Две войны

I give you more I breathe your breath I can't exist on what is left Electric eyes My heart won't bleed I won't survive Atrophy All the same There's only so much space And I'm to blame I am beneath your grace All the same I release you as I should But all the same My heart wants blood Spiritual Machines «My Heart Wants Blood» Джастин был похож на лунатика, очнувшегося на самом краю скалы. Часы пробили одиннадцать. Он чувствовал странную, почти ненастоящую бодрость, хоть болезнь и держалась жжением в горле, металлическим привкусом во рту; жар отступил, ломота в теле притихла. Повернувшись на бок, он увидел Александра, лежащего всё там же, на смятых одеялах, неподвижного, словно высеченного из бледного камня. Руки его были сложены на груди, лицо бескровное, спокойное, будто он не спал, а пребывал в каком-то собственном застывшем покое. Воспоминания минувшей ночи всплыли в голове, и то, что ещё недавно казалось ему мерзким и низким, обернулось внезапным, почти жадным любопытством. Джастин ухватился за эти ощущения — полные, разогретые острым сознанием собственной порочности, слабости и безрассудства. В них было и неистовая жуть, и какая-то духовная нагота, странным образом возвращавшие его к жизни. Чувство это было такое терпкое, на грани дозволенного, и принадлежало к тем редким состояниям, которые в человеке непостижимо совмещают непристойность и мужество. Трудно было противостоять напору этого распутника. Он был опасен редким сочетанием острого ума, искусства обольщения и грубой физической силы, за которыми крылся извращённый до предела нрав. Александр завораживал, обезоруживал, превращал здравый смысл в лихорадочную, фантасмагорическую потребность, от которой негде было укрыться. Он долго всматривался в спящего, впервые по-настоящему задаваясь вопросом: кто же этот капитан Александр Эллингтон? Для своих «Железный молот Потомака», тяжёлая рука армии Севера, страж столицы; для врагов — одно лишь имя, от которого бледнели, услышав рокот его батарей, предвестие скорой расправы. И всё же под этой броней явственно проступал человек образованный и светский, повидавший мир, самовлюблённый и ненасытный в своей жажде жизненных благ. Это бросилось бы в глаза любому; Джастин лишь подтвердил для себя очевидное. Лёжа в полутьме, он казался почти безобидным, тяжесть его репутации растворялась в ровном, глубоком дыхании. Но стоило присмотреться, и становилось ясно, что это тело не знало покоя. Даже во сне Эллингтон был собран, будто и здесь держал строй; пальцы едва заметно подрагивали, словно сжимали эфемерную саблю, а на виске играла тонкая жилка — печать вечного напряжения и груза решений, принятых без права на ошибку. Под этим форменным, почти монолитным мужеством Джастин видел настоящую усталость, сам не понимая, почему она его настораживает. Может быть, потому что усталость такого рода делает человека опаснее. Джастин вдруг подумал, что знает таких людей. Они не пьют, чтобы забыться, как делал он сам, а пьют, чтобы грохот орудий внутри хоть на минуту стих. В Эллингтоне была скрытая пустота, и, возможно, именно поэтому он так яростно держался своего образа. Его уверенность не имела ничего общего с заносчивостью — это была зрелая сила, вымуштрованная годами. Эллингтон ни на секунду не сомневался в собственной правоте, и это не раздражало, а буквально подавляло. Он двигался по миру как человек, который уже выбрал сторону, уже заплатил за неё цену, и теперь не собирался объясняться ни с судьёй, ни с Богом, ни с простым солдатом. Являясь эгоистом по необходимости, Эллингтон не стремился приобретать добродетели, которые должны нравиться другим, что очевидно вытекало из его поведения; такой, как Александр, вряд ли бы пошёл у кого-то на поводу. Джастину стало казаться, что стоит пошатнуть эту конструкцию — и капитан