты, что сможешь остаться безнаказанным за такую выходку? «Ты проиграл». Он вздрогнул, повернулся на голос Эллингтона и тут же встретился с ним глазами. Они были ярче молодой травы, залитой полуденным солнцем в летний день. — Что же мне с тобой делать? — задумчиво протянул он, обнимая Джастина за шею и погружая пальцы в спутанные волосы. — Просто убей меня, и покончим с этим. Джастин выдохнул эти слова прямо в рот Эллингтону, который замер с улыбкой на губах, смакуя и медленно вдыхая само его дыхание. Он нависал так близко, что кончиком носа касался его лица. Увидев эту болезненную и жуткую ухмылку, Джастин сразу понял, что зря подал голос. Эллингтон с силой рванул его голову на себя и склонился к лицу, укусив за нижнюю губу так яростно, что Джастин захлебнулся собственным стоном. Капитан целовал его с пугающей страстью, властно и глубоко проникая в рот и не давая ни единого шанса отстраниться. Джастин чувствовал, как в рот врывается едкий вкус табака. Сперма горчила на языке, но казалось Эллингтону было всё равно, он целовал его так, будто хотел выпить до дна. С каждым глубоким движением языка у Джастина в животе сворачивался тугой испуганный узел. Это был самый грязный поцелуй в жизни Джастина. Сила и мощь Эллингтона рождали в нём непреодолимый страх, густой и осязаемый, который оставлял во рту вязкий, знакомый вкус смертельной опасности. Джастин покорно глотал этот страх, тот оседал в желудке и ледяной волной расходился по венам, окончательно парализуя волю. Джастин упёрся ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Ладони медленно разжались, пальцы задели сосок. Кровь из рассечённой ладони стекала, расплываясь бордовым пятном по белой ткани рубашки. Он хотел вырваться. Знал, что должен, но тело не слушалось. Капитан был горячим, раскалённым изнутри. Он ощущал, как огонь лижет кожу и ожоги откликаются на этот знакомый жар, однако какая-то неведомая сила заставляла его руки блуждать по чужому телу, ощупывая крепкие плечи и живот, пока сильные руки Эллингтона сжимают его в объятиях. Он вслепую тянулся вперёд, прикасаясь туда, куда дотягивался, подчиняясь какому-то извращённому чувству самосохранения, которое уже не знало, как спасаться. Когда Джастин наконец перестал сопротивляться и расслабился, поцелуй стал глубже, мягче, а чужие губы утратили прежнюю жёсткость. Язык капитана почти ласково очертил дёсны, прошёлся по скользкой впадине от выбитого зуба. Воздуха стало катастрофически недоставать. Почувствовав, как его отпускают, Джастин подумал, что сейчас просто нелепо рухнет вниз, но под ним находился прочный деревянный пол. Страх падения, однако, почему-то не отпускал. Эллингтон поднялся на ноги, со странным выражением глядя на распростёртого Джастина. Во рту остался горьковато-терпкий привкус. Коньяк, кровь и сперма. Преодолев смятение, Джастин попытался встать, тяжело опираясь на диван. Эллингтон не трогал его и спокойно дожидался, пока тот, собравшись с силами, всё-таки выпрямится. Оба молчали. Джастина колотило от боли: рана в плече пульсировала, рука мучительно ныла, а ожоги горели огнём, но сквозь эту агонию пробивалась дикая, первобытная потребность, зародившаяся из того, чему не суждено было существовать, — гнилого семени, которое не имело права дать жизни такому порочному ростку. Даже под угрозой револьвера он не мог бы признаться себе в этом. Отвращение и возбуждение слились в одно. Всё нутро охватило противоречивое, почти предательское влечение. Ничего подобного он не испытывал даже в самые развязные ночи. Оно было чуждым, не таким, как всё, что он когда-либо испытывал — звериное, безжалостное, проникающее глубже всего, что Джастин считал знакомым. Тело откликнулось, член дёрнулся, налившись тёплой волной крови, но животный страх и боль подавляли это постыдное желание, не позволяя ему победить. Эллингтон хмурил редкие брови, слегка прищуриваясь, что-то обдумывал. Спокойно вглядывался в него и, наконец, сухо произнёс не своим голосом: — Я не должен был давать тебе выбор. Джастин с сомнением осматривался, ища, чем бы прикрыть наготу и изуродованное синяками тело. Но неожиданное заявление заставило замереть. Вся бешеная злость и стыд померкли под холодным, смарагдово-зелёным взглядом, устремлённым прямо на него. В нём больше не было ни гнева, ни похоти, только странный упрёк и что-то неуловимое, что Джастин не мог осознать. — А разве он был у меня? — спросил он, с вызовом смотря в