Две войны

Sorrow, you are my light Everything my heart desires Show me your beautiful anger Sorrow, keeping me sane You turn my nights into days I love your beautiful anger When I am tempted to give up And the winter's drowning me with memories and loss I leave my hungry mind outside ‘Cause there's a beauty inside And sorrow is fueling my fire Every time that I feel My empire beneath me feet Crumbling — anger IAMX «Sorrow» Джастина швырнули за ограждение. Громила брезгливо кинул ему под ноги какую-то бесформенную кучу старого тряпья. — Что это? — спросил он, вопросительно поддев пальцем жёсткую ткань. — Твоя рабочая форма, — резко ответил сержант и, с отвращением поморщившись, оставил его иронизировать над превратностями судьбы. «Если этим нельзя удавить капитана, то оно совершенно бесполезно». Ноги привели Джастина к землянке, где провёл эту ночь. Он не собирался идти в барак, где когда-то жил человек, погибший по его вине, пусть и косвенно. Здесь умирали каждый день, но от того, что Эллингтон решил подстраховаться, становилось особенно паршиво. Джастин принципиально решил обжить яму, только бы не принимать такой зловещий подарок. И плевать он хотел на приказ капитана. Он натянул поверх первой рубахи вторую, из некрашеной шерсти, мешковатые портки, полотняные подштанники и шерстяные носки. Минувшая ночь чуть было не доконала Джастина. Он проснулся, стуча зубами от холода, едва не окоченев. Отсиживался у костра час, прежде чем снова смог уснуть. Дремота пришла уже на границе предрассветных сумерек, и почти сразу его растолкали и поволокли к Эллингтону. «Лучше бы я замёрз насмерть. Стало бы легче». Вернувшись, он просидел в своём укрытии до наступления темноты, попросту не зная, что делать и куда податься. Джастин помнил, что здесь необходимо работать, иначе придётся плохо. Хуже стать уже не могло, но ему надо было чем-то себя занять, чтобы отогнать мысли о капитане и его пугающем, не поддающемся объяснению поведении. Всё чётче у него возникало впечатление, что в больной душе Эллингтона уживаются два совершенно разных человека, и каждый из них поочерёдно выходит наружу, оставляя другого в тени. Он пытался понять, что именно произошло между ними — и не мог. Боль от того, что он позволил себе слабость, казалась сильнее боли физической. В какой-то миг, задыхаясь от стыда и злости, Джастин был готов, твёрдо и безоговорочно, перерезать ему горло. Он шёл туда с этим намерением, с этой чёрной решимостью, не оставляющей места сомнению. И всё же, когда оказался рядом, не смог. Не из страха перед последствиями. Знал, что расплата за подобное настигла бы его быстро и неминуемо. Но дело было не в страхе. Джастин впервые ясно признался себе, что убивать на поле боя проще. Там смерть была привычной — выстрелил первым или лёг на землю. На фронте не было времени на колебания, и совесть отступала перед рёвом пушек. А здесь, в этом проклятом месте чужих страданий, где смерть была одомашненной и таскалась за каждым побитой собакой, — убивать осознанно, хладнокровно оказалось невыносимо трудным. В этом не было героизма, только личный выбор, оттого он был страшнее любого сражения. Джастин чувствовал, как слабеет под этим грузом, и это было самое горькое. Эллингтон продолжал существовать не потому что оказался прав, не потому что был неуязвим, а потому что Джастин не решился. Оказался недостаточно жесток. Как всегда струсил. Не таким, каким хотела его сделать война. На краткое мгновение Джастину показалось, что именно таким — ожесточённым, гибким, лишённым внутреннего сопротивления — его и пытался сделать Эллингтон. Проверяя, как и сказал, примет ли он нужную форму, подстроиться ли под реальность или сломается. Ему хотелось спать, всё тело ныло, а кишечник протяжно тянуло при малейшем движении, одна рука была разрезана лезвием, другая опухла из-за сломанных пальцев. Плечо пульсировало болью, но кровотечения не было. Джастин понял, что работать не сможет. И вряд ли сумеет даже через несколько дней. Ночь нависла над лагерем, как чёрный свод. Она давила на сознание, заставляла дёргаться при любом шорохе: от смеха солдат, доносившегося откуда-то со смотровых площадок, от чьих-то болезненных стонов и всхлипов, от протяжного воя сторожевых псов, чьего-то кашля. Ему никогда ещё не было так плохо, как этой ночью. Он просидел не шелохнувшись несколько часов, с трудом удерживая больную руку. Лезвие, вошедшее в ладонь, глубоко рассекло её, и Джастин уже почти не чувствовал пальцев. Это пугало, но нарастающая боль и подёргивание руки давали понять, что дело не только в ране. Всю руку от кисти до локтя свело судорогой. Кровотечение остановилось пару часов назад, и с тех пор конечность будто застыла, скованная и неподвижная. Подтянув к себе колени, Джастин попытался согреться и отвлечься от боли и холода, но что-то заставило его насторожиться. Рядом кто-то ходил, взад-вперёд, мелкими, нерешительными шагами. Темнота сглаживала всё, и он не видел даже силуэта. Ощущение незащищённости, смешанное со страхом и потрясением, было плохим знаком. Джастин весь сжался, напрягся, чутко вслушиваясь в каждый шорох, ожидая приближения незваного гостя. — Джастин? — тихо, неуверенно позвал голос, замерший у края ямы. Голос немного высоковатый, хриплый, выдающий предателя. — Кажется, вчера я ясно дал понять, что не желаю иметь с тобой ничего общего, — прорычал Калверли, чувствуя на себе излишне пристальный и внимательный взгляд, который обводил с головы до ног. Тьма немного рассеялась: то ли грозные чёрные тучи развеяло ветром, то ли глаза просто привыкли к темноте, но он увидел, как к нему спустился Майкл. — Помню, — робко сказал изменник, наклонив голову. — Я знаю, что ты ненавидишь меня, но хочу помочь. «Будто ты можешь раскаяться в содеянном. Скорее я добровольно лягу под Эллингтона, — от этой мысли его передёрнуло, и Джастин почувствовал солёный ком тошноты, вставший в горле только от одного воспоминания о капитане. — Это невыносимо». — Я разве просил тебя о помощи? — раздражённо спросил он, отворачиваясь от понурившегося Майкла, чтобы тот не заметил воду, застывшую в уголках глаз. Слёзы, как немая исповедь души, слишком слабая чтобы молчать, и слишком усталая, чтобы бороться. Это была боль, которая не просила сочувствия, а потому должна была остаться в тишине. — Но тебе она нужна, — проскрипел тот, нависая ближе. — Я знаю. Джастин с отвращением попытался отодвинуться, но колени, как гранитные, несгибаемые, ослушались после длительного пребывания в одной позе. — Знаешь? — прошипел, чувствуя закипающую внутри злость — угрюмую, исступлённую. — Что ты знаешь об этом, перебежчик? Не выбешивай меня. Убирайся, пока жив. В тот момент Джастин не смог бы сказать наверняка, насколько реальными были его угрозы, но имей он хоть каплю той силы, что бурлила в нём до плена, — непременно покалечил бы этого жалкого труса: вырвал бы его поганый, змеиный язык, переломал бы ему ноги, выдавил глаза и насладился его криками. Лица в темноте было почти не разглядеть, но Джастин нутром чуял зародившееся в нём сомнение, его страх и неуверенность, и когда с ликованием уже подумал, что дело кончено, и Майкл наконец оставит его в покое, как тот выдал нечто невообразимое. — Я знаю, что сделал с тобой Эллингтон, — выплюнув эти слова так, будто они стояли у него поперёк горла досадливой соринкой, он тут же испуганно стушевался. — Мне так жаль, Джастин… «Только не это, вот же дрянь. Я этого просто не вынесу». — Не смей меня жалеть! Захлёбываясь рыданиями, он поднёс ладонь ко рту, и из его груди вырвался сдавленный, почти беззвучный хрип. — Ты можешь просто оставить меня в покое?.. — Могу, — Майкл тихо и твёрдо положил руку ему на плечо. После паузы добавил глухо, но без тени колебания: — Но не сегодня, лейтенант. Не сегодня. Джастин зашёлся новым приступом, не замечая, как тот успокаивающе поглаживает его по спине и что-то говорит, возможно, спрашивает. Не дождавшись ответа, он продолжал говорить, отвлекая от тяжёлых, горьких слёз стыда и боли. Постепенно это сработало, и Джастин опустошённо затих, изредка всхлипывая и стирая влагу с лица жёстким рукавом рубахи. — Как давно ты знаешь? — едва слышно спросил он, когда понял, что речь к нему вернулась. — Догадывался давно, — спокойно ответил Майкл. Джастин почувствовал чужую руку на своём локте. Прикосновение было необычайно мягким и вкрадчивым, в нём не было ни лести, ни угодливости, только неподдельная приятельская теплота. Калверли резко скинул его руки с себя, а тот, словно бы не замечая, продолжил: — Недавно узнал, что капитан пытает тебя. Услыхал, как тут мужики поговаривают кое о чём, ну и… — Кто говорит и о чём? — посинев от бешенства, рыкнул Джастин, с содроганием представляя, что в лагере есть и другие свидетели его позора. — Те, кто с самого начала войны сидят в плену. Они-то и болтают, что время от времени к капитану подкидывают мальчиков из города, мол, на допрос гражданского. А солдаты иногда треплются, что сам он частенько ходит к местным шлюхам в бары. «Железный молот Потомака» в Вашингтоне давно на