рухнет, обнажив совсем другого человека: менее железного, менее отстранённого, более человеческого. Но что скрывается под этим слоем дисциплины и эгоизма оставалось для него поистине великой загадкой. И именно это не давало ему покоя. Джастин не знал, сколько времени всматривался в его лицо, только вдруг с удивлением ощутил, что правильные черты северянина были не просто привлекательны, а по-своему превосходны. Но красота его была для Джастина чуждой, дикой и холодной, едва уловимой, с чем-то пагубным в самой своей сути. Она резала глаза, как расплавленное на коже солнце. Никогда в таком свете он не смотрел на мужчину, никогда не чувствовал, как встаёт член при виде крепких мускулов, жёстких волос и удушливого запаха пота; даже его вкус, такой обжигающе тяжёлый, заставлял кровь волнами опускаться в пах. Алекс уже успел проснуться. Голова его оставалась неподвижной, но зелёные глаза повернулись в сторону Джастина, так туго и медленно, что он почти удивился, почему не слышит скрипа в глазницах. Джастину стало не по себе, будто что-то, до конца не человеческое, размыкало на него свой взгляд. — Доброе утро, — тихо выдавил Джастин, не найдя ничего более подходящего. Алекс осторожно приоткрыл рот, оттуда высунулся кончик языка и медленно пополз по сухим губам, оставляя влажный след. Затем он слабо улыбнулся, точно пробуя, не лопнет ли кожа на лице. И поскольку она не лопнула, хрипло прошептал: — Кажется, я вчера напился, да? — его взгляд был вопрошающий и очень усталый, под глазами залегли серые тени. — Судя по твоим словам, ты не вчера, а уже неделю вдребезги. — Будь оно всё проклято. Александр повернулся на мягких перинах, обнял подушку и прижался щекой, готовясь снова заснуть, но вдруг вздохнул и резко выпрямился, распахнув сонные глаза. — Прости, Джастин, — проговорил он быстрым, чуть дрожащим голосом, стараясь скрыть растерянность и стыд. — Должно быть, я снова дал волю эмоциям. Джастин слышал его тяжёлое дыхание, видел пугающую искренность. В каждом вдохе сквозила честная, почти обезоруживающая уязвимость, которой он никак не ожидал встретить в этом человеке. Он порывался заговорить, но вместо слов утешения с губ сорвалось нечто совсем иное: — Почему ты делаешь это с мужчинами? Джастин не знал точно, почему внезапно его одолело такое любопытство. Отчасти оно родилось из серой вереницы бесконечных и страшных дней, лишённых иных впечатлений; хотя основной причиной наверняка стала уверенность, что он имеет полное право на этот вопрос. Алекс дотронулся до его плеча, едва касаясь кожи. Джастин медленно перехватил его руку и отстранил её, но так и не выпустил из своей хватки. — Я знаю, что ты уже давно развлекаешься со своими пленниками таким образом, — продолжил он. — Неужели в Вашингтоне не найдётся той, которая удовлетворила бы тебя? — Нет женщин развратнее тех, что бывают в моей постели. Часто я забавляюсь с несколькими сразу, — Алекс улыбнулся одними губами, натянуто, словно сдерживая резкий ответ. — Среди тех, кто вращается в этом кругу, нет сутенёра, не мечтающего мне услужить, и ни одного из их мальчиков, кто посмел бы отказать. Но суть не в этом. Я ищу равного себе, способного воплотить эту гармонию силы и сопротивления. Поэтому я и предпочитаю мужчин — они дают мне то, что необходимо. — Необходимо? — переспросил Джастин, сбившись на миг от собственной смелости. — Нужда ломать чужую силу? Чтобы убедиться, что твой хребет прямее? Александр чуть склонил голову, и улыбка его стала резче, блеснув как острие ножа. — Женщины слишком совершенны в своём умении приспосабливаться, их игра тонка и искусна. Мужчина же сопротивляется грубо, без всякого изящества. Он будет держать удар с ослиным упрямством, но всё равно сломается. — Тебя это устраивает? — А тебя разве нет? — Александр приподнялся, придвинувшись чуть ближе. — Каждый