Две войны

Мы полые люди, Никчемные люди, Столпленье соломой Наполненных мумий. Увы! Хоть хором зашепчем — Пусты наши речи, Как ветра порывы И шорох травы, Или Крысиные лапки В нашем чулане на пыльных осколках стекла Образы без формы, тени без окраски, Скованная воля, жест без продолженья; Кому дано Увидеть нас за гробом, Припомнят Не отпетых бунтарей, А чучела сии Всего скорей. T.S. Eliot «The Hollow Men» Прошла неделя с тех пор, как Джастин оказался на каменоломне у самой границы лагеря, где тянулась мёртвая и давно забытая железнодорожная ветка. Неподалёку чадили угольные шахты и надрывно визжала лесопилка. Древесина беспрестанно уходила в топки печей, на подпорки штолен и свежие бараки. В низине, зажатой между отвальными ямами, чернели водосборники — грубые каменные колодцы, куда сочилась подземная вода. Её вытягивали наверх в кожаных вёдрах на верёвках, размочаленных и склизких от постоянной сырости. Вся эта вода уходила исключительно на нужды северян: в штаб, на кухню, в баню и гарнизон. Пленные не имели к ней доступа, брошенные на произвол судьбы. Каждый день туда волокли сотни вёдер, наполняя бочки. Воду гоняли через гравий и древесный уголь, отстаивали в кадках, кипятили в общих котлах, и только тогда она считалась пригодной. «Чему удивляться? Мы для них не более чем скот», — напоминал себе Джастин всякий раз, когда ловил себя на желании поразиться очередной странности здешнего быта. Заключённые рыли ямы, ловили дождь, выцарапывали в песке жалкие резервуары, обкладывая их досками или обожжённой глиной. Лагерь занимал несколько акров земли и держал около трёх тысяч пленных. Через весь этот загон, от одного края к другому, тянулся узкий рукав реки, где умывались, стирали, полоскали раны и справляли нужду. Вода стекала вниз по течению густой, мутной жижей; темнела, становилась почти маслянистой, и запах стоял такой, будто сам воздух разлагался вокруг неё. Никто не верил, что из такой воды можно брать питьё без последствий, поэтому каждый барак старался добывать её отдельно. На сбор воды днём времени почти не оставалось, поэтому ввели вечерние дежурства. Сменяя друг друга, они сливали накопленную воду в общий колодец, вырытый для ближайших бараков. Там, в тесноте вместе с Джастином, ютилась сотня человек. У других бараков были свои, но в лагере быстро научились воровать воду по ночам — десяток вёдер, чтобы утром не тратить силы. Так появились ночные караульные смены, следившие за порядком у колодцев. Иногда всё заканчивалось дракой. Люди уже не видели друг в друге союзников. Вода стала валютой, поводом к ненависти. Особенно в дни, когда работа у штолен длилась до позднего вечера, и уставшие каторжники не успевали набрать своё ведро до наступления отбоя. Одни бессильно ворчали, другие сплёвывали под ноги, а третьи просто шли и брали. Без лишних слов. И если кто-то вставал на пути — бил первым. Джастина бесило, что люди способны на такое. Он не мог понять, зачем южане добивают жизнь своих же земляков, и без того сведённую к выживанию. Некоторые уже лишились рассудка, а те, кто ещё держался, просто не имели сил воевать с кем-то кроме смерти, поджидавшей их каждый день. Одичавшие, они бормотали бессвязные слова и затравленно озирались по сторонам. Здесь никого нельзя было вразумить, каждый держался сам за себя. Из тех, кто попал в плен вместе с ним, в лагере осталось лишь несколько человек, куда меньше, чем он помнил после перехода. Остальных, вероятно, растащили по работам. Янки в последние месяцы охотно пускали пленных в дело: одних гнали строить железные дороги в лесной глуши, других на фабрики и рудники по всему штату. Вайдеронг был одним из таких мест, где требовались руки для известняка, угля, камня, леса. Но и на дороге, и в мастерских люди долго не держались, как поговаривали. Джастин часто представлял, что его эполеты и наградной револьвер всё ещё при нём, что он снова в мундире, в высоких кожаных ботфортах со шпорами. Что сидит в кабинете Даллоса или Костермана, что война ещё не переломила его и он, как прежде, присутствует при сражениях со своим отрядом. Но всё это распадалось на куски, уходило с предрассветными сумерками и частыми утренними туманами, опускающимися на Вашингтонские леса. Джастин чувствовал, что всего этого больше не будет. Он сомневался, что переживёт плен, но и умирать было страшно. После работы он присел за складом, в узкой полосе тени. Дрожащими руками размотал грязную повязку. Два сломанных пальца всё ещё не сгибались, напоминая сухие ветки. Пошёл уже двадцать первый день. Джастин отбросил потрёпанный бинт и вытер руку тряпицей, выстиранной утром в котельной бочке. Грязь отходила плохо, под ногтями темнела земля. Он зачерпнул из жестянки сероватую пасту из корня лопуха, который сам выкопал у ручья за рудником. По ночам он ломал ветки с деревьев, очищал их и делал подобие шины: по ветке с каждой стороны, стянутые корой и верёвкой от мешка. Перевязывал крепко, до скрежета в зубах. Боль выталкивала пот сквозь лоб, но целый день рука держалась. Джастин поправил шину, осторожно проверил суставы. Они всё ещё были слабы, но боль стала тупее. Может, начинает срастаться. Он знал, что если кость не возьмётся, то рука уже не будет прежней. В таких местах ничего не лечат. Он устало привалился к дереву и смотрел, как закатное небо выгорает и осыпается в золу. Здесь, среди камня, ржавой воды и криков с лесопилки, тело должно было учиться справляться. Никто, кроме него самого, не спасёт ни его кости, ни то, что от него осталось. Спать в яме Джастин больше не мог. Земля становилась вместилищем льда. Кашель донимал его всё сильнее день ото дня. Недавно его вывернуло кровью. Тёмный сгусток заставил перебраться в барак, где как раз освободилось место. Дерек принёс ему воды и еды, как он и просил. Странно, но брошенные в раздражении саркастические слова синий почему-то принял всерьёз. Это удивило Джастина и заставило задуматься, что, возможно, мальчишка ещё окажется полезен, пока он здесь. Он больше не верил в чудесное спасение, однако умирать в заключении, как брошенная собака, не хотел, но видимо кто-то наверху просто отвернул свой взор от него и от этих людей, с которыми он разделил горькую участь. Каждый день они сражались с болью, усталостью и собственным разумом, который медленно, но верно подводил каждого из них. Джастин видел немало помешавшихся. Те, кто ещё умел скрывать безумие, гнили тихо и долго, умирая изнутри; а те, кто не мог держать болезнь в себе, срывались на окружающих. И тогда северяне кончали с ними быстро, с холодной деловитостью. — Они делают одолжение не только ему, но и нам, — однажды сказал Майкл, когда на каменоломне произошёл очередной несчастный случай. Один из заключённых внезапно набросился на идущего рядом. Лицо у него дёргалось, глаза налились мутной злобой. Он вцепился в шею, как бешеный пёс, рвал зубами кожу и мясо, пока оба не рухнули на землю. В падении они опрокинули жаровню с котлом, и бурлящая вода окатила трёх других пленников. Те завопили, хватаясь за лица и руки. Люди кинулись их поднимать, другие пытались оттащить обезумевшего. Вскоре подоспели охранники. Прозвучал предупредительный выстрел, толпу разогнали, и только тогда стало ясно: нападавший успел перегрызть жертве горло. Тех, кто бросил работу и подбежал помочь раненым, позже выстроили на плацу и жестоко наказали за отлынивание. Джастин видел всё своими глазами, но до сих пор не мог сказать, что потрясло его сильнее — сам звериный бросок или спокойствие янки. Они будто и не удивились вспышке насилия; скорее воспользовались случаем, чтобы окончательно надломить и без того доведённых до края людей. Человека привязали к столбу в центре площадки. Сухой хворост у ног занялся быстро. Жар ударил в лицо, кожа вздулась пузырями и начала лопаться. Однако костру не дали