слуху, все его боготворят — часто в городском совете выступает, интервью даёт, республиканскую партию поддерживает. Ну, в общем, редкостная свинья. Говорят, что один парень, каторжник, последний, кто выжил после такого допроса, сошёл с ума. Всю ночь рыдал на плече у мужика, рассказывал, что с ним делал янки. Утром решил покончить с собой и на охранников нарвался — они его забили до смерти. Он был совсем не в себе, когда бросился на них с кулаками. Вот оттуда и поползли слухи, что комендант не равнодушен к мужским задницам и порой ищет, где бы расслабиться. Но, похоже, северных мальчишек ему уже мало. На экзотику потянуло. Майкл сдавленно хихикнул, но тут же осёкся, как от ударов, наткнувшись на взгляд Джастина, полный боли и ярости. — О, прости, Джастин… — То есть в лагере все знают? — подавив дрожь в голосе, выдавил он. — Некоторые да, некоторые нет, — ответил Майкл знающим тоном. Джастин с трудом сдерживал желание врезать ему, слушая, как он спокойно говорит об этом, не зная на самом деле, через что довелось пройти тому несчастному. Совершенно не ведая, какой ад довелось пережить самому Джастину и что творилось у него внутри прямо сейчас. — Одни знают о пристрастиях капитана, но не знают, что он выбрал тебя. Другие просто выкинули это из головы, как простые сплетни, а третьи даже и не догадываются об этом. Тут, знаешь ли, не до разговоров. Бывает, так грузят работёнкой, что просто не… — Если кому проболтаешься, что я у него на привязи — шкуру с тебя спущу и на ней же повешу, — резко перебил его Джастин, устало прикрывая глаза ладонью, и только теперь заметил, что она снова кровоточит. — Так точно, — твёрдо ответил Майкл, довольный, что лейтенант хотя бы как-то согласился на компромисс. — Светает. Через час-другой начнётся работа. Ты как? — Отвратительно, — честно ответил Джастин, с сожалением наблюдая, как тёмные, густые краски ночи начинают сменяться лёгкой, серо-голубой волной утреннего света. «Новый день. Новые правила игры», — подумал он, ощущая, как, несмотря на всё происходящее, его тело и разум начали приспосабливаться к новым реалиям. Жалость к себе была для него самой презренной из человеческих слабостей, а страх — безжалостным инквизитором, обрывающим мысль, как палач на эшафоте. Джастин отогнал это и, не оставляя себе выбора, сказал вслух то, что должен был, доверившись предателю. Единственному, кто мог помочь. — Руку распорол, — сказал он, показывая окровавленную рассечённую ладонь. — Швы на плече разошлись, кажется. Ожоги загноились, но это не самое страшное. Он поднял правую руку, где два сломанных пальца торчали под неестественным углом. — Не представляю, что с этим делать. — Дерьмо! — выругавшись, Майкл быстро вскочил на ноги и вылез из ямы. В предрассветных сумерках его фигура показалась Джастину незнакомой, но всё тот же высоковатый голос произнёс: — Я сейчас вернусь. Будь здесь и не высовывайся, ладно? Джастин не ответил, с трудом удерживая сознание на грани сна и яви. После ночной истерики он был измотан, но всё равно не мог заснуть. Пульсирующая боль в руке и ноющая внизу живота не давали покоя. Розенбаум ушёл куда-то, не дождавшись ответа. Через какое-то время Джастин всё-таки погрузился в пустой, лишённый сновидений сон.

***

Джастин закашлялся и оглянулся, услышав приближающийся конский топот. Лошадь захрипела, зашаталась, роняя пену из открытого рта, и он сильнее сжал поводья, стараясь удержать вырывающееся животное. Янки подъехали ближе. — Твари, — сплюнул один из них, наблюдая за пленниками, укладывающими брёвна для котельной. — С чего вы расслабились? Эту хрень уже десять минут ждут. Вся работа стоит по вашей вине, выблюдки безрукие. Джастин с удовольствием врезал бы этому наглому, холёному, зазнавшемуся солдатику промеж глаз, но за долгие дни пребывания в Вайдеронге хорошо понял, что шутить с федералами — себе дороже. Он стал свидетелем ужасающих моментов, когда за одно слово или косой взгляд легко убивали одного, а то и двоих. «Будешь выпендриваться — пустят в расход», — пресёк себя Джастин и, убедившись, что животное больше не дёргается, стал нагружать телегу досками из ясеня и сосны, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания. При каждом движении горло резало, а лёгкие сжимались тянущей, липкой болью, не отпускающей его уже пять дней. Долгих, мучительных дней сна на холодной сырой земле, дышащей мёрзлой тоской по ушедшему теплу, истлевшему вместе с солнцем. Этот кашель не покидал его ни в серые, промозглые дни, ни в морозные, безлунные ночи. Ветошь и солома, которые он наскребал, чтобы хоть как-то смягчить своё существование, не приносили облегчения. Ему так надоело мириться с участью раба, бороться со своей болью, гнётом, мраком, скрывающим человеческие стоны и шёпот мольбы. Ему надоел ноябрьский дождь, моросящий это место каждый день. Лесопилка действительно запоздала сегодня с доставкой дров для растопки печей, а всё потому, что янки решили расширить железнодорожные пути на юго-запад, к Вирджинии, через реку Булл-Ран. Из-за этого лесопилка, шахты и рудники, а также обеспечивающая их котельная сегодня работали на износ. К шести часам вечера люди были раздавлены усталостью. Пильная мельница, стоявшая неподалёку от пункта заготовки, где работал Джастин, была единственной исправной в округе и не останавливалась ни на минуту. Леса гнулись под топорами, а их стволы обрушивались с резким треском. На вырубленной лесной просеке высились прямые ровные стволы буков и сосен; на мёрзлой траве лежали поваленные деревья, а справа выстроились штабеля уже обтёсанных брёвен, вокруг которых носились рабочие, поспешно закладывая древесину в телеги, не обращая внимания на бранные выкрики. Жители лагеря уже давно забыли вкус отдыха, а дождь, который не прекращался, лишь усугублял это ощущение. Заменить один мучительный день на другой, заглушить боль и усталость работы в холоде и грязи казалось невозможным. В такие моменты Джастин ненавидел не столько саму войну, сколько её повседневную реальность. Он взял лошадь под уздцы и повёл мимо соснового выворотня, обходя рвы и канавы, продолжая свою работу, пытаясь подавить жгучий кашель. — Где ты пропадаешь, старый хрыч? — крикнул другой дневальный, покачиваясь на коне, когда заметил приближающегося к лесоповалу сержанта. — Роспуск бревна должен был закончиться ещё десять минут назад! Почему твой зверинец так распоясался? Ты что, сноровку потерял, Морейн? — насмешливо выдал молодой светловолосый парень, глядя на сержанта. — Проваливай и не мешай мне работать, — огрызнулся хмурый и, как обычно, малоразговорчивый моряк, не поворачивая головы в сторону ухмыляющихся солдат. — Иначе смахну твою тупую башку с уродливого тела. Палач резким движением раскрутил кнут, с яростью бросил вперёд длинный конец, на котором болтались два металлических набалдашника с острыми шипами. Калверли содрогнулся при виде страшного орудия. Сержант использовал эту плеть лишь однажды, как рассказывал Майкл. Тогда он наказал человека, осмелившегося напасть на него. По словам Розенбаума, несчастный умер после четвёртого удара — крича и прося пощады. Джастин не знал, что означают эти четыре удара. Но даже их хватило, чтобы те, кто стоял рядом, ещё долго не могли прийти в себя. С тех пор сержант носил плеть при себе — не по нужде, а для памяти. Медленно прохаживался по лагерю, позволяя людям видеть рукоять. Этого было достаточно. В обычной работе он обходился простым кнутом, подгонял невольников, как скот. Он был прирождённым членовредителем и опытным мастером в этом диком ремесле. Делал всё быстро, без суеты, с пугающей точностью. Люди были для него механизмом, и он точно знал, куда ударить, чтобы человек замолчал, где нажать, чтобы тот упал. Контрабандист ломал шеи так же легко, как повар разбивает яйцо. За лишнее слово мог свернуть челюсть без предупреждения и без гнева. Никогда не кричал, лихо брался за любое дело и вытягивал музыку человеческого тела: сопрано трещащих костей и тенор сорванных криков — идеальную симфонию агонии. Джастин помнил, как там, в подвале, болтаясь на цепях, сам заходился воплем, когда из каждого его сустава выколачивали эту жуткую мелодию. Он стоял перед нагруженной телегой, голову держал покорно склонённой, затравленно смотрел под ноги. Ежедневно пленники поступали в распоряжение сержанта, и он был вправе делать с ними всё, что заблагорассудится. Кнутовище больно ударило по щеке, ошпарив раскалённой лавой, и Джастин поспешно вскинул голову. Сержант скривил толстые сухие губы в неприятной, такой же гадкой как он сам, усмешке: — Давай двигай. Для тебя особое распоряжение. Солдаты уже ускакали вперёд, сопровождая первые три повозки. Никто из них не решился вслух сказать сержанту то, что думал. Страх, который он внушал, сжимал не только южные сердца. Внезапно в другой руке сержанта возникла вторая плеть. Длинный ремень со свинцовым наконечником развернулся в воздухе с угрожающим свистом. Джастин ощутил горький вкус слюны во рту и покорно направился к своей телеге. Тревога медленно поднималась. Нетрудно было понять, по