из нас жаждет испытать собственное разрушение. Даже самый сильный и гордый. Все так уверены, что властвуют над собой, а на деле хотят, чтобы их низвергли. Я просто подталкиваю. — Значит, твоя необходимость — просто удовольствие видеть чью-то слабость? Не слишком ли непрочно твоё основание, если оно держится лишь на чужом поражении? — Джастин, будто невзначай, слегка сжал его запястье. — Хрупко всё, — коротко кивнул Александр. — В этом и весь азарт, нащупать, где треснет. И мало кто признает вслух, что уже разваливается. Тишина повисла между ними. Эллингтон явно был недоволен поворотом разговора. Он высвободил руку из его пальцев и резко притянул его к себе, впившись в губы поцелуем, ладонями скользнув по безволосой, исчерченной шрамами груди. Сдерживаемое желание смело остатки рассуждений, и Джастин, не успев осознать, что делает, обнял гибкую талию Александра в ответ. Он почувствовал, как тяжелеет тело, как быстро приливает кровь; вспышка удовольствия ударила мгновенно, как молния, и растянулась внутри. Он вздрогнул, качнулся, словно от слабости, и легко, почти ласково скользнул ладонями по его бёдрам, задержавшись на тягостно затвердевшей его части. В глубоких изумрудных глазах светилась мальчишеская шаловливость. Его прикосновения пробудили в Джастине ту же искру — она вспыхнула во взгляде и дрогнула в ответ под рукой. Джастин сильнее обхватил его член, и тот невольно прогнулся в спине, отвечая движению. Раздался тихий шёпот, на грани слышимости: — Всё, что я говорил тебе минувшей ночью, — правда. Калверли в ленивой истоме откинулся на подушки и потянул его за собой, положив руки на спину. — Я это знаю. Но как я могу верить, если всё ещё дрожу от страха, что завтра, быть может, тебе наскучу, и ты отдашь меня своим псам, — при этих словах вся гордость его существа встала на дыбы. — Если это произойдёт, то лучше застрели меня, чем подвергни очередному позору. — Этого не случится. Между ними разыгрывалась мучительная драма — клубок из судорожной страсти, ненависти и жажды обладания, — такая сложная, жестокая, что даже мука становилась в ней наслаждением, а наслаждение превращалось в агонию. Алекс ласкал вибрирующую от жара кожу неисчислимым количеством поцелуев, лёгких и влажных. Ещё через секунду Джастин почувствовал прикосновение острых зубов к своим соскам, затвердевшим, как два маленьких кусочка мрамора. Зубы сменил язык, лизнувший бережно, словно извиняясь за причинённое. Джастина выгнуло над постелью, от ощущений столь контрастных и новых, как будто бы кто-то пролил целебный бальзам на разверстые раны его души, и боль отступила, сметённая натиском чувственного удовольствия. Джастин прижал пальцем истекающую смазкой головку, и стал водить по всей длине ладонью вверх-вниз, с упоительным томлением наблюдая за страстными откликами наполненного огнём тела. Движения его были неритмичны, отрывисты, но сильны и настойчивы, влажный гладкий член протяжно вздрагивал у него в руке, наполняясь тягучим наслаждением. Джастин оголил головку, осторожно оттянув крайнюю плоть вниз, подушечкой большого пальца потёр уздечку, сжал указательным и большим в плотное кольцо у основания. В этот миг нетерпеливый, мучительно-сладострастный стон сорвался с губ Александра. Джастин почувствовал, как тот содрогается, всем телом подавшись назад, и его страсть жарким толчком выплеснулась Джастину на ладонь. Эллингтон жадно хватал ртом воздух, и его горячее дыхание обжигало пах Джастина, отзываясь внутри томительной волной. Джастин потянулся к себе и всего в несколько резких движений достиг предела. Короткий вскрик, и он излился, отдавшись во власть сладкой судороги, до боли сводящей икры. Алекс склонился и коснулся его раскрытых губ поцелуем. Заметив, как по напряжённому горлу Джастина прошёл глубокий вздох, он лениво запустил пальцы в его