разгореться в полную силу. Его отволокли в сторону, и один из солдат небрежно принял поданную кем-то бутылку. В горло пленнику влили смесь купоросного масла и раствора сулемы. Жидкость прожгла его изнутри. Пока он корчился, они выкрикивали: — Вот что мы делаем с кровопийцами! Джастина перекосило от отвращения. Он с трудом сдерживал спазмы, сжимая зубы, задыхаясь от густого, вязкого запаха горелой плоти. Внутри всё снова обожгло, но не жаром, а память о едком дыме, криках и треске огня. В тот день пепел кружился над головой и ложился на плечи, на волосы, на землю, так ровно, что на мгновение казалось, будто идёт снег. Дома, в Остине, он видел его редко. Зимы на Юге приносили лишь ледяной дождь или колючую изморозь. А теперь он слишком сильно напоминал ему пепел. В день казни он тоже тихо оседал на землю. Всё это не уходило, продолжая свербеть в голове. Прошло больше месяца с того дня, когда огонь лизнул его кожу внезапно, как зверь, вырвавшийся из леса. Тогда, среди треска веток и криков, он почти не почувствовал боли. Позже он почувствовал всё и сразу. Он боялся увидеть среди хохочущих извергов Дерека Маррея, но того нигде не было. Наконец сердце человека не выдержало, и он умер. Янки оставили изуродованное тело болтаться на ветру и ушли ужинать. Поздно ночью, когда лагерь стих, Дерек подошёл к нему. Джастин сидел у стены барака на своём дежурстве у колодца. Он был всё ещё не себе. — Только безумие позволило ему так долго продержаться, — тихо сказал Маррей, словно извиняясь за прямоту. — Он уже был мёртв. В нём ничего не осталось. Они не убили человека — он ушёл раньше. — Чей это был приказ? Он не мог не полюбопытствовать, кто же стоял за этими жестокостями. Мысль невольно тянулась к Эллингтону, ведь тот не равнодушен к насилию, но Джастин всё же допускал, что, возможно, это не приказ, а просто попустительство. Когда Дерек вскользь обмолвился, что расправа — личная инициатива надзирателей, Джастин, сам того не осознав, выдохнул с облегчением. Думать о том, что это всё происходит с позволения Эллингтона, он просто не мог. Выходит, капитан вообще не вмешивался в жизнь лагеря. Александр действительно будто забыл о его существовании. Это несказанно радовало, хотя мысли неуклонно возвращались к его непонятному поведению. Джастин до последнего старался поверить, что Эллингтон оставил его в покое, может, наигравшись, а может, разочаровавшись, — кто знает, но ему по-прежнему было очень страшно думать о нём. Это был страх, от которого прошибал холодный пот и лились слёзы при виде свирепой жестокости, которая множила жертвы вокруг, и с каждым днём становилось всё труднее не замечать её. И всё же Джастин продолжал жить и терпеть. Хотя мог бы раз и навсегда избавить себя от гнёта северян и повторить участь того несчастного безумца. Джастин вспоминал, как получил звание старшего лейтенанта. Тогда он, не скрывая радости, написал Джеффу в Луизиану, и вскоре фронтовой почтальон принёс для эскадрона целую охапку писем. Новоиспечённый офицер жадно читал ответ брата, снова и снова возвращаясь взглядом к знакомым строчкам, выведенным мелким почерком. Поздравление в начале письма вскоре сменилось предупреждением, смысл которого Джастин понял лишь много позже. «…Ты ведь не хуже меня знаешь, что человек с крепким желудком и ясной головой способен вынести любую жестокость, если она рождается из глупости или горячности, а не из болезни души. Как жалею я, что ввязался во всё это. Я всё ещё считаю себя человеком трезвого ума, а тебя — с ясной головой, волей и пытливым разумом. Спасибо деду Эдмонду. Он научил нас смотреть прямо. Мы многое повидали, но у меня до сих пор подступает тошнота от той холодной, сознательной жестокости, которой так легко предаются эти дикари. Север сломит нас. Мы люди иного склада, иного терпения. Брат, помни, что с повышением на тебя ложится тяжесть, от которой не избавиться. Твой сон станет тревожным, а бодрствование порой хуже кошмара. Я молюсь, чтобы Бог оградил тебя от того ужаса, что скрыт на этих кровавых полях, где нам приходится тратить золотые годы жизни. И запомни, что самые опасные противники — те, у кого нет никакой стратегии. Не бросайся в бой, пока не научишься читать хаос, который они сеют, и обращать его в свою выгоду. Наблюдай. Приспосабливайся. И действуй только тогда, когда уверен в каждом шаге». Джастин помнил эти слова и перечитывал их, будто искал в них укрытие. Вероятно, Джефф, столкнувшись с безвыходной ситуацией раньше, уже ощутил на себе всю тяжесть загнанного в капкан существования. И всё же Джастин старался не падать духом. У него был план: уничтожить чудовище, сломавшее ему жизнь, убивающее его собратьев, а потом сбежать и добраться до штаба, чтобы доложить о расположении войск. Он должен сделать это. Джефф был прав, когда писал об ответственности, которую он обязан нести на себе. Он не мог отступать от намеченного и не мог впадать в слепое отчаянье, в страхе трясясь при одной мысли об Эллингтоне. Он желал снова увидеть нежное лицо матери, глубокие морщины вечно сердитого отца, болезненную сестрицу, чьей веры хватит на них на всех в эти тяжёлые времена, старшего брата, который часто давал ему взбучку, но всегда по справедливости. Вспоминал свою просторную светлую комнату, мягкую постель, стол, ломящийся от любимой еды, друзей, с которыми проводил вечера за покером и охотой. Вспоминал даже подруг для утех. Миловидную Саманту с огненными кудрями и шальными глазами, густо подведёнными сурьмой, и светловолосую Люсинду с громким голосом, что распевала сумасбродные песни у карточного стола, украдкой заглядывая в карты и передавая их своему клиенту. Прекрасное довоенное время, так неожиданно сменившееся болью и страхом, кровью и смертью. Джастин тогда искренне считал покер одним из самых полезных занятий. Смекалка за карточным столом и умение пить стакан за стаканом, оставаясь трезвым как стекло, казались ему достоинствами в былые спокойные дни, когда, веселясь, он просаживал деньги, порою целое состояние, чтобы просто пощекотать себе нервы неким подобием опасности и риском лишиться всего. Тогда деньги казались чем-то важным. Но теперь, оказавшись здесь, после потери всего, что было по-настоящему дорого, после гибели близких и горького вкуса предательства, Джастин осознал, насколько пустыми были его мальчишеские мечты. Слава, геройство, надежда на возвращение к прежнему порядку — война не оставила от того мира ничего. Брат был прав, когда сказал, что Юг проиграет в любом случае, при любом раскладе. Джастин боялся сломаться и умереть в плену. Но так же сильно боялся, что переживёт и увидит крах. Плевать он хотел на Конфедерацию и на всех политиков, допустивших этот кошмар. Важно было лишь одно — чтобы его собственный мир не догорел дотла. Джастин хотел убить Александра Эллингтона. Убить, чтобы больше никогда и ни в чём не подчиняться. Ни ему, ни генералам, ни собственным страхам. Но разве вернула бы такая победа Кристофера, пропавшего без вести? Наставника Клифа, вечно бросавшего непрошенные советы? Нормана — друга и предателя в одном лице? Стива, чья судьба так и осталась неизвестной? Может быть, Крис уже мёртв, а Джастин даже не подозревает об этом. Но сильнее всего на свете он мечтал почувствовать тёплую кровь на своих руках, смоющую его грязь и позор; её тепло могло растопить тот лёд, который поселился в его сердце и каждый день холодил внутренности, заставляя трястись и давить в себе слёзы. Кровь ли течёт в жилах Александра Эллингтона? Джастин в этом очень сомневался. Неужто у демонов она такая же красная, как и у людей? Он собирался проверить это в ближайшее время. «Я буду освобождён и сохраню своё тело. Моя душа больше не будет лежать у ног этого человека», — подумал он, сжимая кулак, полный решимости и сил довести дело до конца и вернуться домой.