чьему приказу его заставили заговорить с Джастином, которого сержант, казалось, и за человека не держал. Эллингтон не появлялся долгие дни, наполненные изнуряющей работой и ночными кошмарами, полными позора и унижения, боли и отчаяния, ужаса и тоски. Сон никогда не давался Джастину легко, а в этом проклятом месте, где каждый камень был пропитан кровью и вязким страхом, спать было затруднительно. Имей он возможность выпить, утолить свою дикую жажду, залить глаза огненной водой, сморить душу жидким огнём — вот тогда бы он наверняка заснул крепким сном покойника, улетел бы туда, где не было бы ужасающих видений и мучительной боли. За это время он освоился на лесопилке, где работал вместе с Майклом, верхним пильщиком. Джастин возил утрамбованную древесину, которую отправляли к шахтам и рудникам, где добывали медь, соль, гранит, уголь и прочую руду, шедшую на фабрики и заводы. За последние дни он так привык полагаться на Майкла, что уже с трудом представлял своё существование в Вайдеронге без его помощи. «Не верь ему, Джей, — сказал бы тот, кто был ему единственным другом. Тот, кого он лишился на холме Гвен. «Он уже пытался тебя убить. После этого не доверяют. Таких исправляет только земля». Джастин часто слышал в голове голос Кристофера. Не знал, жив ли тот или уже гниёт, как Ллойд и Костерман. Он не знал ничего, но, представляя образ Гейта — такого же весёлого и бесшабашного, как обычно, — с его сумасбродными шутками и едкими подколками, ему становилось хоть на миг, но значительно легче. Никто не мог занять его место, неизвестная судьба которого беспокоила изо дня в день. С недавних пор воспоминания о Крисе стали принимать иной оттенок. Джастин всё чаще ловил себя на мыслях о его дерзкой поступи, несносном нраве, раскатистом, самодовольном смехе, словно весь развратный мир принадлежал ему одному. Крис был неотъемлемой частью тех безумных, почти гротескных ночей, что теперь вспоминались как сон в дурмане. В ту пору они терялись в оргиях, где утрата контроля казалась добродетелью. Порой Джастин становился свидетелем мужеложства в стенах дома терпимости, где они с Крисом не раз заканчивали свои кутежи. Он всегда предпочитал женщин, но не мог забыть те сцены, что разворачивались перед глазами — и то, как он отворачивался, скривившись, делая вид, что не заметил. На пуританском Юге это было глухое табу, окружённое страхом и молчанием; все знали, чем грозит разоблачение. И вот он сам столкнулся с этим явлением и не знал, как быть и что делать. Оставалось только копошиться в памяти, в надежде отыскать в её недрах хоть какое-то понимание. В голове всплывали образы, спутанные и навязчивые, как остатки бреда. Как в тёмных углах борделя мужчины ублажали друг друга руками, теряясь среди прочих клиентов, утоляя свои скрытые желания. К рассвету, когда опиум начинал отпускать, а тело погружалось в беспокойный полусон, сквозь тонкие стены до него доносились приглушённые стоны. Иногда сдержанные, будто случайно выдранные изнутри, порой срывающиеся в мучительный шёпот. Иногда прерывистое дыхание, шорох одежды, глухой ритмичный стук изголовья о стену. А утром, выходя во двор, он видел их: коммерсантов, лавочников, сыновей уважаемых семей. Те спешили прочь с натянутыми воротниками и опущенными глазами, торопились забыть ночь или стереть её, как досадное воспоминание. Никто не говорил, никто не смотрел друг на друга. В этом поспешном бегстве была острая, почти болезненная стыдливость, соседствующая с виной. И вот однажды среди этих беглецов, кажется, мелькнул силуэт Криса. Лёгкий, дерзкий, всё с той же полуулыбкой, будто для него и позора не существовало. В ту ночь Крис не был с ним в привычном пьяном угаре, сославшись на семейные дела. Тогда Джастин решил, что ему показалось. Остаточный дурман, игра теней. Но теперь, спустя время, он не был уверен ни в чём. Он начал понимать то, чего раньше не видел или не хотел видеть. В памяти всплывали мимолётные взгляды Криса, те, что он бросал в минуты редкого затишья, когда смех угасал, дым опиума ещё витал в воздухе, а возбуждение уже улетучилось. В эти моменты, в той особенной тишине между вздохом и шуткой, Крис смотрел на него совсем иначе. Не как друг, а как человек, ненароком выдавший свою тайну. Тогда Джастин не придавал этому значения, списывая всё на усталость или хмель. Но теперь он знал точно. Эти взгляды были почти такими же, какими смотрел на него Эллингтон. Липкими, внимательными, жадными. И с каждым днём эта параллель становилась всё тревожнее. — Ты чего встал? — крикнул Майкл сверху, с недоумением глядя на Джастина. Он стоял на бревне, заведя пилу под угол, и мокрая стружка липла к его рубахе. Джастин вздрогнул, возвращаясь в реальность. Он даже не заметил, что задумавшись, остановился, придерживая телегу. Мысли унесли его слишком далеко. Всё, чего ему хотелось, — забыться хотя бы на миг. Утонуть в воспоминаниях о мирных, беззаботных днях. — Ничего. Тяжёлая, — пробормотал он и, кряхтя, вновь толкнул телегу, мельком взглянув на сержанта. Тот, к счастью, не заметил задержки. — Хочешь, сам спустись и попробуй. — Да нет уж, мне и тут хорошо, — Майкл усмехнулся, перекрикивая гул. — У тебя должность почётная — тяни и глотай пыль. А я тут сверху, как господь с пилой. Джастин молчал, смотря вдаль на горы, теряющиеся в дымке, и продолжал толкать телегу. Для себя он уже решил, что Майкл — полезный тип, хоть и не слишком ему нравился, а уж доверия вызывал и того меньше. Той ночью Розенбаум принёс ему тряпку, смоченную в уксусе, чтобы промыть плечо, и бинты для перевязки. После исчез на несколько минут и вернулся с миской засоленной рыбы и кукурузной каши. Джастин поблагодарил его без притворства и с жадностью накинулся на еду, пока Майкл молча обрабатывал раны. На следующий день он привёл Джастина на лесопилку, и тогда он понял, что паёк, который Майкл отдал, был его собственной порцией, рассчитанной на пару дней. Такой жест доброй воли вызвал смятение и тихую, неохотную симпатию. Продовольственные пайки были крайне скудными и нередко удерживались за различные проступки и нарушения, из-за чего почти все заключённые постоянно голодали. Джастина удивляло, что Майкл, в отличие от прочих, не гонялся за крысами и мышами, не грыз кору деревьев, не копался в помоях и не ловил голубей. Большинство, даже работая, часто срывались: в тоске, истощении и страхе они отдавались пустым метаниям — искали коренья, ягоды, грызунов, птиц, любую иллюзию еды. Теряли силы, теряли время, и в итоге не выполняли норму, оставались без пайка. А Майкл держался распорядка. Он просто молча соблюдал правила и много работал — и благодаря этому ел. — Ты хоть раз пробовал мышатину? — спросил он как-то Майкла, не отрывая взгляда от дохлой мыши у стены. — Нет, — ответил тот спокойно. — Но нюхал. Не вдохновило. Юг тоже держал десятки лагерей, и почти везде там царили голод и болезни. Некоторые отличались более человечным порядком, но в большинстве пищи не хватало. Джастин знал это со слов Костермана. Существенной разницы между северными и южными лагерями не было. Тот же голод, те же хвори, та же беспомощность. Истощённые, обмороженные, ослабленные, они оказывались в одной клетке — и неважно, на какой стороне фронта их взяли, все были одинаково бессильны. В этих стенах умирали от истощения или от заразы. Свирепствовали холера, оспа, тиф, цинга, дизентерия; лихорадка сжимала даже тех, кто ещё вчера держался на ногах. В переполненных бараках изолировать больных было невозможно. Люди там лежали вплотную, здоровые рядом с заражёнными. Снаружи воздух стоял тяжёлый, с привкусом разложения. Майкл настаивал, чтобы Джастин как можно меньше общался с другими пленниками во избежание заразы. Но Калверли до того осточертел исковерканный говор северян, что он почти не слушал советов новоиспечённого приятеля и, при первой возможности, искал общества других. «Если меня сморит болезнь, Эллингтон точно не притронется ко мне». Джастин вёл свою телегу, придерживая поводья, плотно шагая вслед за первой, на передке которой краснорожий солдат, орущий и размахивающий бичом, сыпал приказами на головы пильщиков. Он снова коротко глянул на Майкла. Тот стоял наверху, на помосте, рядом с брёвнами и другими пильщиками; каждый был занят своим деревом, и всё же они попросту не успевали раскраивать стволы. Если палачу-сержанту вздумается сегодня сорвать на ком-нибудь злость, выбор падёт на Майкла и ещё на нескольких, тех, кого легче всего обвинить в лености. И под ударами плети никто из них уже не сумеет доказать, что работал до изнеможения. Сержант что-то сказал дневальному управляющему, ехавшему впереди; тот пришпорил коня и повернул обратно к штабу. Поравнявшись с Джастином, он натянул поводья и окликнул его, заставив того замереть от неожиданности. — Малыш Дикси, на сегодня твоя работа окончена. Пить будешь? Услышав надоедливую кличку, которой янки окликали всех заключённых, Джастин поднял воспалённые, слезящиеся глаза. С коня на него смотрел молодой человек, до омерзения чисто выбритый, сытый, здоровый. Он молча разглядывал Джастина — не враждебно, но с интересом, будто решал, стоит ли продолжать разговор. Джастин понятия не имел, что сказать. Надо ли вообще отвечать. Это могло оказаться очередной провокацией. Скажешь лишнее слово получишь десяток плетей за невежество; попросишь воды и попросту забьют. «Не дождёшься». Джастин упрямо опустил голову. — Небось, язык проглотил, — обиженно буркнул солдат, тронув коня. — Иди, нетопырь, за мной и не рыпайся. Приказано стрелять по ногам, если что. Джастин удручённо последовал за странным дневальным, гадая, что тому нужно, если он дошёл до того, чтобы предложить пленнику воды. Всё равно что в навозе руки замарать. В его внешности не было ничего отталкивающего, кроме, пожалуй, жуткого, пронзительного, резкого произношения — того самого северного карканья, от которого закипала кровь, и синего мундира. Джастин всё чаще замечал, что этот цвет начал внушать ему почти телесное отвращение, сродни запаху гнили или плесени. «Если бы мне довелось встретиться с этим человеком не на войне, я бы принял его за европейца». Его нельзя было причислить к красавцам или же, напротив, назвать уродливым, скорее в меру симпатичным, за счёт свежести и той доли упрямства, которое присуще человеку только в молодые его годы, пока жизнь не выбивает эту черту. Судя по всему, они были ровесниками. Джастин на собственном опыте убедился, что такое лицо может принадлежать только человеку, которому ещё не довелось пройти тяготы войны, а значит, перед ним стоял новобранец, ни разу не участвовавший в боях. Зависть и странная радость кольнули сердце при виде подвижного безбородого лица с живыми голубыми глазами, ещё не видевшими жестоких схваток, крови друзей, ещё не знавшими, что значит бежать грудью на пули и оставлять за собой павших и стонущих раненых. Джастин не раз видел этот презренный блеск в глазах, решительные лица юнцов, жаждущих вырваться на поле боя. Внутри поднималось желание крикнуть им: «Идиоты! Каждый из вас может убить врага, пусть даже лишившись руки или ног, но покойник сделать это не в состоянии». Джастин знал, что это не по уставу. Знал, что через час они всё равно ринутся в атаку, веря в бессмертие и что их имена не окажутся в списках убитых, зато навсегда останутся в песнях. Смерть Джастин считал слишком серьёзным событием, чтобы относиться к ней легкомысленно. Он зажмурился, отгоняя воспоминания и напоминая себе, что перед ним — недруг, и, быть может, скоро он окажется по ту сторону фронта, забирая жизни его соотечественников. Джастин впился в него тяжёлым взглядом. Этот парень искренен, а такие глаза не могут утаивать злобу и жестокость, потому что демон, порождающий эти чувства, ещё не поселился в душе. Джастин видел его насквозь и испытывал смутное желание удостовериться. — Если я сейчас дёрнусь, сделай мне одолжение, рядовой, выстрели в голову. Будничный тон, которым была произнесена эта фраза, видимо привёл того в полное замешательство. Лицо внезапно смягчилось, но он оставался серьёзен и вместе с тем растерян, словно не до конца понимал смысл сказанного. Джастин убедился в правильности своих суждений, и губы его тронула лёгкая, едва заметная улыбка, явно неправильно истолкованная. — Не положено… — сдавленно произнёс тот, мгновенно поникнув. Он стал непривычно хрупким, вся показная важность мгновенно рассеялась, подхваченная осенним ветром. — Думаю, ваш капитан очень расстроится, потеряв свой трофей. Солдат рассеянно натянул поводья, останавливая коня. Они прошли весь рабочий сектор: первый барак отделения, застывшие у котельной валы каменного угля и кокса, которые грузили на тачки, мимо людей, копавших ров. Он слез с коня, одёрнул мундир одной рукой и пригладил светлые волосы неровным, скомканным движением, после чего неуверенно произнёс: — Твоё имя Джастин, вроде бы? — Вроде бы, — угрюмо буркнул он, останавливаясь в шести футах: ближе подходить к управляющим было запрещено — это считалось угрозой и каралось. Будто отощавшие, обессиленные, обездоленные южане могли кому-то навредить. — Дерек, — спохватился юноша и вежливо добавил: — Рядовой Маррей. Очень приятно познакомиться лично, лейтенант. Убедившись, что никто не видит, он протянул изумлённому Джастину руку. В груди Джастина поднялась горячая волна, острыми когтями царапающая горло — зловещий предвестник, что ни одному из этих людей доверять нельзя. Настороженность накрывала его с удвоенной силой. — В моём положении было бы неуместно ответить тебе тем же, — Джастин демонстративно сунул руки в карманы и сразу заметил, как помрачнел собеседник. «Даже если этот парнишка — исключение из правил и не настолько мерзок, как его соотечественники, — это ничего не меняет. Он здесь, чтобы выполнять приказы Эллингтона, и ничего больше», — уныло размышлял он. — Ладно, рядовой Дерек Маррей, — резко сказал Джастин, осмотрительно понизив голос. — Finita la comedia. Веди меня уже к своему капитану, не тяни время пустыми разговорами. — Он сказал через двадцать минут, — растерянно отозвался тот. — Ещё десять. Чем дольше Джастин смотрел на пухлые, почти детские щёки, большие наивные глаза и обиженно сжатые губы, тем меньше ему хотелось продолжать общение, будто боялся замарать этого человека одними словами. — Великолепно. Теперь я знаю, сколько мне отведено. — Я просто хотел сказать, что восхищён вами, — вдруг выдавил Дерек, съёжившись под пристальным взглядом Джастина. Тот застыл, как соляной столб. — У нас в штабе только и говорят, что вы единственный, кто выжил на допросах капитана. Вспомнив рассказ о своём предшественнике, у Джастина похолодело на сердце. Тот ведь тоже выжил, но не пережил. — Было б чем гордиться, — тихо сказал он, втягивая горьковатый запах тлеющей утренней листвы. — Почему он оставил тебя в живых? — продолжал допытываться Дерек, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто говорил с приятелем, а не с заключённым. — Обычно капитан говорит, что убийство — дело пыльное, и после него всегда охота выпить. А уж когда он напивается, будь уверен, двое или трое ложатся в могилу рядом с предыдущим. А пьёт он постоянно. Джастин устало закатил глаза, но небо оказалось таким же пустым и безжизненным, как и земля. Колючий ветер швырял листву, содранную с деревьев, словно кожу с тела зверя, который теперь протяжно выл, предчувствуя неминуемую кончину, такую же неизбежную, как приход зимы. Холодом обдало не только его: нос дневального покраснел, щёки покрылись розоватыми пятнами. Дерек внезапно вспомнил, что он солдат артиллерийского полка Второго корпуса Потомакской армии. Выпрямился, будто наперекор стихии, гордо положил руку на эфес сабли, над которой был закреплён револьвер. Он явно не ожидал, что Джастин снова заговорит. — Если тебе интересно, — где-то грянул одинокий выстрел, и Джастин замер на миг, пока не вспомнил, что убийство в Вайдеронге обычное дело. — То Эллингтон выбил из меня весь дух, выпотрошил, вывернул наизнанку, а затем опять впихнул всё обратно и хорошенько взболтал, так, что у меня по венам дерьмо вместо крови потекло. Можешь считать, что я отыгрался за троих в полной мере. — Дикси, слушай, извини. Хорошо? — он явно не находил нужных слов, и это казалось чем-то необычным. — Я действительно сглупил, если решил, что ты будешь говорить со мной на эту тему… Джастин привык к людям, которые считали многословие признаком живого ума. На самом деле это почти всегда наоборот: рефлекторная уловка организма, способ снять мыслительное напряжение. Пустые разговоры, как разминка для мышц, на время разогревали чувство отвлечённости, давали иллюзию уверенности, создавали видимость неуязвимости. Он привык к этому. Болтать вместо того, чтобы думать, чтобы забыть о боли, изношенности тела и предопределённой гибели. Сейчас же Джастин не хотел забывать ни кто он, ни где находится. Потеря бдительности могла стоить слишком дорого, приблизить конец, который уже всегда был где-то рядом. «Ты мыслишь — ты существуешь», — всегда любил повторять брат давнее философское изречение. — …но я действительно безгранично тебя уважаю, и ты кажешься мне хорошим человеком. Оду прервал раздражённый голос Джастина, уставшего от пустых слов. — Так скажи мне, как многоуважаемому господину, в твои ежедневные обязанности входит вылизывание чьих-то задниц или это твоя личная инициатива, Дерек? Джастина, в некотором смысле, развлекал подобный разговор, и он мог позволить себе попаясничать. Боль, стыд и страх были отброшены ненадолго, как пёстрая накидка на плечах уличной девки, прикрытие, которое слетит при первом порыве ветра. Дерек стушевался, но на этот раз быстро нашёлся с ответом: — А твоя лучшая часть, похоже, не задница, а язык. Хотя, как погляжу, разница не столь велика. Однажды кто-нибудь захочет вырвать его и запихать тебе в глотку. Ты всегда хамишь малознакомым людям? — только по-прежнему плотно сжатые губы выдавали бушующий в нём гнев. — Нет, — безразлично пожал плечами Калверли. — Только лицемерам и дуракам. Ни тех, ни других я не переношу, потому что первые мне лгут, а вторые пророчат момент с языком. Тебя к кому отнести? — Что Эллингтон