каштановые волосы, рассыпавшиеся по подушке. Джастин лежал неподвижно, закрыв лицо руками и почти утопая в перине; казалось, он впал в такое глубокое беспамятство, что ни один звук, ни одно движение не способны были вывести его из этого ступора. Эллингтон ещё несколько минут выплывал из волны эйфории, а затем медленно поднялся и набросил на плечи кашемировый халат. Его лицо было ясным и неприлично безмятежным; на губах застыла лёгкая улыбка, а взгляд то и дело возвращался к Джастину. Тот приподнялся на локтях, не зная, куда деть глаза, и уставился на смятые простыни. В этот момент он чувствовал себя преступником, пойманным с поличным. — Ты всегда получаешь то, чего хочешь, да? — поинтересовался Джастин глухим голосом. Эллингтон повернулся со змеиным проворством, но не ответил. В дверь дважды постучали, из коридора раздались громкие возгласы. — Да, сержант. В чём проблема? — раздражённо вздохнул Эллингтон и потуже завязал широкий пояс. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался взъерошенный темноволосый человек средних лет, одетый в потёртую куртку, с надвинутой на брови шляпой; он явно был чем-то озабочен, но при этом решительно настроен. — Сэр, капитан! Я пытался сказать доктору Тиммонзу, что вы не принимаете, но он не стал слушать, — вслед за ним в комнату вбежал невысокого роста юноша, склонив и без того сгорбленную спину в учтивом поклоне. — Спасибо, сержант, — потемневшие зелёные глаза недовольно впились в Тиммонза, но на лице заиграла мерзкая усмешка. — Будьте любезны оставить нас. И распорядитесь насчёт завтрака. Сержант три раза мигнул и, кинув короткий неопределённый взгляд на Джастина, высоко натянувшего одеяло, с достоинством вышел за дверь. — Скажите, пожалуйста! — хмуро посмотрел на него Тиммонз, швырнув шляпу на стол. — Это что вообще значит? Он мой пациент, и если я прописываю ему постельный режим, значит, так оно и будет. Я здесь врач, всё-таки, — Тиммонз брезгливо окинул комнату, пребывающую в состоянии крайнего беспорядка и снова повернулся к Джастину, который уже до подбородка натянул одеяло, прикрывая наготу. — Отлично повеселились? А мне теперь заново его воскрешать. — Твой последний пациент, если мне не изменяет память, оказался на том свете раньше, чем успел прилечь. Ты полевой хирург — так иди и работай, — невозмутимо отозвался Алекс. Эти слова ощутимо ударили по Тиммонзу. Он вдруг осунулся и побледнел, словно разом окаменев; в глубоком молчании он опустился в кресло и закинул ногу на ногу. Алекс прошёл мимо него. Он раскурил трубку, и с каждым вдохом его недавнее раздражение таяло в сизом табачном дыму. Черты его хищного лица окончательно окаменели. Джастин уже изучил эту излюбленную повадку капитана. Эллингтон был превосходным актёром и виртуозно владел собой. Он умел казаться спокойным, даже когда в его душе бушевало море ярости. Приходилось расшифровывать его слова, так как ни по лицу, ни по глазам, ни по его надменной манере держаться Джастин не мог понять абсолютно ничего. Такая бездонная пустота после столь бурных эмоций внушала страх. Он был непредсказуем, а Джастин всегда опасался подобных людей. — Я всегда довожу дело до конца, Александр. Джастин почувствовал неловкое оцепенение, какое охватывает человека от осознания, что он подслушивает разговор старых приятелей, темы которого не предназначены для посторонних. — Последнее дело довёл до конца я, уладив вопрос с лицензией, — тем временем продолжал злорадствовать Эллингтон, пуская круги дыма. — Я плачу ещё сто долларов, и ты заканчиваешь сюда шастать. Джастин перевёл взгляд на Тиммонза, который, по-видимому, подсчитывал что-то в уме, хмуря брови и раскачивая ногой. — Ради Бога, Эдгар! — нетерпеливо начал Алекс. — Работа твоей логики становится похожа на бессмысленные усилия негра, решившего поджарить медузу! Что за