***

Дни шли за днями, бесцветные и неотличимые друг от друга. В их маленькой преисподней ничегошеньки не менялось, только тела внутри. Они практически не общались друг с другом. В этом замкнутом пространстве всё повторялось ежедневно: вода, грязь, обмен вещами, болезни, кражи, дежурства у колодцев, попытки выжить чуть дольше, чем сосед. Зима полностью залепила их рты снежным комом, хотя только началась. Дерек Маррей быстро стал частью привычного порядка. Его смены на каменоломне приходились на субботу, понедельник и четверг, и в каждый из этих дней он приносил Джастину еду. Дойди слухи до остальных пленных, участь лейтенанта была бы решена в ту же ночь. Но Маррей с завидным упорством находил лазейки, чтобы встретиться с ним с глазу на глаз. Джастин заметил, что тот помогает всё чаще. Приносил бутылочки с настойками, бинты, какие-то микстуры, вещи, стоившие здесь целое состояние, если бы у кого-то вообще были деньги. Однажды, когда Маррей снова дал маленький флакон с какой-то жидкостью, похожей на средство от кашля, Джастин не сдержался. — Зачем ты мне это приносишь? — спросил он, осторожно вращая в руках флакон цвета грязного янтаря. — Это твои личные запасы? Маррей насупился и отвёл глаза, затягивая молчание. Наконец он выдавил из себя, не глядя: — Это не мои вещи, Джастин. Лагерный доктор передал. По распоряжению начальства. Сказал, списанное можно оставить или уничтожить. Джастин приподнял брови, не веря своим ушам. — Начальства? — переспросил он с недоумением. — Эллингтон? Маррей пожал плечами, как бы не придавая этому значения. — Не знаю. Мне не докладывают. Это не моя инициатива. Но тебе ведь нужно чем-то лечиться, верно? Я вижу, как ты мучаешься. Невыносимо смотреть на это. — Так отвернись, — холодно ответил Джастин. Маррей не сказал ни слова, просто молча подтолкнул коробку с остальными припасами в руки Джастину. Тот взял её, не скрывая недовольства, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается, но не стал продолжать разговор. Он не хотел показаться неблагодарным, но тревожное чувство было куда сильнее вежливости, которая и без того безнадёжно утопала в помоях и голоде. Мысли вновь возвращались к Эллингтону. Джастин верил, что всё это могло происходить с его подачи. В конце концов, именно он держал в руках лагерь. И всё же парадокс заключался в том, что капитану, казалось, было просто плевать на то, что здесь происходило. Всё выглядело настолько не личным для Эллингтона, настолько далёким от его интересов, что это лишь усиливало внутренний разлад, как будто причастность и равнодушие могли спокойно сосуществовать в одном человеке. Но чем дольше Джастин размышлял, тем отчетливее понимал, что в Эллингтоне всегда уживались двое. Один — холодный, собранный, безупречно вежливый. И второй — безжалостный хищник, способный на любое зверство, мрачный, точно тень, питающаяся чужой болью. Раньше Джастин списывал это на усталость или страх, но теперь не сомневался — капитан действительно был и тем, и другим одновременно. Догадка перестала казаться безумной, она просто стала фактом. В голове начали звучать параноидальные мысли. Маррей становился всё более настойчивым, его помощь казалась слишком внимательной, слишком точной, как если бы он знал, что именно Джастину нужно в тот или иной момент. С каждым новым куском еды или флаконом лекарств его охватывало всё большее беспокойство. Не могло быть, чтобы кто-то так просто раздавал ресурсы. Всё в этом лагере имело свою цену. И в какой-то момент Джастин уже не мог избавиться от мысли, что он был и остаётся под присмотром капитана. Он начинал подозревать, что Маррей был послан самим Эллингтон, чтобы присматривать за ним. Его сомнения начали превращаться в одержимость. Он продолжал брать лекарства и еду, несмотря на недоверие. Иногда делился с другими пленниками, с теми, с кем успел сойтись, в основном с парнями, выжившими после битвы у холма Гвен. У них не было ничего, кроме этого урезанного существования, и даже малая помощь давала ещё один день. Он не говорил, откуда всё это, и отдавал только тем, кому доверял, понимая, что за такие вещи могут убить. Он смотрел, как они с благодарностью принимают еду, и на миг забывал, что всё это может быть частью какой-то большой игры и что рано или поздно придётся расплачиваться за неожиданную милость. Но голод и боль пока перевешивали сомнения. Ожоги на коже оставались болезненным напоминанием, что он ещё жив, но не способен справиться без помощи. Он обрабатывал их, как умел. Принесённые бинты оказались очень кстати. Ночами, пока остальные валялись в полуобмороке-полусне, он доставал из-под доски у спального места жестянку с растопленным жиром, который тоже как-то незаметно сунул ему Маррей, сказав, что это остатки с кухни. Джастин тогда просто кивнул, не задавая вопросов, снова принимая. Он подмешивал в жир найденные травы и мелко истолчённую древесную золу, процеженную сквозь тряпицу. Получалась густая мазь, едкая, пахнущая гарью. Он втирал её в раны осторожно, зубами сдерживая стоны, потому что трещины на заживающей коже открывались, как рты, и пускали кровь. Иногда он клал компрессы из бинтов с размолотым корнем лопуха. Знал, что это ненадолго, ведь растения зимой не выживут, а ожоги выживут и останутся, если не заниматься ими сейчас. Со временем обгоревшая кожа на боку и плечах стала бугристой, тёмной. Когда он наклонялся, она тянула, как натянутый канат. Боль уже не была острой, стала фоновым шумом, как скрип древесных крон при ветре. Он научился не замечать её. Но бывало, когда касался рубцов, казалось, что тело помнит тот огонь. И в голове вновь всплывали крики сгоревших заживо. Это не проходило. Не зарастало. Все пленники были разными, но все они соглашались с тем, что в течение первых недель, может быть, месяца, работа казалась невыносимой, а наказания слишком жестокими. Но потом незаметно тело тупело, привыкало, и любое рвение, побуждающее сопротивление и ярость, выжигалось изнутри, и таскать камни становилось не труднее, чем перебирать крупу. Джастин тоже почувствовал это постепенное изменение. Он ловил себя на том, что уже не так остро ощущает тяжесть работы и всё чаще думает о другом. Александр Эллингтон занимал его сознание от рассвета до сна. Чёртов человек умудрялся врастать в мысли, как заноза. Рутина почти заглушила страдание, но не воспоминания, только они не были связаны с болью или страхом, его привычными спутниками. Он каждый день переносился мысленно в ту злополучную комнату, размышляя над словами Александра и не понимая их сути. Почему он сменил гнев на милость, а насилие на ласки? Почему отпустил так легко? Вспоминая ураган страстей, бушующий в сердце в тот день, когда он добровольно лёг под Эллингтона, Джастин до сих пор не мог избавиться от тех чувств, которые никогда не должны были вспыхнуть и тем более укорениться внутри него. Это вызывало у него не столько ужас, сколько холодное, болезненное узнавание самого себя — с детства как будто не совпадающего с нормой, выпадающего из привычного порядка, оторванного от реальной жизни. Он слишком ясно понимал, что переступил черту, о которой предпочёл бы не знать. Чтобы не сойти с ума и не провалиться в отчаяние, Джастин начинал тихо говорить сам с собой. Со стороны это могло показаться чем-то вроде молитвы, но он не обращался ни к Богу, ни к высшим силам. Ему просто нужно было не замолчать окончательно. Потребности в религии он не испытывал никогда. Не для него были все эти истины, ниспосылаемые свыше в наказание за грехи и вечное блаженство в награду безгрешным. Джастин не бывал в церкви уже много лет, но когда-то, во время церковных ритуалов, он всегда переживал щемящее чувство скуки и тяжело вздыхал, давя в себе дремоту. Ему никогда не было понятно, как можно молиться, изливать душу перед размалёванными холстами с ликами святых или холодными мраморными статуями небесного заступника. Лишь оказавшись в нынешнем состоянии, он понял, что истина не в изображениях, а в самом цвете — в той густой, живой краске, которой когда-то, по его представлению, Бог писал ад для мятежных ангелов и людей. Нужно было пережить это самому, снизойти, сотворить ад внутри собственной головы, чтобы различить его остроту с дикой, нелепой и чудовищной ясностью. После всех потрясений Джастин вдруг осознал, что он ещё способен сражаться. Именно в этой невидимой войне он впервые по-настоящему почувствовал вкус жизни. Чтобы не сойти с ума и выжить, Джастину был необходим враг — осязаемый противник, который наполнил бы его существование смыслом. Он не верил, что Эллингтон так просто выйдет из этой игры, но теперь был убеждён, что если он возьмёт себя в руки, то выстоит до конца. С этими мыслями он брёл по лагерю к бараку после изнурительного дня. Хотя солнце по-прежнему светило ярко, в воздухе витал холодный дух зимы, лютой северной химеры, приближающей конец всего. По ночам ветер выл так, что Джастину порой мерещились волки в окрестных лесах. Он должен был остаться здесь на зиму. Побег через незнакомые горы и чащи в такую пору означал верную смерть. Даже плана не было. По периметру стояли вышки с часовыми. Их силуэты были неподвижны, как часть конструкции лагеря. Они казались ещё менее живыми, чем те, кто внизу. Джастин изучил лагерь вдоль и поперёк, даже то, что за ним