серое лицо. — Да. Короткий ответ оказался красноречивее любых слов. Он вспомнил их первый разговор. Тогда капитан вроде бы пообещал избавить от страданий, если он выдаст хоть что-то. Обещал не просто жизнь, а обмен, шанс вскоре вернуться домой. Выбор, которого на самом деле не было. Джастин решил молчать. Остался жив, но потерял честь и гордость. Теперь он не был уверен, сделал ли правильный выбор. Можно было солгать и выжить, а можно было довести план до конца, убив его, и умереть достойно. — Если бы у меня был шанс вернуть время вспять, я бы всё равно поступил так же, — вопреки своим мыслям пробормотал Джастин, неуверенно поднимая штаны с пола. Острая боль прошлась по рёбрам, заставила поморщиться. «Ложь. Ты трус», — подумал он, безжалостно сталкиваясь с собственной совестью. — Верно, ты не в себе, если выбрал жить невольником вместо того, чтобы обрести свободу, — сказал Эллингтон, делая несколько шагов к нему. Джастину до боли захотелось обхватить голову руками и закрыть глаза в наивной надежде, что это поможет ему укрыться от реальности. Спастись от него. Затаив дыхание, он вопрошал себя: таково ли оно и впрямь, то, что названо человеческим милосердием? Он считал теперь, что это всего лишь пустые слова, которые обитают только в словарях и поэзии, и сознавался искренне в своём заблуждении. Нельзя было надеяться на такое. Александр не обладал милосердием. Джастин не верил ни единому его слову и потому боялся его до одури. «Не приближайся… Почему он не даёт мне уйти?» — Умереть предателем и трусом, продавшим не только своих людей, но и свою честь, — выдохнул он, отшатнувшись. — И где же она теперь, твоя честь? — театрально удивился Эллингтон, приближаясь. — Свобода весьма относительна. Ты понятия не имеешь, что это значит. Он подошёл вплотную, и Джастин ощутил тепло его ладоней, скользящих по животу и бокам с пугающей осторожностью, будто ласка была жестом привычным. — Я вот свободен распоряжаться чужими жизнями, потому что никто не смеет меня остановить, — прошептал он, всматриваясь в Джастина с неожиданной серьёзностью и тенью сочувствия. — А тебя держат за шкирку твои же соотечественники. Ты им теперь обязан. И своим положением — тоже. — Возможно, у вас, на Севере, вместо души камень, а на месте сердец — зола, — вполголоса отозвался Джастин. — Но мы живые люди. Ты можешь измываться надо мной, как пожелаешь, у меня хватает смелости признать это. На последних словах голос дрогнул, и он, судорожно сглотнув вязкий ком в горле, продолжил: — Я твой пленник. Можешь терзать моё тело сколько угодно. Но душу ты не получишь. Эллингтон слушал внимательно. Затем тихо, почти с сожалением, поднял руку и произнёс: — Поэтому тебя надо было убить сразу. Джастин зажмурился, ожидая удара, но вместо этого пальцы, поглаживая, прошлись по щеке, стирая кровь на потемневшей от ударов коже. Сердце сбилось с ритма, истерично подпрыгнув в груди. Вдруг он заметил в глазах Эллингтона что-то живое, промелькнувшее так быстро, что Джастин не успел разглядеть это. Оно потонуло где-то глубоко, на дне илистого болота, где ничто настоящее не выживает. В представлении Джастина в таких местах могли обитать лишь чудовища. — Так доверши начатое! — сорвался Джастин, зло выкрикнув прямо в лицо. — Чего ты медлишь, капитан? Мне всё равно не жить. Не ты убьёшь меня — так твои солдаты. Срежь путь. Сделай милость. Эллингтон смотрел не мигая, выжидающе, лениво, почти скучающе. Затем медленно выдохнул сквозь нос. — Милости достоин только победитель, — в голосе и взгляде скользило едкое, как табачный дым, презрение, скорее насмешка. — Тебя никто не убьёт, пока я не прикажу. И такой приказ я не дам. Не надейся, Джастин. — Не важно, — прохрипел он. — Я всё равно тебе не верю. Ты не человек. — У тебя и шанса не было узнать, кто я, — Эллингтон слегка качнул головой, усмехнувшись без веселья. — А что до остального, неважно, что ты думаешь обо мне и о том, что я сделал. Я всегда верен своему слову. Это главное. Эллингтон подошёл к столу медленно, как человек, проживший слишком много жизней за один день. Его плечи опустились, и привычная выправка заметно осела, выдавая глубокую усталость. Он отодвинул стул; дерево скрипнуло сухо, как крышка гроба, и тяжело опустился на сиденье. Джастин смотрел в пол, расфокусированно уставившись в трещину между половицами. Каждый звук немилосердно резал по ушам. Раздался тихий звон стекла, знакомый и почти ритуальный. Желание