абсурд? Это хорошие деньги. — Но я ещё не закончил, — пробормотал он, окончательно смешавшись. — Нужны ещё обследования. Чем чаще, тем лучше, чтобы понимать, как оно действует. А через две недели необходим повторный осмотр. Гортань, лёгкие… Есть риск отёка и скрытых воспалительных процессов в… — Двести, — прервал его Эллингтон. — Поверх того, что ты уже получил. Твоя месячная зарплата, Тиммонз. И кое-что ещё… Весь нужный для исследований материал теперь в твоём распоряжении. Пользуйся. Решайся. — Мальчик ещё болен, — Тиммонз вздрогнул, поднялся со стула, тронул бритый подбородок, но голос его уже лишился прежней уверенности. — Если прекратить лечение, болезнь, возможно, вернётся, но в обострённом виде. И тогда даже господь бог его не спасёт. — А кто сказал о прекращении лечения? — удивился Алекс. — Нет, приятель. Твоё «волшебное» лекарство я приберегу. А ты будешь приходить раз в неделю и проверять его состояние. Но теперь твоя основная задача — госпиталь. Там ты волен делать что пожелаешь. Я не позволю проводить твою практическую работу на этом парне. Одного раза вполне достаточно. Джастину казалось странным, что он так и не может уловить суть разговора. Предметом явно был он сам, но между словами всё время ускользало что-то важное. Чем его лечили и чем он был этому обязан, оставалось неясным. Джастин всматривался в Тиммонза, припоминая, что уже видел его в первые дни в госпитале. Эдгар Тиммонз не обладал такой внушительной статью, как капитан Эллингтон; он не был презентабелен и походил скорее на выходца из простой семьи. Однако в его облике угадывалась невероятная выносливость — та самая, что отличает либо безумцев, либо идиотов. Казалось, что таким звонким и взрывным голосом может действительно говорить лишь фанатик, полностью отданный своей работе. Джастин понимал, что за душой этого человека прячется что-то ещё. Одно он мог сказать наверняка, что Эдгар, при всей своей причудливости, был пугающе любопытной натурой. — Верно, ты совсем тронулся, Александр, — задумчиво прищурился Тиммонз, недовольно сложа руки. — Я не для того вытаскивал его из могилы столько времени, чтобы ты так легко пустил всё на самотёк. Не будь глупцом! Ему требуется профессиональная помощь. — Послушай меня, профессионал хренов, — Эллингтон зло ухмыльнулся, изменив своему спокойствию, и с силой опустил ладонь на стол. Джастин вздрогнул от громкого хлопка, а Эдгар в испуге вскочил с кресла. — Я был бы большим глупцом, если бы подпустил тебя к мальчишке ещё на день. Ты сделал всё, что от тебя требовалось, теперь проваливай. Больше никаких экспериментов. Лицо его казалось ужасным, такое выражение ненависти и муки отразилось на нём, что Джастин невольно поднялся с кровати и, обернув бёдра тонким одеялом, нерешительно приблизился к столу, у которого они спорили. Тиммонз схватил шляпу и кинулся вон из комнаты, так ничего и не ответив. — Что сейчас произошло? — недоумённо спросил он, неуверенно положив руку на плечо Алекса. Джастина терзали смутные догадки и сомнения, что он теперь часть чего-то большого, и, сам того не понимая, стал темой раздора. — Позже, — отрывисто бросил Эллингтон, направляясь в уборную. — Я уезжаю в город. Позавтракай и отдыхай. Буду поздно.

***

Едва веки смыкались, Джастина настигал страх. Видеть умерших друзей было невыносимо, но каждый раз убегать от них было почти непосильной задачей. Он клялся себе игнорировать их, вытравить эти образы из головы, но кошмары возвращались, вновь просачиваясь в разум. Среди мертвецов стоял Стив, добрый старина Стив Карлсон, когда-то служивший в солнечной Флориде. Теперь и он был лишь призраком. Джастин лёг лицом в подушку. Предчувствия редко его обманывали. Слёзы медленно падали в грудь, в глубину тёмного, бездонного и холодного озера. Упав, они колыхали воду и тонули, а волны приливали и