со слов Мюррея, по слухам и обрывкам разговоров. Казармы охраны, кухни, склады, госпиталь на отдельном участке, подальше, чтобы не слышать стоны раненых, артиллерийские редуты вокруг лагеря на случай бунта. Бежать отсюда в любом случае затруднительно. Начало декабря ещё держалось на грани терпимости, но вскоре зима окончательно вошла в свои права и наступил предел существования. Янки, казалось, совсем позабыли о заключённых, у которых таяли запасы продовольствия. Рацион стал почти символическим. В миску швыряли горсть варёной фасоли, иногда давали обмылок солонины, но чаще это была просто бурая вода, в которой ту когда-то варили. Вместо хлеба выдавали ломоть чёрствой кукурузной лепёшки или сухарь, по твёрдости не уступавший камню. Соль исчезла вовсе. В лучшие дни перепадала жидкая похлёбка из бобов и картофельных очистков, в худшие — пустой костный отвар с едва уловимым запахом жира. Мясные обрезки пропали из котлов. Заменой чаю стали настои из обжаренного ячменя, сушёных желудей или древесной коры. Пайки урезали, но и рабочие часы значительно сократили до весны. Это позволяло узникам хоть как-то сберегать силы и переживать морозы. К середине месяца холод и болезни унесли множество жизней и лагерь заметно опустел. Те, кто остались, держались на пределе возможностей. Не люди, а тени, глядящие друг на друга чёрными ямами влажных провалов глазниц. Движения замедлены, заледенели суставы и мышцы, замёрзли кости вместе с окружающим миром. Всё живое в них притуплялось, теряя остатки затухающей жизни, и ничто уже не согревало. На каменоломнях по утрам было невыносимо холодно, и Джастин понял, что ещё немного, и сам закоченеет, превратится в ледяной обломок себя. По вечерам у бараков жгли костры для тепла, иногда для еды. Вокруг огня сушили тряпьё, грели руки, жарили на углях лепёшку, солонину, кочерыжку капусты или лук. Кто-то приносил дохлую крысу, молча, не глядя ни на кого. Остальные делали вид, что не замечают. Редко, но удавалось поймать птицу или забредшего зайца. Огонь берегли. За костры не наказывали, пока они не разрастались, тогда охрана разгоняла. Майкл стал беспокойным. Джастин всё чаще замечал, как тот вдруг замирает, будто оглушённый ударом, с пустыми, потемневшими глазами. Светлые волосы казались чёрными, свалялись в колтуны, губы едва двигались, когда он отвечал на вопросы о своём состоянии. — Со мной всё хорошо, — уверял Майкл. — Твоя микстура помогает держаться… кашель уже не душит так сильно. Он поёжился, хмуро оглядев бревенчатый потолок. — Теперь хотя бы всем хватает места. Полы пропускали холод, от земли тянуло, и у многих начался кашель. Джастин надеялся, что, переселившись в барак, станет легче переносить ноющую заразу в груди и саднящий кашель, но болезнь просыпалась в нём, осторожно, медленно, примериваясь. Он был почти уверен, что это не простая простуда. Даже те лекарства, что время от времени приносил ему Дерек, не справлялись с симптомами. — Как сказать, — прохрипел Джастин, кутаясь в прохудившееся одеяло. — Здесь так же, как и на улице. Разница не столь велика. Разве что несёт не так сильно. Временами бревенчатые подпорки скрипели, и у него перехватывало дыхание. Каждый раз казалось, что ветхая постройка рухнет, похоронив под завалом гнилой древесины своих заключённых. Джастин устало облокотился о стену и стал ждать Маррея. Майкл крутился неподалёку, то и дело оглядываясь, проверяя, чтобы их никто не заметил. Сегодня была суббота, и дневальный должен был сделать последний обход перед отбоем; в такие моменты он передавал Джастину посылку с хлебом и орехами. Желудок тянуло голодной судорогой, но на фоне боли в груди это казалось чем-то далёким, почти несущественным. Через четверть часа его начало клонить в сон. Это было крайне странным явлением, потому что по ночам сердце дрожало так осязаемо, что он не мог уснуть. Что-то невразумительное крутилось в голове. Джастин спускался сквозь низкую облачную пелену, какая бывает перед приближающейся грозой, где-то высоко в горах, где стираются границы между землёй и небом. Под веками вспыхивало что-то резкое, неестественно яркое на фоне всей этой темноты. Он порывался что-то сказать, но захлебнулся словами и выгнулся дугой, когда тело вытолкнуло воздух из глотки вперемешку с гнусной жижей, поднимающейся из лёгких. — Эй, лейтенант, ты чего? Голос Майкла дрогнул, будто его самого пихнули в грудь. Джастин перекатился на бок, закашлялся, цепляясь за обрывки какой-то относительно связной мысли, но та ускользнула прежде, чем он вообще осознал, что она принадлежала ему. — Маррей… — слабо выдохнул он, прикусив язык так, что чуть сильнее — и остался бы без него. Боль раскручивалась внутри, как сияющая спираль, пока не вытянулась в одну непрерывную нить, прошивающую от груди до ног. Розенбаум схватил его за куртку обеими руками и заорал что-то бессвязное. На его крик из барака вышли двое и, не задавая лишних вопросов, помогли затащить Джастина внутрь. Какой-то человек из породы немолодых хамоватых уголовников тихо встал у них за спинами, видимо, решив выяснить, чьи вопли не дают уснуть всему блоку. Стоило Джастину открыть глаза, как оглушительная боль в голове вырвала из него страшный звук, нечто на грани всхлипа и крика. Вокруг собралось с десяток человек, и все они слились в одно мутное пятно. Каждый считал своим долгом выразить недовольство, обозначить себя: кашлянуть, свистнуть или сказать что-нибудь вроде: «Лучше вставить ему кляп». «Дальше будет ещё хуже». «Прикончить — и всё». — Пошли отсюда, упыри! — огрызнулся Майкл, не оборачиваясь. Джастин чувствовал, как каждый вдох наполняет лёгкие сладковато-гнилым запахом. Внутри что-то рвалось, и он уже не видел, как искажаются лица вокруг в тот момент, когда он снова захлёбывался вязким, тёмным сгустком. — Позови… дневального. Маррея, — выдавил Джастин, и вместе с голосом ушла последняя связность. Осталась только тяжёлая, давящая немочь, в которой даже страх растворился. Борясь с подступающей волной дурноты, Джастин изо всех сил держался, чтобы оставаться в сознании. Майкл кинулся прочь из барака на розыски Маррея, а оставшиеся со злобой смотрели на Джастина, и наверняка каждый прикидывал, как быстрее избавиться от этой проблемы. Здесь умирали каждый день, каждую ночь, и люди, окружавшие его, были столь же близки к смерти, как и он сам. Они уже стали ею. Стояли над ним с её спокойной неизбежностью во взгляде, с той же пустой внимательностью, с какой смерть выбирает свою жертву. Чьи-то мозолистые руки сомкнулись у него на шее, пальцы со всей силой вжались в гортань. Седоволосый южанин осклабился, скаля кривые зубы, и, покачиваясь из стороны в сторону, стремительно переместил вес тела на руки. Джастину показалось, что он одновременно наблюдает и проживает все человеческие смерти разом. Он захрипел и дёрнулся, но его быстро прижали ещё несколько рук, хотя в этом не было нужды. У него не оставалось ни шанса, даже будь он силён и здоров, даже дерись ногами и кулаками, он бы всё равно не отбился от этих боровов без оружия. Он больше не мог дышать. И в тот самый миг, когда вся вселенная уже казалась абсурдной и ненастоящей, а любая человеческая деятельность безнадёжно тривиальной, где‑то снаружи громко лязгнули дверные петли. Раздался крик надзирателя, резкий, как удар ядра. Звук прошёл по бараку, прорвал дамбу бессмысленного гнева. Хватка ослабла, и люди быстро отшатнулись от безвольного тела. — Что тут у вас такое? Таким разъярённым Маррея прежде никто не видел. Осмелился ответить лишь один, тот самый, чьи руки мгновение назад едва не лишили Джастина жизни. — Да вот, командир, — в глазах седого блеснула злая насмешка, губы скривились над старыми жёлтыми зубами. — Пытаемся оказать всяческую помощь, а то больно пацан плох… — Зная твою сучью натуру, я бы тебе и щенка не доверил, — рявкнул Дерек, вскидывая плеть. С недавних пор он таскал её с собой, хотя ни разу не пускал в ход. — Разошлись все. Живо! Тишина сжалась вокруг них плотным кольцом, когда все отступили, оставив Джастина внутри её вязкой пустоты. Никто не шевелился, пока Дерек не нарушил её снова, и теперь в голосе уже не было злости, только напряжение, сдержанное и опасное. — Ладно. Отбой, мерзавцы. Этого я забираю. Джастин запомнил только, как его выволокли на улицу. Майкл помогал дневальному тащить его куда-то за пределы лагеря; дальше всё распалось на обрывки, на калейдоскоп бреда. Он не смог бы осмысленно выразить это словами. — Иди, серый, отсюда. Тебе не положено шастать по территории ночью, — буркнул Дерек, и Майкл с неописуемым волнением посмотрел на Джастина, повисшего на его плече, после чего нетвёрдым шагом побрёл обратно к бараку. — Джастин? — проговорил Дерек по-матерински участливо, склонившись над ним. — Лейтенант Калверли, держись. Я отведу тебя к коменданту. Для Джастина это были только слова. Треснувший мир его состоял из разрозненных явлений, как поток сюрреалистических картин, проходивших перед глазами, и ни одна из них не была связана с другими. И только одна мысль вклинилась в сознание, потому что целиком состояла из единого куска, а не была составлена из лоскутов, обрывков и старых шестерёнок, скреплённых ржавой колючей проволокой. — Только не к нему… — выдохнул он. — Прошу, Дерек. Слова обессилели, увязнув в кровавом кашле.