в тебе нашёл, Дикси? — после короткой паузы зло спросил Маррей, неосознанно положив руку на револьвер. «Правильно. Не забывай, что я твой враг». — Кроме задницы и языка? — насмешливо протянул Джастин, любуясь чужим гневом. — Абсолютно ничего. — С тобой невозможно говорить, лейтенант! — воскликнул Дерек и решительно двинулся к штабу, ведя за собой лошадь. — Будто в грязи извалялся. У тебя редкий талант. — Я думал, что человек, по уши увязший в грязи, не может замараться больше прежнего, — последовал за ним Джастин, уныло прикидывая, что на этот раз задумал ублюдок Эллингтон. Маррей не полез в карман за очередной колкостью, но по лицу было ясно, что он расстроен и пребывает в недоумении. «Мальчик, поверь, тебе не стоит связываться со мной. Я не тот, кому сопутствует удача. Ты не должен со мной говорить, — размышлял Джастин, тяжело шагая к месту экзекуции. — Мне кажется, я сумасшедший. Да, определённо. Иначе не пошёл бы на компромисс с совестью. Я бы давно убил капитана и сам лёг в могилу. Если бы хватило смелости довести задуманное до конца. Дерек Маррей, я совсем не тот, кем следует восхищаться». Джастину казалось, что по пятам за ним ступал дьявол, подталкивая спину раскалённым кнутом. От него невозможно было спрятаться, оставалось только слушать злорадный гогот, исходивший из ртов стоящих неподалёку надсмотрщиков. Адский реквием, который он напевал себе под нос, сопровождался воем охранной собаки, бродящей по территории. Мерещилось, что весь мир ополчился против него, и даже холодный ветер умышленно причинял неудобство, а земля вытягивала силы каждую ночь. Джастин чувствовал, что люди странным образом пялились на него: конфедераты с равнодушием, янки с сарказмом и ненавистью. «У меня, что, бельмо в глазу?» — мрачно подумал Джастин и вновь разразился кашлем. Маррей сочувственно оглянулся на него, но Калверли не заметил. Из-за спины грохнул басовитый хохот, и он обернулся, сразу выхватив быстрым взглядом троих солдат. Грубые, неотёсанные мужланы, глядя на которых можно было бы охарактеризовать всех федералов в целом. Такие будут клясться своей грошовой честностью и упорно твердить каждому встречному, что лучше работы, чем у надзирателя, в мире не найти, ведь южане — эти ползучие, пресмыкающиеся и презренные черви — сепаратисты, не заслуживающие прощения за свой бунт против Вашингтона. Джастин ускорил шаг и нагнал Маррея. Оставшуюся дорогу от лагеря до штаба они прошли молча, и, уже у двери, ведущей в комнату Эллингтона, тот снова заговорил: — И всё-таки, Джастин. Я сказал правду, от чистого сердца, без дурного умысла. Я понимаю, что у тебя нет причин мне доверять, но если что-то понадобится — обращайся. Сделаю. — Тоже по доброте душевной и без злого умысла? — сощурился Джастин, внутренне содрогаясь от предчувствия, охватившего его у входа в эту преисподнюю. — Браво, я аплодирую стоя. Такое юное дарование тухнет на войне. Неразумные обещания бесхитростного юнца, подкреплённые малой долей уважения и большей — пылью иллюзий о справедливости. Он сумел состряпать речь из клочков спутанных мыслей, хотя по сути это был лишь шутовской плащ, сшитый из разноцветных лоскутов наивности, и преподнёс глупые слова Джастину, выдавая желаемое за действительное. Но Джастин знал, что обещанное не будет выполнено, а жить в иллюзиях больше нельзя. Эллингтон был прав. Пора проснуться. — Ты редкий засранец, знаешь это? — казалось, что Дерек уже устал спорить. Возможно, острота Джастинового языка колола не хуже контрабандистского кнута, осыпающего спины бунтовщиков. — Теперь да, — с напущенным безразличием отозвался он, мысленно пнув скребущуюся на душе кошку. — А раз ты такой праведник, сделай милость, притащи мне сегодня чистой воды и белого хлеба. Может, я и поверю в твои добрые намерения. Дерек Маррей поджал губы и постучал в дверь. Открыл капрал, пропуская их в комнату. — Капитан Эллингтон, сэр! — отчеканил Маррей, вытянувшись. — Заключённый Джастин Калверли по вашему приказу прибыл. Эллингтон сидел за столом, всё так же надменно выпрямив спину, с привычным холодным достоинством. Молчал, не отрываясь от работы. Аккуратно записывал что-то, обмакивая острое металлическое перо в чернильницу с коротким, едва слышным чирканьем. Никто из присутствующих не осмеливался прервать тишину, осторожно ожидая указаний. Джастин, наблюдая за ним, не мог не уловить перемен. Что-то в облике Эллингтона выдавало тщательно подавляемое беспокойство: лёгкая бледность кожи, будто вымытая тревогой; странная, почти непроизвольная привычка сжимать челюсть. Джастина удивляло, с какой стойкостью он держит себя, словно не человек, а каменное изваяние. И всё же усталость давила на плечи, как болотная жижа, просачиваясь сквозь безупречную осанку и вылизанный мундир. — Свободен, рядовой. Не наградив Маррея своим вниманием, Эллингтон повернулся к молчаливо стоящему адъютанту. — Капрал, доставьте это в главный штаб, лично в руки… — зелёные глаза внимательно впились в сгорбленную фигуру Джастина; голос содержал лишь едва уловимый намёк на неуверенность. — Генералу. «Он по-прежнему считает меня своим врагом, — понял Джастин и вскинулся, ощутив небывалый прилив сил. — Значит, у меня есть шанс». Капрал взял письмо и удалился вслед за Дереком. — Объясни, какого чёрта ты не поселился в бараке, Джастин? — он поднялся из-за стола и медленно расстегнул маленькие пуговицы мундирa. — Я не переношу эту вонь. Учти, в следующий раз могу быть не так снисходителен. За мной. Джастин уже давно спал на гнилой соломе, укрываясь тем же заплесневевшим одеялом, которое нашёл в первый день в Вайдеронге. Окружающие его люди, практически потерявшие человеческий вид, уже больше походили на свиней, а выгребные ямы с разлагающимися трупами разной давности источали зловоние, разносившееся чуть ли не на пару миль. Их убирали, но не слишком активно. Промёрзлая земля отказывалась стать их последним пристанищем. Оставалось сожжение, но для этого требовалось разрешение дневальных, да и печь для мусора была не всегда исправна, и потому доступна лишь изредка. Джастину казалось порой, что трупный запах пропитывает каждый участок его тела. От него несло мертвечиной, но он умудрился принюхаться, и сейчас, находясь в идеально чистых покоях, явственно учуял смрад смерти, и желудок сразу скрутило. Подавив приступ тошноты, он прошёл в уборную вслед за Эллингтоном. Пар от горячей воды густо заволакивал комнату. Ванна стояла в деревянном футляре, рядом потрескивал камин, на решётке которого сушились полотенца. В прошлый раз он и не обратил на это внимание. Тогда он смотрел на всё, как сквозь стекло. Сейчас же каждая деталь отпечатывалась в сознании, как перед допросом. Даже уют и тепло действовали на него угнетающе. Всё здесь было слишком чистым, слишком выверенным, слишком личным. — Снимай свои тряпки и кидай их в котёл, — Эллингтон указал на маленький чугунный котел в углу, стоявший на подставке с тлеющими углями, почти полностью скрытый густым белым паром. Мысль о том, что придётся мыться при этом человеке, который явно не собирается покидать уборную, вызвала у Джастина внезапное омерзение. «Что он там не видел?» — вопрошал про себя он, наблюдая, как выпаривается его задубевшая от грязи одежда. Он опустил на котёл крышку и оглянулся, ожидая встретить знакомый, пошлый блеск в глазах. «А я-то думал, что меня привели сюда, чтобы переломать все кости», — невесело промелькнуло в голове, прежде чем он набрался смелости заговорить. — Что дальше? — при этих словах у него ёкнуло сердце и начало бешено прыгать в груди. Руки сжались в кулаки, но он вовремя одёрнул себя, вспоминая, что стоит абсолютно нагим. Более того — он пленник и каторжник, раб и животное, и эти роли ему надо исполнять каждый день до того момента, пока не наступит его черёд сесть в первых рядах и пустить шоу на свой лад. А до этого времени он будет выживать. — Разве это не очевидно? — вскинул бровь Эллингтон, приглашающим жестом указывая на полную ванну. Очевидным было, что вторым приглашением станет пуля. — Если бы я хотел валяться в помойной яме, я сделал бы это и без тебя. Но мне нужен ты на эту ночь. Не заставляй повторять дважды: этот запах противен мне, и ты сам противен, пока он от тебя исходит. Обычно то, что говорил Эллингтон, было почище порки, и Джастин не хотел затягивать. Он опустил в горячую воду сначала одну ногу, затем вторую; по телу пробежала сладкая, неописуемая дрожь наслаждения, когда натруженные непрерывной работой мышцы, наконец, получили возможность выкинуть боль из ноющих суставов. Это было равносильно падению в глубокую бездну умиротворения и невесомости. И хотя страх не оставлял Джастина, навязчиво крутясь где-то на задворках этой хрупкой эйфории, но он был целиком поглощён самим ощущением. Он покосился на Александра, который, к его великому изумлению, закатал рукава рубашки и опустил руку в помутневшую от грязи воду. Влажная ладонь скользнула вверх по спине, и Джастин вмиг сжался, подобрался, готовый отшвырнуть его от себя, но на сопротивление не хватило бы сил. Силу из него выбили плетью, выморили голодом. Эллингтон тщательно смыл с его спины остатки земли и улыбнулся. Калверли понимал, что тот ожидает от него полного повиновения и в случае отпора скушает с потрохами и пустит его кости на зубочистки. Эта улыбка могла принадлежать лишь безумцу. — Мне нравится, когда ты покладистый, но только страх вынуждает тебя быть таким, — сказал Эллингтон, запуская руку в его спутанные волосы, выбирая мелкие частички земли и опилок. — Ты становишься уязвимым, хрупким. От привычного хамства и наглости не остаётся и следа. Такой милый, робкий. Не офицер, нет. Мальчик. Как же мне нравится, когда ты дрожишь, вот как сейчас — безудержно, всем телом. Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. Интересно, сложись всё иначе между нами, будь ты сговорчивей, смогли бы мы прийти к этому? Он наклонился ближе и провёл пальцами по щеке, смывая грязь, опустился на шею, проведя по блеклым синякам, оставленным после их последней встречи. «Я тебя убью. Убью, Александр Эллингтон…» Джастину было противно слушать эти низкие речи, этот яд, вливающийся ему в уши, но хуже всего было осознание того, что он действительно боится. Страх затмевал разум, мешал сосредоточиться на плане побега, мешал найти один из тысячи возможных способов убийства. Он ломал себе голову, пытаясь придумать, как покарать проклятого капитана-янки за все его гнусности, за тот липкий, неотмываемый позор, которому он его подверг. Перебирал в уме способы мести, надеясь найти хоть один ход, одну лазейку, один просчёт, который позволил бы раздавить Эллингтона так же хладнокровно, как тот давил его. Он уже смирился с мыслью, что за подобное его убьют на месте. Но смирение не мешало Джастину жаждать невозможного: выжить, совершить побег, добраться до своих и отправиться за братом. Убить и исчезнуть, словно не было ни каторги, ни унижения, ни самого Эллингтона. Этого изверга нужно было уничтожить полностью, в отместку за все загубленные человеческие жизни, но сейчас, когда горячие руки скользили по чистой коже, Джастин опять понимал, что не может этого сделать. Он не готов совершить задуманное, как бы ни храбрился. Эти пальцы не грубо, но настойчиво поглаживали соски, оставляя ожоги вокруг затвердевших бугорков, очертили нечёткий рельеф впалого живота, сильно сжав напряжённые руки Джастина, направили те к его паху. Он вздрогнул, почувствовав сквозь толщу воды, прикосновение к собственной плоти. Эллингтон заставил его обвить член, положив сверху свою ладонь. Джастин безотчётно задержал дыхание, инстинктивно подавшись чуть назад в попытке отстраниться, расплескав воду. Эллингтон сильнее надавил на кисть и Джастин охнул. — Давай, — прошептал Эллингтон, вытаскивая руку из воды. — Сделай это для меня. От его чудовищных слов затряслись поджилки, волосы встали дыбом, и сердце расплавилось в огне стыда. Он говорил с таким жаром, с такой беззастенчивой преданностью своему пороку, словно сам дьявол уже обосновался в его душе, правя каждым словом, каждым жестом. Это было не просто бесчестие — это было торжество греха, в котором Эллингтон находил наслаждение, пытаясь увлечь за собой в бездну и его. Капитан затуманенным взглядом смотрел в лицо замершего в нерешительности Джастина, которым постепенно овладевала паника; на щеках, покрытых чёрной щетиной, проступали красные пятна, а глаза лихорадочно сверкали сквозь рассеивающийся пар. Джастин начал двигать рукой, с содроганием чувствуя, как слегка поднимается член, а вода волнами расходится, ударяясь о бортик ванной. Он уже и не помнил, когда последний раз занимался самоудовлетворением. Усталое тело реагировало неохотно, вяло, и даже привычные движения не могли в должной мере пробудить то, что пугливо пряталось, обременённое тревогой. Чтобы избежать гнева, Джастин сжался, изо всех сил заставляя себя думать, что перед ним кто-то другой. Или что он дома, у себя в уборной, в безопасности, но сознание навязчиво приковывало его к Эллингтону. Он боялся отвернуться. Весь мир сузился, сомкнулся на правильных чертах молодого, оживлённого лица. Оно было красивым, когда не искажалось гримасой ярости или недовольства, и это приходилось признать. Высокие скулы, острые линии подбородка и чёткие очертания бровей создавали контуры, которые даже в моменты холодного равнодушия влекли, как красивый, но опасный предмет. В его облике было нечто дикое, напряжённое, в то же время несущие внутреннюю силу и опасность, но при этом привлекательное. И как бы он ни сопротивлялся, каждый его жест и взгляд вызывали в Джастине живой отклик. Этот отклик был тянущим, почти болезненным. Он пытался убедить себя, что это игра тела и разума, но вместо страха и нерешительности пришли злость и нетерпение. И чем сильнее он пытался подавить это, тем ощутимее оно становилось. Слабые пальцы крепче сжали кольцом член, скользнули по стволу, ускоряясь. Движения становились резче, темп сбивался, и Джастин услышал сорвавшийся со своих губ стон. Тело начало откликаться, реагируя на возбуждение, как предательская искра, случайно воспламенившаяся. Шальные северные изумруды поблёскивали в полумраке; Эллингтон коротко облизнул губы и мягко отвёл его руку в сторону. Джастин, опомнившись, замер. Он что-то прошептал, без злости и ярости, но Джастин не услышал ничего, кроме гула крови в ушах, когда настойчивые губы захватили его, а ладонь безапелляционно легла на затылок — и он смог только выдохнуть с тяжёлым стоном. Оказавшись в чужих объятиях, Джастин едва успел упереться руками ему в грудь, чтобы не повалиться на него совсем. Рубашка уже полностью промокла, но Эллингтон совсем не замечал этого. Джастин сам не понял, как перелез через бортик ванной, но пришёл в себя, уже стоя на ногах, стиснутый в руках капитана, который тянул его к себе с такой силой, будто этого и добивался. Тело его горело, то ли от пара в парилке, то ли от внутреннего жара, который, казалось, плавил и лизал языками огня каждый сантиметр его кожи, пробуждая привычную боль в ожогах. Джастин дышал рвано, резко; каждый вздох отдавал болезненным ударом в лёгкие и, срываясь, тонул в очередном стоне. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться напору здорового и сильного противника, тем более что Джастин знал, чем это грозит, но даже сомнения, сидевшие занозой, даже страх почему-то ушёл куда-то на задворки реальности, оставив после себя место для зародившегося интереса. Была ли то страсть или похоть он не знал, но, поддавшись этому порыву, сам обвил руками шею своего самого страшного врага. Это пламя было слишком сильным для его робкого, любопытного юношеского желания, и Джастин вздрагивал с неожиданными и совершенно неконтролируемыми вздохами. Было жутко и в то же время сказочно ощущать, как напрягаются под неуверенными ладонями мышцы, как льнёт к нему упругая плоть. Джастину, который растерял всю свою силу, стало приятно испытывать чужую, утопать в ней, питаться ею и ощущать прилив собственных сил. Казалось, что Эллингтон полностью понимал весь трепетный восторг и всю глубину его неуверенности. Почти невесомо гладил его по мокрым плечам, волосам, с которых падали тёплые капли, ловил губы и, нежно покусывая, отпускал, снова ловил их и опять играл, скользя по ним языком. — Хочешь, Джастин? — поминутно отрываясь от его губ, прошептал Эллингтон, поглаживая мокрые волосы. — Скажи мне да, и твоя боль уйдёт. Любой ответ сулил Джастину боль, он это знал. Знал, что янки никогда нельзя доверять. Они нелюди. Вокруг него царили нечестивость и порок, но он, их лидер, хранил верность только смерти, своей единственной и неизменной спутнице. Джастину становилось всё сложнее дышать. Лёгкие крутила болезнь, занесённая сырой холодной землёй. Но острое желание избавления от боли и это неожиданное чувство оживления, словно с каждой секундой возвращалось что-то своё, давно потерянное, усмиряли гордость и искореняли сомнения. Он приоткрыл рот, хватая воздух, и Эллингтон, уличив момент, не спеша прошёлся по губам языком, проник внутрь. Джастин тяжко выдохнул в раскрытые губы. Тот ожидал ответа, который Джастин так боялся дать. Стоило влажной ладони Эллингтона опуститься на его затвердевший член, как все суставы и поджилки затряслись в сладостной истоме. Эллингтон покрывал поцелуями его щёки, глаза, лоб. Эллингтон теперь был нежен, словно жених в первую брачную ночь. Однако Джастин нутром чуял, что за пазухой у него по-прежнему спрятан нож, и если в этот раз удача изменит ему, то острое лезвие пронзит его насквозь. Эта игра с самого начала имела лишь один исход. Но вопреки всему, несмотря на всё пережитое, ему вдруг остро захотелось ожить. Почувствовать, как сила бурлит по венам, как просыпается нечто дикое, упрямо цепляющееся за жизнь, как внутри начинает возрождаться что-то живое, настоящее, забытое, но не умершее в пыли окопов и крови солдат. То, что не боится. То, что не просит пощады. — Ответь, — теперь это был приказ. Джастин помнил главное правило. — Да, — прошептал он на пределе слышимости, заглушив свой внутренний протест, раздавив сопротивление своей души, поддавшись отчаянному желанию. — Да.