отходили; там, в темноте, гулко и тревожно тонуло под холодными волнами сердце. Вся прошедшая жизнь, восемнадцать недолгих лет, казалась наполненной мимолётными событиями, взглядами, отрывками музыки, улыбками, прикосновениями, выпивкой — каждое из них проходило так стремительно, что не оставляло в сознании ни малейшего ощущения протяжённости времени. Даже суммарно эти насыщенные моменты не могли сравниться с той болью утраты, которая протянулась через сознание и перечеркнула, напрочь, будто одним метким выстрелом, снесла голову всем иным воспоминаниям. Боль потери, как большой чёрный котёл, заполонила тело, душу и погрузила в это пузырящееся кипение его чувства. Джастину казалось, что густая смоляная тьма льётся ему в глаза, в ноздри, и нет воздуха для дыхания, нет неба над головой. Он пришёл в себя, испытывая сожаление и ужас, подумав, что возможно и Кристофер лежит в чужой земле, погребённый под сотнями других, или совершенно один. А где-то там, среди гнилых болот, та же участь, вероятно, постигла и Джеффри. Он представлял земли собственной души, обозначенные на карте белыми пятнами, и они смутно напоминали ему Луизиану. Он всеми силами заставил себя перенестись к брату и посмотреть на него. Мысленно он блуждал по бескрайней глади Миссисипи, по пепельно-синим склонам безветренных гор и замирал под раскидистыми ивами, что печально склоняли над водой свои сияющие изумрудом кроны. Луизиана вставала перед глазами всё отчётливее — такая, какой она была до войны: яркая, кипящая разнообразием жизни, а не выжженная пустошь, в которую она превратилась теперь. С горьким удивлением он осознавал, что никогда прежде не любил эту землю, но теперь отдал бы многое, лишь бы уберечь её от разрушения. Ему казалось, что Джеффри жив. Он был бойцом и никогда бы не сдался, попав в рабство. Никогда бы добровольно не лёг под врага, не нарушил бы своё слово, данное на присяге, — его брат был жив, потому что мог бороться до конца. У Джастина слипались глаза, но он настолько сильно опасался увидеть у смертельной ямы Криса и Джеффа, что отгонял от себя сон и проклинал провидение за ниспосланные ему ужасные картины. — Лейтенант? Джастин не заметил, как отворилась дверь. Услышав голос, он поднял покрасневшие глаза и с удивлением встретил вошедшего. — Рад, что ты в порядке! Хвала всем богам, я уж думал, ты не выкарабкаешься, и мы не свидимся больше, — радостно воскликнул Дерек Маррей, но, вдруг стушевавшись, затравленно оглянулся, точно ожидая, что из коридора появится Эллингтон и всыплет ему за вторжение. — Старина, тебя невозможно убить, — добавил он. Джастин лежал на животе, почти без сил, скомкав одеяло. Слёзы не вытирая, он с усилием выдавил угрюмую улыбку, приглашая войти. Пока Алекса не было, он мог позволить себе хоть это. — Оказалось, что всё не настолько страшно. Болезнь отступает, — промолвил Джастин. — Ваш эскулап даёт мне какой-то новый препарат. Лекарство от всех болезней, не иначе. Маррей тихо прикрыл дверь и бесшумно прошёл по комнате, довольно усевшись в капитанское кресло. Джастин перевернулся, подогнул колени и, обхватив подушку, приподнялся, опершись о спинку кровати. На его широком лбу от напряжения вздулась жила. Он провёл по нему ладонью, кожей ощущая жар, исходящий от собственных рук. — Скажи, Дерек, что произошло во Флориде? — спросил он, внутренне содрогаясь от ожидания. — Э-э… ты видел газету за понедельник? Когда это? — изумлённо протянул тот, уверенный, что Джастин, стараниями капитана, отрезан от любых новостей. Его спокойное, добродушное лицо вдруг посерело и осунулось, будто эта тема оказалась для него непосильно тяжёлой. — Нет, не видел, — резко отозвался Джастин, теряя терпение. — Отвечай. Почувствовав витавшую в воздухе тревогу, Маррей нервно повёл плечами, не зная, с чего начать. Но под прямым, тяжёлым взглядом