***

Джастин слышал шум многих голосов. Они наплывали отовсюду, звучали из всех углов и подземелий. Он проснулся во тьме, чувствуя боль в голове, нарастающую с каждым стоном и хрипом, которые принадлежали не кому-то, скрытому во мраке, а ему самому, бьющемуся в горячечном припадке. Он ощутил, как по раскалённой коже ползут прохладные капли слёз. На миг ему показалось, что глаза не выдержали жара и начали таять, медленно стекая по щекам. Он знал, где находится, и от этого знания становилось только хуже. С трудом пережив сам факт пробуждения, он закрыл лицо руками и, обессиленный, снова провалился в тяжёлый сон. И в том сне покой распрощался с ним. К нему, больному, пришли мёртвые. Они тянули к нему руки, и среди них стояли Стив, Норман, Клиф. Друзья беззвучно раскрывали рты с прогнившими зубами, что-то говорили бескровными синими губами, о чём-то плакали кровавыми слезами и что-то просили. Из чёрных ртов их выпадали трупные черви, уже не белые, а багровые, напившиеся крови. Они ползли к Джастину. Он в панике пятился от них, понимая, что если покойные схватят — то ему не жить. Ступил назад, шаг, другой, и вот уже падает на что-то мягкое. Всё вдруг стало таким знакомым. Он знал, что бывал уже здесь, во сне или наяву, — уже был. Лежал в могиле, которая являлась ему перед каждым боем, как зловещий знак. Могила, на краю которой он всегда стоял, но в последний момент ему неизменно удавалось избежать смертельного падения. Только не сейчас. Он не мог выбраться из неё. Сырая земля проседала, раздутые тела, как песок, не позволяли ступать ровно, проглатывали в себя; кости трещали под ногами, и он падал на них. Они все сгнили, мясо отваливалось от костей, тела, по-разному скорченные, покрытые язвами и кровью. Глаза уже не видели, затянутые мутной плёнкой. Одни ещё держались за истлевающие лохмотья, бывшие когда-то военной формой. Другие — уже нагие, белёсые от вороха трупных червей, что продолжали извиваться, шевелиться, жить. Они были единственными, кто всё ещё способен на это. До предела изнурённый, в бреду от лихорадки, Джастин рухнул на трупы и зарыдал от усталости, боли и страха, от своего бессилия, которое морозно-холодным потоком прожигало в нём дыру. Он больше не чувствовал себя живым. Он был один на один с холодной, молчаливой смертью. Подняв заплаканные глаза, Джастин вдруг увидел его. Словно сквозь мутное стекло подзорной трубы, над братской ямой, точно каменное изваяние, застыл Александр Эллингтон. Пепельно-бледный, единственный живой среди мертвецов, он будто находился за гранью смерти, но оставался неподвластен ей. Тот, на кого смерть не имела права. Капитан стоял на самом краю и смотрел на груду мёртвых непроницаемым взглядом. Смотрел сквозь Джастина, не замечая его. Или уже не узнавая. Джастин, мужественно набрав воздуху в лёгкие, окликнул его: — Александр! Он приподнялся из последних сил, опираясь на чужие окоченевшие тела, и махнул ослабевшей рукой. Мир плыл перед глазами. — Алекс… — воскликнул он, понимая, что если не этот человек, то уже никто ему не поможет. — Взгляни на меня, молю! Зелёные глаза пронзили его насквозь, и в следующую секунду Эллингтон уже был рядом, вытягивая его из смертоносной глубины. Джастин не удержался на ногах и рухнул на землю у края, испуганно наблюдая, как воронка медленно схлопывается, погребая тела. Ещё немного, и он сам бы оказался среди сырого вязкого мрака. Если бы Александр не схватил его. Если бы просто оставил умирать. Руки Эллингтона легли ему на грудь почти бережно, спокойно, будто он пытался унять дрожь внутри. Пальцы едва заметно двигались, вытягивая из Джастина остатки паники, приглушая бессвязные рыдания и хрип. Глаза, смотрящие на него, больше ничего не скрывали, в их изумрудной глубине плескались страх, тревога, неожиданная забота, и ещё нечто, знакомое, но до сих пор не поддающееся объяснению. Он уже видел такое раньше, в этих холодных озёрах, но так и не сумел понять, что именно смотрит на него оттуда. Лицо капитана расплылось в тумане. Джастин, простёрши руки, тяжёлым, каким-то литургическим движением попытался дотронуться до него, просто чтобы убедиться, что тот здесь, что не растворяется вместе с этим кошмаром, не оставляет его наедине со страхом и одиночеством. Но пальцы бессильно опали, как обрубленные. Он закрыл глаза. В него стала проникать боль. Сперва пронизывала мелкими порывами, но потом стала усиливаться, расти, пока не заполнила собой всё, и он окончательно захлебнулся ею. — Не уходи… не оставляй меня, — взмолился Джастин, чувствуя солёный вкус на пересохших губах. Чужие руки сжали его ладони. Вся пустота, заполняющая его существо, сошлась на этом прикосновении. Оно заволокло нутро хрупким спокойствием, развеяло пеплом усталость. — Я здесь, — отозвался голос его призрачного спасителя. Джастин приоткрыл глаза и опять увидел Эллингтона. Бледного, с покрасневшими, но сухими глазами. Он сидел рядом на кровати, ошеломлённый до оцепенения. Его образ исказился до неузнаваемости, и сердце Джастина застыло, будто он приоткрыл нечто глубинное, живое, и оно ответило ему краткой, добродушной улыбкой, прежде чем снова исчезнуть. — Лихорадка сильно ослабила его. Вероятно, он страдает от мигреней, вызванных множественными ударами в область шеи и головы, — прозвучал другой голос, мужской, смутно знакомый. — Больше всего меня тревожит дыхание. Сильные хрипы. Жар не спадает, по ночам мучают озноб и беспокойство, хотя в его случае всё могло закончиться гораздо хуже. Лекарство уже должно было облегчить симптомы… однако организм, похоже, сопротивляется. Прогноз, к сожалению, неблагоприятный. — Что ты предлагаешь, Тиммонз? — устало и отстранённо спросил Эллингтон у взлохмаченного, явно выдернутого из постели человека. Врач окинул хрупкую фигуру под одеялом мрачным, оценивающим взглядом и произнёс: — Я бы советовал дать ему спокойно умереть, Эллингтон. Это было бы, по крайней мере, гуманно. Учитывая его состояние и отношение к пленным в лагере, думаю, мальчик был бы только рад такому исходу. В комнате повисла тишина, нарушаемая двумя дыханиями: Джастина — свистящим, коротким, судорожным, и Эллингтона — ровным и глубоким. Тиммонз присел на кушетку и напряжённо засопел, запустив пальцы в тёмные волосы. — Ты разве знаешь, что ему нужно? — наконец процедил Эллингтон, и голос его не предвещал ничего хорошего. — Я думал, ты лечишь тело, а не душу. — С твоей же как-то справляюсь, — отозвался Тиммонз, пытаясь расстегнуть воротник, но, не выдержав, вырвал пуговицу. Он мотнул головой, словно сам себя этим действием хотел успокоить. — Сейчас ночь, Эллингтон. Будем говорить честнее, чем днём. Ночь всегда обнажает человека лучше, чем дневной свет. Так вот тебе правда: это всё, чем можно ему помочь. Послушай меня как друга. — Я плачу хорошие деньги, так делай свою работу, милый друг, — ядовито сказал Эллингтон, повернувшись к нему. — Если он умрёт, тебе места мало станет, понял меня? — Ты его погубишь так или иначе, — произнёс тот голосом тихим и спокойным, как рок. — Он будет жить, — упрямо повторил Александр, крепче сжав влажную, бессильную ладонь. — Ты сделаешь всё, чтобы он остался жив. Раз обычные лекарства не помогают, давай сюда всё, что есть. Тиммонз немного призадумался, вертя в руках флакон, потом, точно отмахиваясь от своих сомнений, заговорил с фанатичной убеждённостью: — Я ещё не испытывал эту микстуру на людях. В ней смешано несколько тяжёлых веществ, довольно сильных, но токсичных. Результат непредсказуем. Учитывая состояние пациента, это, пожалуй, единственное, что вообще может сработать. Если он выживет… мне совсем не нравится, как она действует на подопытных животных. — Но ты ведь сам говорил недавно, что она подавляет очаг болезни, — резко бросил Эллингтон. — Этого достаточно. Тиммонз скривился и опустил взгляд на Джастина. — Подавляет — да. И всё же это экспериментальная формула. Я работал над ней месяцами, но она ещё не готова. Не уверен, что его сердце или печень выдержат. Он и так на пределе. Тиммонз замолчал. Схватил со столика шприц, коротко встряхнул флакон и уставился на жидкость почти с благоговейным трепетом. В глазах вспыхнул лихорадочный блеск, в голосе послышался азарт, смешанный с тенью восторга. — Но если сработает, ты даже не представляешь, что это будет за прорыв… — Меня не волнуют твои опасения, — перебил его Эллингтон равнодушным, ровным тоном. — Я тебе дал свободу и закрываю глаза на то, как ты списываешь препараты, как тянешь с армейских поставок компоненты для своих варев, как возишься по ночам в лазарете без отчётов. Он наклонился ближе, понизив голос. — Ты дорого мне обходишься, Тиммонз. И ты мне должен. Не забывай, что всё это не ради твоей карьеры, а ради таких, как он. Так что закончи тут. Но аккуратно. Очень аккуратно. Тиммонз сглотнул. На мгновение его уверенность дала трещину, но он быстро справился с собой. Эллингтон молча наблюдал, как тот готовит инъекцию, поджав губы. — Сделаю всё, что смогу. Но чёрт! — в сердцах воскликнул он, уже почти не скрывая усталого раздражения. — Пусть болезнь и можно ещё побороть, но каков в том смысл, ежели юнца вновь ждёт такая жизнь? Не понимаю. Найдёшь другого, а этот… Оставь ты его. — Да и не нужно ничего понимать… — порывисто бросил Александр, но тут же оборвал себя на полуслове. Он вскочил с кровати и выскользнул за дверь, осторожно прикрыв её за собой.