***

Он был весь в синяках с головы до пят. Александр рассматривал угасающие багровые отметины, иероглифы агонии, написанные на языке измученного тела; на каждом дюйме его торса, лица и конечностей виднелись кровоподтёки и царапины, на костлявых бёдрах пожелтевшие отпечатки жёстких пальцев. Он прикасался к Джастину так, как никогда и никто прежде: ласково поглаживал всюду, нежно проводил кончиками пальцев по вспухшей коже в местах недавних ударов. Он весь был отмечен следами насилия и позора. Эллингтон теперь стоял перед Джастином не как офицер вражеской армии, а как мужчина, скинувший свою непроницаемую маску, внезапно превратившись в человека с богатой и живой мимикой, у которого всё что на сердце, то и на лице. Он провёл рукой чуть ниже уха Джастина, вдоль шейных позвонков. В этом прикосновении не чувствовалось опасности. Оно было сердечным, решительным и внушало странное доверие. Грубоватое — без жестокости, властное — без угрозы, уверенное — без коварства, и никаких дурных замыслов. Джастину показалось вполне естественным, что совсем чужой человек, более того, его злейший и самый опасный враг, ласково треплет его по шее, добродушно улыбаясь, поглядывая почти нежным, смиренным взглядом. Джастин впервые увидел в его лице не жёсткие линии вечно нахмуренных бровей, а молодость и свежесть здорового, полного желания тела. Красота его была дикой, и даже пугающей, но её оттеняло холодное изящество, словно тонкий слой здравомыслия, скрывающего внутреннее безумие; на светлой коже глаза выделялись, как пылающие озёра. Колеблемый во все стороны своим неверием, с сердцем, разорванным и терзаемым змеиными зубами заблуждения, не верящий во внезапно проявившуюся человечность, Джастин продолжал испытывать неуверенность, боясь шевельнуться. Боль, причинённая совсем недавно, продолжала колыхать омут памяти, пуская рябь дрожи. Но вожделение и жгучее любопытство, неведомо откуда взявшиеся, были сильнее. Сильнее здравого рассудка, сильнее памяти о былом, сильнее желания исчезнуть. И это ощущение разливалось в нём медленно, основательно, проникая в самую мякоть, в глубь жил, как пламя, пущенное по сухой степи. И внезапно резкий обрыв, куда рушится пламя, точно обухом по затылку. Притуплённый разум прояснился в один миг, как от ледяной воды, и он опять ощутил тошнотворную ясность. Эллингтон — это дьявол, скрывающийся под тысячей личин. В нём нет сострадания и жалости, нет веры и нежности, всё это обман воспалённого сознания, помутившегося рассудка. В это мгновенье Джастин побледнел. Побледнел так, что сам почувствовал свою бледность, как морозную пыль на лице. Бледность разливалась теперь, наверное, по всему его телу, но он не дрожал. Он окаменел, застыл. Джастин остро чувствовал склонившегося над ним Александра, чьи руки покоились на его плечах, слегка надавливая. Осознал, что лежит на кровати, придавленный мужчиной над собой, и здравомыслие мучительно разрывалось на части. — Не волнуйся, Джастин, — низкий голос был настолько хриплым, что выдавал его возбуждение, и Джастин приготовился к болезненному вторжению; закрыл глаза, пряча ненужные малодушные слёзы, но тот успокаивающе заговорил вновь. — Я всегда держал слово, ты же знаешь. Поверь мне и сейчас. Горькая складка обозначилась вокруг рта Джастина, и Александр запечатлел на ней поцелуй. Покрывая кожу неожиданными поцелуями, столь осторожными, будто бы Джастин мог исчезнуть от любого неверного движения, Эллингтон спустился ниже, слегка прикусил губами тёмный кружок соска, а рукой начал поглаживать возбуждённый член. Джастин судорожно вздохнул и выгнулся навстречу этим искусным ласкам, глухо застонал, с силой вцепившись в простыни. — Открой глаза, — Александр развёл коленом его ноги и снова наклонился к лицу, дотронулся до подбородка, проведя большим пальцем вдоль влажных губ. — Не бойся меня. Джастин не мог не повиноваться. Открыл глаза, и тьма отступила, оставив вместо себя многогранность окружающего мира: свистящий ветер за окном, там, где начиналась адская полоса чуждых земель, сильный треск низвергающихся камней на каменоломне, голоса страдающих каторжников и развлекающихся янки, звук труб в дымоходе, сотрясающихся под напором холодного воздуха. Все звуки слились в один, проникший в сознание, освещаемый ясным светом, и беспрепятственно затмил весь иной мир. Этот голос. Джастин впился взглядом в блестящие глаза, наконец, увидев, что в этом омуте проявились истинные, нескрываемые эмоции. Он вдруг понял, что они его совсем не страшили. — Вот так, хорошо, — Эллингтон пристроился между его разведённых ног и, наклонившись, прервал зрительный контакт, с силой припав к шее, оставляя на исцарапанной коже тёмные круги. — Теперь это будут единственные отметины на твоём теле. Выцеловывая заклеймённую своими знаками кожу, покрывал лёгкими поцелуями скулы, вылизывая выпирающие ключицы, Эллингтон запустил ладони ему под спину, поглаживая, на ощупь изучая все выступающие косточки и позвонки, обтянутые кожей, будто готовые порваться в любой момент. Он увлажнил пальцы слюной, мягко поглаживая, чуть проникал ими внутрь, заставляя расслабиться сжатое отверстие. Джастин задрожал, словно бы тот коснулся его обнажённой раны, но тут до него дошло осознание, что он сам всё сильнее подаётся навстречу, желая ощутить, пропустить сквозь себя эти мгновения в полной мере. Александр, явно оценив такой беззастенчивый порыв, направил член к его анусу. «Я больше не вынесу этой боли», — мысли скакали, спеша, спотыкаясь друг о друга, пока одна не вонзилась как остриё. «Может, только тот, кто причинил её, способен её унять? Или хотя бы убедить меня, что способен. Уже всё равно». Эллингтон положил ладони ему на бёдра, приподнимая, и Джастин, сам не ожидая подобного участия от себя, подался вперёд, слегка насаживаясь на член и закусывая губы. Он сдержал готовый вырваться крик боли, пронзившей всё его неподготовленное к вторжению тело. Раны внутри были ещё слишком свежими, чтобы не напоминать о себе. Каждое действие, как отдельно взятая мука, и нет возможности для логического завершения или обретения покоя. Джастину последние дни казалось, что он находился в вечном состоянии боли, застыв в ней. Он уже начал предполагать, что одно состояние перерастает в другое, — боль в агонию, дабы отрезвлять, мешать дойти до крайности, вынуждая бороться, иначе он бы давно сорвался и был бы мёртв. Но Александр вдруг замер, давая неожиданную возможность чуть привыкнуть и справиться с разрывающей, мучительной заполненностью. Невероятным блаженством было чувство, пробуждённое в больном естестве Джастина, — нечто новое, хоть и отвратительное, постыдное и прекрасное в равной мере. Наравне со стыдом разгорался иной огонь внутри него, там, где член Эллингтона задевал нечто похожее на рычаг, включивший все потаённые ощущения, аккуратно меняя угол, стараясь нащупать ту точку, что приносила наивысшее наслаждение и заставляла сладостно изгибаться охваченное желанием тело. Алекс входил в него медленно, преодолевая сопротивление горячей и тугой плоти. Губы и язык жадно скользили по покрытой шрамами груди Джастина, отвлекая, стремясь познать каждую его линию, но пальцы были не столь настойчивыми. Они едва касались кожи, как незримые нити паутины, но будучи прочнее стальной проволоки, как тенета, неразрывно опутывающая каждый мускул и сустав Джастина. Пальцы задевали бёдра, невесомо проводя по напряжённому члену и размазывая смазку по впалому животу. Александр уменьшил темп, внимательно наблюдая за его реакцией. Но, заметив, как тонкие губы беззвучно шепчут что-то и как каре-зелёные глаза закатываются всякий раз, когда член задевает вожделённую точку, он улыбнулся и начал двигаться быстрее. Джастин неуверенно поднял руки, обхватив ими