Джастина он не выдержал и заговорил: — Федеральное правительство ещё год назад положило глаз на Флориду, — начал он неспешно. — Им нужен был не столько захват, сколько возможность перекрыть лазейки. — Контрабандисты таскали через них всё подряд: туда — хлопок, назад — британское оружие и порох… Сам понимаешь. Месяц назад вошли войска, и этой лавочке пришёл конец. Каперов вытеснили. Теперь их посудины болтаются у берегов Старого Света, а Флорида осталась без моря. Побережье прочёсывают и день и ночь. Джастин смотрел на него и с неожиданным холодком отмечал, что будто в зеркало глядит. Та же сдержанная жёсткость, та же усталость под кожей. Он видел, как трудно тому говорить. — Неужели вы осмелились выгнать частные суда, действующие под защитой короны? — В Лондоне уже дали понять Вашингтону, что нейтральные суда не станут вечно терпеть досмотры, — Маррей почесал подбородок и скривился, словно от зубной боли. — Если блокада ещё сильнее придавит торговлю, это поднимет такой шум, что с британцами хлопот не оберёшься. Через несколько недель гавань всё равно откроют, только к тому времени во Флориде уже не останется ни рейдеров, ни тех, кто их покрывал. Зато Британия хотя бы не получит повода влезть в войну. — Значит, — наконец выдавил Джастин, — снабжение через побережье теперь закрыто. Что-то ещё было? — На днях была серьёзная стычка, — подумав, сказал Дерек. — Обстреляли ваши солеварни в заливе Чоктохатчи, разрушили склады и укрепления, пытаясь подорвать снабжение. Людям там пришлось несладко. Его будто пронзило молнией. Не существовало ни Европы, ни дальних берегов, только их маленький, выжженный, воюющий клочок земли, где всё рушится и горит. Это чувство потерянности было почти звериным. Одно дело — мчаться на Гоаре в самом пекле битвы, видеть всё своими глазами, пускать под откос северянские поезда, самому пересчитывать трофейные патроны и щеголять на плацу в живописно простреленном мундире. И совсем другое — томиться в чужом, чёрном, насквозь лживом мире, где человеческая жизнь не стоит и медного гроша. Здесь он чувствовал себя ихтиозавром, выброшенным на берег, вроде того, что в начале века обнаружила юная натуралистка. Джастину было страшно даже представить, сколько событий пронеслось мимо, и сколько ещё пройдёт, пока он взаперти, в этой комнате. — Ты много знаешь об этом, — задумчиво протянул Джастин, наблюдая за его реакцией. — Очевидно интересуешься новостями. Дерек поджал губы, слишком увлечённо рассматривая комнату. — Ты из Флориды? — внезапно спросил он, снова пытаясь поймать его мутный, ускользающий взгляд. — Моя мать оттуда, — с мрачным недовольством ответил Дерек, упорно избегая смотреть на него. То ли чтобы отбить у Джастина желание задавать столь личные вопросы, то ли потому, что чужие дела знать ему не полагалось. — Ты жил там до войны? — Жил. Отец забрал меня, когда мне стукнуло десять. Больше я с ней не виделся, — его глаза на миг расширились, точно от испуга. Но Джастин тут же понял, что это был не страх, а воспоминание — ослепительно яркое, рвущееся наружу, как случайный солнечный луч. Вдруг Дерек резко встряхнул головой, странный, не рассчитанный на реакцию жест, и преобразился. Казалось, всё, что происходило до сих пор, было лишь продуманной шуткой, выстроенной и исполненной с педантичной точностью. Джастин снова потерял ориентацию, не сразу поняв, что случилось. Это была не мужественная попытка скрыть горе, а откровенная, грубая насмешка над самим собой. — Зачем, спрашивается, лезешь мне в душу? — едко усмехнулся Дерек. — Это не твоё дело. — Ты не обязан был отвечать, — самым безразличным тоном произнёс Джастин, стараясь скрыть недоумение. — А ты не обязан был спрашивать меня об этом, — Маррей сидел на хозяйском месте, подперев пальцем висок, на губах играла наглая ухмылка. — Доволен