***

Джастин проснулся под рокот ветра за окном. В сухом воздухе застоялась такая тишина, что, казалось, вместе с ней можно вдохнуть последние усохшие шепотки, остатки разговоров, которые звучали здесь ночью. «Этой ли ночью? Как долго я здесь?.. Нет-нет, минуло уже несколько дней. Очнись». Джастин приподнялся на локтях, всматриваясь в полумрак комнаты. Он не знал сколько и как его лечили, чем вообще был обязан этой внезапной заботе, но ему было значительно лучше. Болезнь медленно разжимала когти. Он уже приходил в себя после посещения доктора, хотя слабо понимал сколько суток прошло с того момента. Сумеречные, серые дни за окном лишь нагнетали и спутывали сознание. Странный, болезненный укол ему ставили ещё несколько раз, и после каждого Джастину становилось легче. Он даже начал самостоятельно подниматься в уборную и подкинуть дров в камин, но всегда в те моменты, когда капитан покидал покои. Джастин предпочитал лишний раз не говорить с ним, не понимая, чего тот хочет, и боясь узнать ответ. Последние дни он вяло бродил по комнатам, разминая ноги по десять минут, не больше, боясь ухудшить состояние. Потом ложился в кровать и засыпал вновь, а когда сон отступал, оставляя его наедине с Эллингтоном, Джастин благополучно притворялся, что сознанием в иной реальности, только бы не вступать в разговор. Тот слишком часто и много находился подле больного, чтобы данная практика вошла в привычку. Не было слышно ни звука, кроме ветра из далёкой Дакоты, который колотился в северную стену, прилетевшего из-за равнин, покрытых жемчужно-тусклым и мерцающим снегом, из-за холмов, где некогда стояли сосны и стонали на ветру, но леса вырубили, провели железную дорогу, и теперь ничего не стоит на пути у безжалостных порывов. Северный ветер тряс раму в северном окне, северный огонёк в северной лампе дрожал и гнулся в припадке. Джастин съёжился, внезапно осознав, как сильно грызёт его одиночество и тоска по родной земле: всё в этом краю неустанно напоминало ему о том, что он тут чужак. Весь Север, казалось, ополчился против него. На что ни глянешь, к чему ни притронешься — всюду следы ненависти. Ни один угол ему не принадлежит, и миску, из которой он прежде ел, уже, наверное, отдали собакам. Ничего не осталось здесь светлого, кругом отчуждение, оскал и ненависть. Сама здешняя природа дышит лютым холодом, и всё вокруг — и камни, и люди — жаждет его смерти. Джастин прикрыл глаза, вспоминая дом. Он поражался яркости своей памяти, казалось, стоит сделать шаг — и он окажется в просторной белой прихожей с высоким потолком и полом, сияющим, точно лёд. Там, в дверях комнаты, освещенной неверными бликами камина, появится мать. Она пойдёт ему навстречу, нетерпеливо постукивая каблуками, поднимет лицо, слегка склонив голову набок, чтобы он смог запечатлеть на нём положенный поцелуй. Её глаза, блестящие и слегка раскосые, будут смотреть куда-то мимо него, на что-то, оставшееся за его спиной… Джастин вынырнул из омута воспоминаний и судорожно всхлипнул, понимая, как на самом деле утомился от такой жизни. Она износилась, высохла, истончилась страданием и мучительным страхом, а душа закаменела, покрылась несмываемым слоем пыли. И только обнажённый камень в груди пылал жарчайшим внутренним огнём, который рвался наружу, придавая сил. Джастин так не хотел сдаваться, ему невыносимо хотелось увидеть близких, ещё раз пройтись по алее и истоптанным дорожкам, ведущим к беседке в роще. Он хотел домой. Сбоку послышался вздох, тяжёлый и глубокий, вздох человека, слишком долго задерживавшего дыхание. Повернувшись, Джастин увидел на диване Александра, обессиленного, стирающего испарину со лба. В одной руке он небрежно крутил бокал с какой-то вязкой дрянью, в тусклом свете казавшеюся чёрной. Черты лица его сковал мороз, глаза стали серые, он весь был пропитан льдом. Джастин лежал неподвижно, очень долго, потому что не мог понять, что происходит. А притворяться спящим не было смысла. Эллингтон не двигался, только единственным механическим движением продолжал крутить бокал, но всё остальное тело его застыло. Тело, в котором затаилось движение, игра множества форм, слившихся при этом в единый образ силы. Тело, полное скорби, угрюмого огня, торжественной боли в судорожном сжатии мышц. Вся его поза выражала страдание. Джастин не подавал голоса, глаза его были сухи, их жгло и резало, веки воспалились и отяжелели. Он лежал так под грузом ночи, тьма навалилась на него, и каждая минута была гвоздём в этой крышке. Запах болезни, витающий в воздухе, распространял свой призрачный яд, проникал в ноздри, сея горьковато-сладкий дефект в лёгких, и вот чья-то длань дрогнула, просыпав застоявшуюся отраву, изгоняя, разрешая на миг вздохнуть полной грудью и спросить: — Давно я здесь? Эллингтон впервые за несколько минут, а возможно и часов, подал признаки жизни. Он поднёс бокал к сухим губам, но, так и не притронувшись к нему. Сказал тихо, угрюмо, голосом, который долго молчал и теперь с трудом находил силы: — Не возражаешь? В порядке северного гостеприимства, так сказать. Он коротко отсалютовал и отхлебнул из бокала. Джастина обдало такой морозной волной, что он испуганно сжался и еле слышно произнёс: — Не думал, что у вас принято пить в одиночестве. — Нет, — после секундного колебания ответил тот, не отводя взгляда от золотых отблесков, пляшущих на хрустале. — У нас принято никому ничего не рассказывать, а алкоголь развязывает язык. Потому и не пьют с кем-то. Джастин смотрел на пожелтевшее сухое лицо с заострённым носом, почти не узнавая того статного молодого человека, один взгляд которого заставлял трястись от страха. Перед ним было измученное существо, застывшее на пределе сил, скованное незримой, но неподъёмной цепью. Этот жестокий лицемер и сладострастник с каменным сердцем сейчас был почти что беззащитен. Джастин помнил, как проливал перед ним кровавые слёзы, не тронувшие его свирепой души, и не мог поверить, что перед ним тот самый изувер. Теперь он отчётливо видел, что тот в полной мере прочувствовал возмездие за свои деяния, хотя и не понимал, что так терзает его. Джастин готов был призвать в свидетели свои глаза и уши, так как они его не обманывали, обнажая презренные раны на чужой душе. И совсем не важно, что привело капитана к этому краху, — Джастин ловил себя на том, что это зрелище доставляет ему болезненное удовольствие, которое, как ни странно, заставляло его смущаться. Боль капитана была настолько тяжёлой, что вокруг неё собиралась и застывала в воздухе тень сомнений, волнений и терзаний, погружая сознание Александра в отравленное и жгучее отчаянье. — Я бы предложил, но врач запретил тебе что-то крепче глинтвейна, — сказал он охрипшим, но не совсем ещё пьяным голосом, кивнув на бутылку, стоящую у его ног. Джастин, неуклюже пытаясь перевести внимание, посмотрел на подрагивающий огонёк в лампе. — Это ром. Грог, если точнее, — с коротким смешком добавил Эллингтон, запустив руку в слипшиеся от пота волосы. — Скотское пойло, честно говоря. В самый раз. Джастина не оставляла твёрдая уверенность, что перед ним разворачивается очередное действие спектакля, но на этот раз ему не хотелось играть свою никчёмную роль. Он был раздавлен недугом, выжат усталостью. А ещё он никогда прежде не видел, чтобы у того были грязные волосы. Или одежда. — Глинтвейн? — слабо переспросил он, припомнив вкус, которым поила мать при малейших признаках простуды. — Что со мной? — Лёгочная болезнь. — Насколько это серьёзно? И почему ты так озаботился моим здоровьем, если по твоей же вине я лишился его? — Джастину показалось, будто он расшатывает больной зуб, который терзал его уже много ночей подряд, не отпуская, и теперь оставалось лишь вырвать его вместе с болью, если иначе нельзя. — Почему для тебя это так важно, Эллингтон? Тот лишь качнул головой, признавая, что не в силах дать точный ответ. Но этот простой жест оказался красноречивее любых слов. Александр явно не понимал, почему его это волнует, и, возможно, сам не до конца осознавал всю тяжесть увечий, нанесённых Джастину. До этого момента Эллингтон казался безукоризненно собранным и трезвомыслящим, но теперь, пытаясь одной рукой открыть закупоренную бутылку, он неловко дёрнул вторую, и уронил бокал. Жидкость расползлась по полу вязким коричневым пятном. — Моя вина в промедлении и собственной глупости, — задумчиво отозвался Александр, сжав так и оставшуюся закрытой бутылку; в неровном свете его потемневшие глаза казались пустыми ямами. — Я почти неделю не мог заставить себя отойти от твоей кровати. Слушал твоё дыхание и проклинал себя, если засыпал хоть на несколько минут. А когда уже решил, что потерял тебя, ты вдруг позвал меня по имени. Я знаю, что ты уже можешь подниматься с постели. И знаю, что ты избегаешь меня. Но я надеялся поговорить. Джастину показалось, что его ударили по затылку. Он слушал и не мог