напряженные, влажные плечи Эллингтона. Он вцепился с такой силой, что резкая волна боли от сломанных пальцев скользнула по его телу, без устали двигавшемуся в заданном ритме. Джастин не обратил внимания, держась крепче. Коротко выдохнув и засмеявшись, Эллингтон приник к его губам, продолжая насаживать на себя, воспламеняясь ещё больше от судорожных вздохов и коротких стонов, от быстрых движений бёдер, от силы пальцев, вцепившихся в плечи с отчаянной одержимостью. Джастин, задыхаясь, извивался в его объятиях, принимая сильные толчки, дрожа, будто бы продрог до костей. Но ему было чертовски жарко, и он не знал куда деть этот неутолимый жар, с наслаждением отдаваясь страсти и похоти. От изощрённых, сводящих с ума ласк Александра становилось болезненно приятно. Движения его стали настойчивее и грубее, стоны громче и протяжнее. Джастин растворялся в накатывающих волнах единого наслаждения и сам медленно сходил с ума, погружаясь всё глубже, туда, где было незнакомо. Его член изнывал от необходимости прикосновения. Александр, будто бы услышав эти нетерпение и жажду, опустил руку и, обвив пальцами его член, сделал несколько ритмичных рывков, в такт собственным резким движениям у него внутри. И Джастин, изо всех сил подаваясь навстречу, самозабвенно толкался в ласкающую ладонь и, запрокинув голову, выплеснул своё возбуждение, различая сквозь гул крови свой вскрик. В этих движениях, неровных и лёгких, как полёт мотылька, и звуках, издаваемых на пике высшего блаженства, скрывалась самая страстная жизнь, неведомая Джастину до этого момента. Как грозный вулкан бушевал в самых отдалённых уголках мира, так и внутри Джастина извергался недосягаемый, неприступный кратер, и он, подхваченный горячей волной, выгибался навстречу приливу лаве. Александр протяжно застонал, а потом двинулся в него одним резким движением. Это был самый сильный оргазм в жизни Джастина, словно зверь, выпущенный наружу, острым когтем прорвал его вены. Они полые, обескровленные, вывернутые, отказывались снабжать тело кровью. Джастин был выжат до капли и безвольно откинулся на подушки, чувствуя, как чужое семя заполняет образовавшуюся внутри пустоту. Выйдя из него, капитан тяжело облокотился об изголовье кровати. Минуты полного молчания тянулись, как долгие годы. Джастин, не выдержав, повернул голову и посмотрел ему в лицо. — Я не смею поднять взгляд, всё время ожидая удара, — хрипло прошептал он. — Ты не представляешь, каких усилий мне это стоит. Что ты со мной сделал? «Ты растоптал, раздавил меня. Ты убил мою душу». Эллингтон какое-то время молча сидел рядом, задумчиво покусывая нижнюю губу, после обратил своё внимание на Джастина, будто только заметив его присутствие в своей постели. Лицо его приняло выражение спокойной сосредоточенности, как у рулевого на штурвале, смотрящего в точку курса на горизонте. Ничто теперь не выдавало в нём того волнения и неистовой страсти, которые плескались на дне зелёных глаз несколько минут назад. Снова золотые огни свечей резали опустившиеся на землю сумерки, часы пробили семь часов вечера, и Джастин, уже не ожидая ответа, вдруг услышал сдавленное, едва различимое: — Я обещаю, что не причиню тебе вреда. Больше в этом нет необходимости, — сказал наконец Александр, поднимаясь с кровати и набрасывая на плечи рубашку. Джастин успел заметить сеть извилистых покраснений на его плечах и, сгорая от стыда, поспешил отвернуться, дабы не видеть последствия своего грехопадения. — Что поменялось за время твоего отсутствия? Что воззвало к твоей человечности? — Джастин затрясся как припадочный, не понимая, то ли слёзы катятся из глаз, то ли он опять теряет сознание. Комната поплыла и закружилась, но он упрямо продолжал говорить, надрывая голос. Ему нужно было понять, зачем он это делает, почему насилие приносит ему удовольствие, почему его совесть не отягощает даже такое страшное преступление, как убийство или мужеложство. Стиснув зубы до боли в дёснах, с потными прядями, прилипшими ко лбу, он говорил всё резче и сбивчивее. Александр молча наблюдал за ним, и на его лбу легла глубокая складка, будто добавившая ему лет. Он явно хотел что-то сказать, но боролся с этим желанием. И всё же сдавленно прошептал: — Ты. Это было уже слишком, и Джастин, спрятав лицо в ладонях, заскулил что-то нечленораздельное, карая себя за безрассудство, за слабость, за то, что позволил с собой сделать, как вдруг почувствовал прикосновение к плечу. — Нет! — он вздрогнул, глотая всхлип. — Оставь меня! Дай мне уйти. Подвергни меня каким угодно пыткам. Я готов всё вытерпеть, только не заставляй меня делать это снова. Отруби мне руки и ноги, чтобы я стал жалким калекой, — простонал он, вцепившись в спутанные волосы, будто намереваясь оторвать голову от осквернённого тела, которое так нещадно предало его. — Выкинь меня подыхать в зловонную яму, рядом с Норманом. Я не могу так больше. Он зашёлся кашлем, но, понимая, что Эллингтон тянет его на себя, быстро вывернулся и соскочил с кровати, тотчас же упав на холодный деревянный пол. — Убей меня. Я сойду в преисподнюю и буду вечно гореть за содеянное. Ничто не страшнее того огня, что во мне. — Нет, этому не бывать, — Эллингтон приблизился к лежащему на полу Джастину, но на этот раз не стал прикасаться. — Раз так, я больше не стану тебя удерживать. Будет по-твоему, лейтенант. Его лицо исказила глубокая, гнетущая печаль, но он не позволил ей задержаться, резко выпрямившись. — Ты победил, Джастин, — сдержанно добавил Эллингтон. — Можешь идти. Возвращайся в лагерь и работай. Теперь в твои обязанности входит только это. Джастин поднялся на ноги, стараясь понять, что на этот раз он задумал, но попытка что-либо прочесть в глазах Александра напоминала поиск монеты в мутной застоявшейся воде залива. Он нервно оглянулся, вспомнив, что его рабочая одежда осталась выпариваться. Тот тоже это понял и, стянув с плеч рубашку, кинул к его ногам, затем туда же последовали брюки, валяющиеся на измятой кровати, шерстяной жилет и тёплые носки. — Надевай и уходи. Джастин покосился на предложенную одежду и нерешительно надел её. Выбора у него попросту не было. Ткань хранила стойкий, навязчивый запах капитана. Он невольно задержал дыхание. Когда закончил одеваться, Эллингтон всё так же стоял нагим перед ним, и Джастин поспешил опустить мокрые глаза. Он вышел из комнаты, ожидая, что его сейчас догонят и изобьют до полусмерти, думая, что это очередная проверка на прочность. Но он спокойно вышел во двор, затем, под пристальным взглядом надсмотрщиков, зашёл на территорию Вайдеронга. Миновал рабочий отсек, где до сих пор бурлила работа, и направился к своей яме. Что-то безнадёжно умерло в нём, сломалось несколько минут назад. Он чувствовал себя инвалидом, хотя Эллингтон не отнял у него ни рук, ни ног. Ему не хватало чего-то важного, и без этого всё остальное казалось отлаженным, но бессмысленным механизмом. Его сердце продолжало обливаться кровью, но душа застыла в безмолвии. Он не мог разобраться в собственных эмоциях. Танталовы муки рядом с этим казались бы почти терпимыми. Это не было ни страхом, ни гневом, ни даже стыдом. В нём проснулось нечто иное — мрачное и незнакомое, обжигающее его и совершенно не поддающееся контролю. Жгучая смесь смущения и вины за пережитое удовольствие. И он не знал, что с этим делать. Всё это было чуждо и казалось таким неправильным, противоестественным. Он не должен был ощущать подобного, и даже в самых глубоких тенях его разума не следовало бы ему желать такого, ни в какой безумной горячке. Джастин мысленно выругался, не представляя, как справиться с собой. Закрыл глаза, надеясь, что это поможет. Но когда открыл их снова, картинка не изменилась. Как и внутренний хаос. «Что ты сделал со мной, Александр Эллингтон?»