выпить подняло голову, тёплое и липкое, как подступающая тошнота. Эллингтон взял бокал, поднёс к губам и сделал короткий, резкий глоток. Лицо оставалось неподвижным. Он смотрел не на Джастина, а сквозь него, куда-то в стену, в то, чего никто больше не видел. Отрешённо, с отсутствием всякой эмоции. Пил, как пилось на войне, не получая облегчения. Не ради вкуса, не ради утешения, а чтобы залить внутренности тишиной. Джастин узнал это состояние, ведь понимал такой побег как никто другой. Алкоголь всегда подпитывал его ложную храбрость, помогал держаться, заглушал вой. Теперь не осталось даже этого. — В отличие от тебя, — прохрипел Джастин, натягивая штаны дрожащими руками, — я слово держать не умею. Ни себе, ни другим. Обещаю и ломаюсь. Забываю быстрее, чем стоило бы. Но есть черта, которую я никогда не переступлю. Я не предам своих, иначе погибну изнутри. Окончательно. Так что можешь делать что угодно, всё равно буду молчать. — Неудивительно, — мгновенно оживившись, отозвался Эллингтон. — Слово — это не клятва, а одиночество. Когда даёшь его, остаёшься с ним один на один. Я привык держать своё, потому что мне плевать на одиночество. Я с ним ужился. Офицер не может позволить себе забыться. Даже если очень хочется. Особенно если хочется. Бокал остался в его руке. Тёмная жидкость лениво скользила по стеклу, отражая дрожащий свет. Он отхлебнул ещё. Джастин просто смотрел. Молча, с растерянной усталостью, не веря, что они вообще способны разговаривать после всего случившегося и что Эллингтон ещё может быть хоть немного вменяемым. Потом с кривым, усталым оскалом, почти шёпотом сказал: — А я привык, что за мной никого нет. Потому и позволял себе врать. Эллингтон кивнул, и что-то в нём потемнело, стало тревожно-подвижным, переменчивым, как предгрозовое небо. Он заинтересованно склонился над столом, прислушиваясь. От его жадного влечения Джастин привычно смутился, впал в старую, знакомую дрожь. Внимание капитана было тяжёлым — оно всегда предвещало неприятности. — Вот как? Продолжай. Мне и впрямь интересно. — Я лгал себе. И другим, — послушно добавил Джастин, прижимая руки к ноющим рёбрам, как к швам, которые вот-вот могут разойтись. — Прятался за красивыми словами и храбрился напоказ. Врал в постели, врал друзьям. И родным тоже. А на войне начал врать самому себе. Пьянство помогало забыться. — В чём ты действительно хорош, Джастин, — снова заговорил Эллингтон. — Так это в том, как цепляешься за остатки. Холишь свою честь и гордость. Но здесь нет героев. Ты либо выживаешь, либо дохнешь. Прекращай обманывать себя. Они замолчали. На несколько долгих, неподъёмных мгновений комната застыла. Тишина, как после залпа, вытекала из стен, давила на виски. — Что ты сделал со мной? Джастин не сумел скрыть растерянности и страха. Эллингтон отставил пустой бокал, выдохнул и глубже осел в кресле. Резкая усталость рвала привычную выправку в клочья. — Мы все что-то делаем друг с другом. И те, кто способен принять нужную форму, выживают, а остальные, кто трескается под этим давлением, погибают. — Я хотел умереть человеком… — прошептал Джастин, обращаясь скорее к себе. — А теперь, похоже, просто хочу, чтобы перестало болеть хоть что-нибудь. Он сгорбился, вцепившись в край дивана. Кожа на спине натянулась, будто с неё содрали защитный слой. Спорить не осталось сил — ни телесных, ни душевных. Что-то в нём надломилось, даже если он не решался это признать. Оно заставляло его отступать, прикусывать язык, опускать глаза и даже забыть о всё ещё лежащей неподалёку бритве. Непредсказуемость Эллингтона, его странная и пугающая смена настроений постоянно выбивала почву из-под ног. Это поражало и притягивало. И пугало сильнее любых побоев. Джастин так и не понял, почему тот не продолжил развлекаться с ним в своё удовольствие. Он с содроганием ждал, что за позором и унижением последует новая пытка. А эти разговоры не более чем способ отвлечься, передохнуть, дать время восстановить мужскую силу, чтобы потом вернуться к привычному — к насилию. Джастин не ждал изменений или милости. Только не от него. Просто ждал, когда всё начнётся снова. Но Эллингтон лишь глухо, отрывисто бросил: — Выметайся. На сегодня мы закончили. Услышав, что он не желает его больше, Джастин едва удержался от вздоха облегчения, стараясь не думать, что это временно, и завтра он, возможно, получит вдвойне. Радость прорвалась сквозь страх — денёк форы был у него в руках.