поверить, что несгибаемый капитан отступился от своих интересов, нарушил собственный холодный порядок, поступился покоем, послал всех к чёрту — и просто остался здесь. Разве мог он, не знающий настоящего значения добродетели, сидеть в душной комнате наедине с умирающим врагом, которого ещё недавно сам был готов отправить на тот свет? — Как можно лишиться того, кто никогда не принадлежал тебе? — спросил Джастин, внезапно ощутив непреодолимую потребность говорить, всё равно кому, лишь бы прямо, без оглядки, так, чтобы ещё можно было убедить себя, что он всё ещё человек и имеет на это право. Эллингтон вздрогнул и закрыл глаза. На искажённом лице возникла тень, застывшая и нерушимая. Джастин почти с наслаждением упивался этой незнакомой мукой и одновременно с этим, с внезапной и раздражающей ясностью, ненавидел себя за то, что в нём поднимается сострадание. Порыв сесть ближе, просто остаться рядом с человеком, чьё несчастье вырывалось наружу сдавленным, надломленным дыханием, слишком безнадёжным, чтобы быть притворным. — Не принадлежал? — Эллингтон вскочил, покачнувшись, и заговорил, срываясь то в глухоту, то в крик. — Кого ты хочешь обмануть? Меня или себя? Кого, Джастин? Он схватился за голову обеими руками, точно хотел сомкнуть в ней боль и запереть, чтобы не вырвалась наружу. Но слова сами рвались изнутри, как кровь из разорванной артерии. — Я не знал, что найдётся человек, способный сотворить со мной подобное… — голос сорвался. — Но будь ты проклят, отродье! Одним размашистым движением он поддел стоящую на полу бутылку и швырнул через всю комнату. Стекло сошлось с деревянной отделкой стены, разлетевшись с оглушительным звоном по комнате. Джастину померещилось, что у него отнялось тело, и он лишь смог проследить, как расплывчатое пятно уныло стекает на пол. Лицо его пылало, пересохшие губы потрескались от пережитого жара, лихорадка вновь усилилась внутренним кипением. — Ты сумел сломить мой дух, находясь в плену, за решёткой моего форта, среди убийц и предателей, — глухо продолжил Александр, опуская руки. — С той минуты, как я увидел тебя после боя, потом в госпитале, то понял, что должен действовать на опережение, чтобы не допустить этого. Он на секунду умолк, видимым усилием стараясь сдержаться, но слова уже не подчинялись ему. — В тебе был вызов, — выдохнул он едва слышно. — Я узнаю в тебе себя, но только… то, чем я никогда не был и не стану. Ты моложе, крепче, без того излома, который есть у меня. Упрямый. Смелый. Он замолк на секунду, жадно хватая ртом воздух. — Я слишком долго делал вид, что это не так. Что ты — просто случайность. Самообман мне не по силам. Как и тебе. Джастин слушал, затаив дыхание. Сердце спотыкалось, теряя ритм и рассыпаясь на рваные, одиночные удары. Ему почудилось, что все сосуды, питавшие его, разом оборвались; мышца сделала еще несколько судорожных, тщетных рывков, и кровь замерла. Он захлебнулся густым, вязким комом, вставшим в горле. Быстро свесившись с кровати, он сплюнув розоватую слюну в металлическую утку на полу. Хрипы заполнили грудь, и в них ему почудился звук, похожий на рокот неспокойных морских волн где-то в глубине, но он не успел вслушаться. Подняв слезящиеся глаза, он увидел нависшую над собой фигуру капитана. Слабо сжав его запястье, Алекс провёл указательным пальцем по линиям ладони, успокаивая, почти извиняясь. Воцарилась мёртвая тишина. Он растерянно заглянул Джастину в глаза, но тот по-прежнему молчал, не находя в себе сил ни отвести взгляд, ни отвернуться. Эллингтон очень осторожно, как к дикому животному, протянул руку и провёл ладонью по его лицу, стирая испарину. Затем поднялся к жёстким каштановым волосам. В этом движении было что-то почти нежное, слишком личное, чистое. Оно успокаивало, касалось его как признание, замедляя ток крови в висках. Где-то там, в испуганно дрожащей материи, бурлила жизнь, звала и кричала ему, чтоб освободил её, дал ей форму и язык. Тайная жизнь истерзанной души рвалась к нему, била невидимыми, но ощутимыми волнами в кожу. И Александр, касаясь, уловил этот всплеск под своими пальцами. Он не отпускал его, вытягивая наружу всё напряжённое и невыносимо живое, застывшее в ожидании. Джастин молниеносно ощутил, как жар отступает, оставляя после себя слизкий след. На смену ему пришла неловкая мучительная тяга, и он, сглотнув, придвинулся ближе. Слегка запавшие зелёные глаза горели необычайным, неистовым огнём, палящим и пожирающим; перед этим взглядом могли пасть города и содрогнуться правители. Взгляд этот был страстный и жёсткий, сокрушающий и разящий, и всё же именно эта живая сила странным образом удерживала Джастина от нисхождения. Не давала окончательно провалиться обратно в бред. Александр цедил слова медленно, неотрывно глядя ему в лицо: — Я дал обещание и сдержу его. Я не прикоснусь к тебе. Если только ты сам не захочешь этого. Понемногу Джастин переставал понимать смысл слов. Они эхом опадали на дно сознания, и он улавливал только далёкие, расплывчатые отголоски фраз. Разум его сбегал из головы и стекал в туловище, образуя там густую, тяжёлую массу, лишённую ясных очертаний. Он помрачнел, погружаясь в отчаяние, пока желание внутри него крепло и наливалось свинцом. Джастин больше не пытался бежать от этой боли, напротив, он притягивал её к себе, почти обнимал, осознавая, что не в силах противиться ещё одному смертельному недугу. Рассудок и здравый смысл окончательно покидали его, сгорая в этом постыдном, невыносимом желании. Пальцы неосознанно скользнули вверх по напряжённым плечам, и голос сам вырвался из него, произнеся: — Вероятно, я просто безумен. Но пусть будет так. «Не останавливай меня». Эллингтон придвинулся ближе, придавил Джастина к постели весом своего тела, и тот приподнял бёдра, безмолвно прося о продолжении. Александр улыбнулся, устало и горько. — Безумен? Быть может. Он сжал руку Джастина ещё крепче, почти причиняя боль, однако в этой хватке ощущалась вовсе не вражда, а некое странное признание того, что их судьбы теперь сплелись в одну неразрывную нить. — Я люблю в тебе то, чего сам лишён, — прошептал он, едва касаясь губами его уха. — И за это же ненавижу. Он слегка отстранился и замолчал, не разрывая этой неловкой близости. — Я хотел бы убить тебя. Должен был это сделать, — его голос вдруг стал пугающе прямым. — Но всякий раз, глядя тебе в глаза, я понимаю, что если убью — совершу самую непоправимую ошибку. Не убью — и совершу её всё равно. Я жажду тебя, Джастин. Жажду, как выстрел в упор. Джастин хрипло фыркнул и тут же зашёлся в кашле. — Значит, мы связаны, — выдохнул он сквозь хрип, понимая, что один из них служит зеркалом, а другой превратился в неизбежный приговор. Эллингтон накрыл его руку своей и прижал его ладонь к своей груди. Там, в глубине, отчётливо отдавался мерный и тяжёлый стук, подобный ударам кузнечного молота. — Так и есть, — прозвучал едва слышный ответ, — это решение не принадлежит нам, Джастин. — Александр… Его имя сорвалось с губ непроизвольно, и незримая стена между ними пала. Наяву он боялся произнести его имя, но в бреду шептал его беспрестанно, точно мольбу или заклинание. Подобно крику о спасении или проклятье. И Александр пришёл на этот зов. Джастин признавал поражение, а себя настоящим пленником этой странной тяги, этой больной близости, этой силы, которой не мог противостоять. Стоило имени сорваться с губ, как всё стало явным, и Джастин окончательно сдался на его милость. Хризолитовые глаза в свете лампы блестели, как драгоценный камень, как тёмная болотная вода, не имеющая в глубинах своих жизни или надёжно скрывающая её. Каждый раз разные, но одинаково проникающие в самую душу, они видели всю человеческую слабость и желания, оставляя после себя глубокую рану. Они смотрели прямо в сердце. Джастин не выдерживает, дёргает его к себе за плечи и жадно впивается в губы. Он всецело отдаёт себя во власть господствующей над ним страсти, прощается с трезвым рассудком и осмотрительностью. Уже через миг Эллингтон, опомнившись, целует его в ответ. Дыхание сбивается у обоих, смешивается в коротких, рваных вдохах. Джастин чувствует, как безумие овладевает ими, обещая помутнённому разуму забвение и полное безразличие ко всему, кроме, пожалуй, одного. Он вжимает Александра в себя с такой силой, будто хочет врасти в него, пока их губы превращаются в единое пульсирующее месиво. Он почти не чувствует своих онемевших пальцев, потому что всё его сознание сосредоточено на скользком, горячем и наглом движении чужого языка. Он слышит собственное рваное дыхание, которое смешивается с довольным, утробным рычанием капитана, прижимающего его к себе так тесно, что Джастин кожей чувствует каждое биение его сердца. Внизу живота всё скручивается в тугой узел от того, насколько грязным и неправильным кажется этот контакт, полный пугающего, животного вожделения. Алекс отрывается от его губ и ещё раз внимательно всматривается в лицо, опасаясь увидеть ту тень страха, которую сам же и поселил там. В нём мелькают ошеломление и паника, словно этот поцелуй значит для него куда больше, чем для Джастина. Как если бы он из последних сил удерживается на самом краю. Джастин знает, что тот хочет продолжения, и сам готов признать вслух, как желает того же. Но он молчит, снова окунаясь в тишину, пытаясь нащупать в ней хоть один повод остановиться. Они лежат рядом, безмолвно и осторожно, примеряясь друг к другу в шатком, едва обретённом мире, опасливо, но настойчиво стирая границы. В Эллингтоне просыпается, возможно и ненадолго, совесть. Поцелуи и объятия подобны мрачному небу, на которое Джастин возносится и где хотел бы остаться — забыть о неправильности, бесчестии, ненадёжности. Происходящее уже не пугает, а руки перестают трястись, когда Джастин обнаруживает, что Александр способен вести себя как человек. Ему начинает казаться, что они двое детей, без надзора и правил, и никто не мешает им наслаждаться запретным, изучать незнаемое. Он во власти землетрясения, брошенный в самую тёмную, но ласковую бездну. Александр наваливается на него всем своим весом, крепко сжимая талию Джастина одной рукой и не переставая жадно покусывать его губы, пока язык проникает всё глубже. — Это может быть совсем иначе, — низко произносит Александр, прикусывая кожу у него на шее. — Я хочу попробовать… — шепчет Джастин, выдыхая дрожащий стон. Эллингтон опускает ладонь на его полувозбуждённый член, поднимая его полностью в два крепких скольжения. Джастин громко стонет, когда большой палец проходится по чувствительной головке. Эллингтон на секунду отстраняется, достаёт из тумбочки баночку с маслом. — Так всё пройдет гораздо проще, — ловко откупорив крышку, поясняет он. Джастин провожает взглядом его руку и тихо выдыхает: — Я знаю, для чего это. Я бывал с девушками. Капитан отвечает на это быстрой усмешкой, погружает палец в масло и тщательно растирает его. Джастин позволяет ему развести свои колени в стороны, замирая в совершенно бесстыдной позе, тонет в этом мучительном смешении стыда, страха и желания, от которого уже не может отступить. Александр зачерпывает ещё густой жидкости и проводит между его ягодиц, медленно растирая масло по тугому отверстию и слегка надавливая кончиками пальцев. Они оба одновременно выдыхают, когда он осторожно входит внутрь. Джастин до боли стискивает зубы, чувствуя, как Александр медленно заполняет его, проталкивая палец до середины. Капитан терпеливо застывает внутри, покорный и готовый ждать столько, сколько Джастину нужно, чтобы привыкнуть. И вдруг Джастин понимает, что принимает его быстрее, чем ожидал, медленно поднимаясь и опускаясь со сдавленным стоном. Вскоре он уже сам начинает задавать ритм. Необыкновенным образом ему хочется ускорить это, точно зная теперь, что боли не будет. Сердце колотится где-то под самым горлом, но он перестаёт сопротивляться тому, что происходило между ними. Он сам тянется за поцелуем, нежно проводит кончиком языка по контуру губ и вынуждает Александра шире открыть рот, впуская в себя. Нетерпеливо захватывает чужой язык и посасывает его. Он не сразу замечает, что внутри него движется уже второй палец. Джастин судорожно выгибается, охотно подставляясь под эту ласку. Александр двигает ими глубоко и размеренно, размазывая масло по горячим стенкам. — Расслабься, — тихо напоминает Эллингтон. Джастин покорно выдыхает и поднимает ноги повыше, впиваясь зубами в собственную губу. Эллингтон негромко смеётся прямо ему в шею, после чего спускается ниже. Горячие поцелуи обжигают грудь, язык проходится по чувствительной коже, терзая живот и бока. Джастин слепо запрокидывает голову, пока Алекс вбивает его в постель короткими движениями руки. Он не вынимает пальцы, входит долгими, уверенными толчками, двигаясь в одном ритме с его телом. Он сгибает их, задевая особенно чувствительный узелок внутри, от которого у Джастина вырывается хрип, а мир буквально рассыпается на куски. — Чёрт… — сорванно стонет он. Эллингтон довольно улыбается. — Вот так, — шепчет капитан, поглаживая его бедро. — Не сдерживай себя, Джастин. На этот раз он повторяет движение увереннее. Пространство заполняется запахом потных тел и влажными звуками хлюпанья масла. Джастин извивается всем телом от нетерпения, насаживаясь глубже, его бёдра дрожат от перенапряжения. Эллингтон давит всё сильнее, методично расширяет его и выбивает из горла хриплые, ломаные стоны. Каждое движение пальцев становится всё жёстче, они разводят плоть в стороны, уже без всякой боли. Джастин впивается ногтями в плечи Алекса, пока тот ворочает ими внутри него, не давая ни секунды на передышку. — Уже гораздо мягче… — низко проговаривает он, снова наклоняясь и ещё раз проводя языком по его шее. Через какое-то время Эллингтон слегка отстраняется, глядя на блестящее, мокрое и слегка приоткрывшееся отверстие. Он проводит по нему большим пальцем, слегка надавливая, увлечённо глядя, как пальцы свободно уходят по самые костяшки. Когда отверстие становится достаточно податливым, Эллингтон обильно смазывает свой член и приставляет головку к его анусу. Джастин ощущает её влажную тяжесть и окончательно выныривает из обволакивающего горячего тумана. Алекс начинает медленно, но уверенно давить. Головка растягивает кольцо и постепенно погружается. Джастин резко выдыхает и цепенеет, когда член входит глубже. Эллингтон не торопится. Он входит короткими, контролируемыми толчками, каждый раз заходя чуть дальше. Его член плотно заполняет Джастина изнутри, каждый толчок сопровождается влажным, скользким звуком. Когда он наконец входит почти полностью, то замирает на мгновение, давая привыкнуть к распирающему ощущению. — Дыши, — тихо говорит Эллингтон, проводя ладонью по щеке Джастина. — Сейчас будет легче. Время замедляется, остаются только оголённые эмоции. Джастин выгибается дугой и захлебывается вдохом. Ноющая сладкая боль в паху перекрывается новой резкой волной удовольствия. В горле рождается громкий, надрывный стон, когда он чувствует всю тяжесть и напор капитана внутри себя. Он судорожно скребёт простыни, сломанные пальцы отзываются острой болью под бинтами, но он не поддаётся ей. Эллингтон отрывисто дышит, готовый сорваться, услаждая собственное желание, но его самоконтроль не знает колебаний. Он сжимает его бёдра так, что на коже остаются белые следы, но не позволяет себе лишнего движения. Джастин чувствует, как давит внутри член, однако боль притупляется настолько, что становится почти незаметной, и он делает несколько несмелых толчков бёдрами навстречу. Эллингтон понимает его просьбу и, уже не сдерживая себя, входит на всю длину. Он берёт его неожиданно нежно, осторожно, боясь навредить. Джастин беспомощно цепляется за скользкие от пота плечи, выгибается под ним, нетерпеливо обнимает ногами за талию, прижимая к себе сильнее. Ничего не соображая, он раскачивается, как в бреду или под гипнозом. Он слышит влажные, тяжёлые удары плоти о плоть, чувствует, как липкий пот течёт по спинам, смешиваясь с остатками масла. Он задыхается и тихо хрипит, пока Александр нежно прикусывает шею, касаясь кончиком языка горячей кожи над бьющейся жилкой, а свободной рукой обхватывает и ласкает его яички в том же темпе. И тогда, лишённый всех прежних ощущений, Джастин познаёт то, что лежит за пределами осознанного. Его тело поднимается в неведомые чертоги, разнося эхо стонов и вскриков под куполом реальности. Александр толкается глубже, нагло, вышибая из Джастина остатки самообладания. Джастин снова двигается навстречу твёрдой горячей плоти, не замечая, как в этом полубреду, в жаркой томительной истоме сам срывается, подчиняясь безумию момента, быстрее насаживаясь на член, и с протяжным криком достигает разрядки. Эллингтон приникает губами к виску, тяжело дыша в его влажные волосы, ещё несколько раз толкается в расслабленное тело, а потом замирает и остается в нём несколько пронзительно долгих минут. Капля пота стекает по щеке, и Александр легко слизывает её, чем окончательно смущает Джастина, до которого, словно сквозь призму толстых очков, доходят расплывчатые силуэты настоящего мира. Алекс задувает лампу и залезает в постель. Простыни тёплые и мокрые от пота, но его это ничуть не волнует. Они лежат в предрассветной темноте молча, слушая дыхание друг друга. Ветер налетал из-за тысячи миль, бился о старые стены, дребезжал в стёклах, и что-то большое свивалось, скручивалось внутри Джастина. От этого кровь начинала стучать в черепе так гулко, будто его голова была пещерой, тёмной и огромной, как мрак за окном. Первый луч солнца скользнул по стене, рассеивая тени. Джастин ловил его сонным взглядом, наблюдая, как он ложится на светлые пряди Александра, растворяясь в них. Он не знал названия тому, что росло у него внутри. А может быть, этому и не было названия.