теперь? — Ты пришёл, чтобы поговорить на душещипательные темы, или чтобы оскорбить меня? Учти, больше, чем есть, уже не удастся, — Джастин потемнел от бешенства и выругался, не забыв упомянуть несколько раз имя Эллингтона. — Ты сам виноват в этом, — несколько озабоченно проговорил Дерек, и, будто опасаясь не справиться с волнением, произнёс нарочито медленно: — Ты ему поддался. — Не ты ли притащил меня к своему капитану, когда я, при всём желании, скорее бы сдох, чем вернулся сюда? — Джастин передёрнул плечами и отвернулся. Впервые в жизни он осознанно захотел жалости к себе. На миг представил, что когда-нибудь, ещё не скоро, он подойдёт к брату; дыхание перехватит, он укажет рукой на далёкие северные леса и шепнёт: «Это уже закончилось. Я выстоял». — Я выполнял приказ, — тихо ответил тот. — Это мой долг. Как твой долг не сдаваться. — Он приказал привести меня к нему? — на щеках Джастина выступили пятна, глаза высохли, и он зло скрипнул зубами. — Это был приказ доктора, — покачал головой Дерек. — Он решил, что Эллингтон должен увидеть, в каком ты состоянии, и дать разрешение на умерщвление. Без его ведома такие дела с ценными пленниками не проворачивают, сам понимаешь. Капитан же… устроил погром в лагере. Поверь, эту адскую неделю тебе ещё припомнят соотечественники. Ох, как они от него настрадались. Он напился так, что не явился на внеплановое собрание в штабе. Маррей медленно поднялся с хозяйского кресла, всплеснул руками и сложил их на груди, будто пытаясь удержать что‑то внутри, не позволяя себе лишнего. — У него какие-то проблемы в Вашингтоне? — с торжествующим, яростным и изнемогающим интересом, с отчаянно бьющимся сердцем спросил Джастин, подавшись вперёд, но не находя в себе сил подняться с кровати, точно высушенная мумия, запертая в гробнице. — Откуда мне знать? — напряжённо отозвался Дерек, проведя рукой по влажной шее. — Солдаты переговаривались пару дней назад… сплетни, знаешь ли. Кто там разберёт, где правда, а где вымысел? — Ты не должен мне этого рассказывать. Мы же враги. — Во мне половина Юга. Иногда этого хватает, чтобы сделать шаг не туда, куда велит устав. — Слушай… Дерек, — осторожно начал он. — Раз уж ты заговорил о помощи: скажи, можно ли отправить письмо на южное направление? И что для этого требуется? Джастин больше не мог пребывать в неведении. Он чувствовал позыв действовать, чтобы утомить это острое, как зубная боль, отвращение к себе. — Ты издеваешься? — неловко воскликнул Маррей, подходя ближе к кровати. — Все письма просматривают под лупой на предмет чего-нибудь компрометирующего. Отправляют с трёх пунктов, вперемежку, чтобы нельзя было вычислить, где важные депеши, а где солдатская писанина, идущая в город. На станции их снова сортируют и только потом отправляют к адресатам. Это тянется неделями. Ответ приходит через месяцы. У нас тут всё шатко… хотя, казалось бы, образцовый форт. Лучший «лагерь смерти» на всём Севере. Он замолчал, позволяя Джастину переварить услышанное, потом покачал головой, добавив: — То, что ты хочешь, просто невозможно. Письмо даже не получится вывести из гарнизона. Слуги доносят о каждом шаге коменданту, а я, даже при всём желании, не смогу выбраться в Вашингтон в ближайшее время. — Уверен? — сдержав спазм в горле, ещё раз сдавленно уточнил Джастин. — В каком смысле? — Мы ведь расширяем ветку к западу от штаба, через Булл-Ран, к вирджинским укреплениям. Там, совсем рядом, есть узловая станция, через которую идут составы к форпостам. Как часто там ходят поезда? — По той дороге зимой почти не ходят. Грузовые иногда — два, три раза в месяц, когда штаб даёт приказ и есть что везти, — ровно ответил Дерек. — На них наши люди. Они тебе ни за что не помогут. — Мне — нет, — согласился он и замолчал, позволив Дереку осмыслить суть сказанного. Маррей медленно выдохнул, примериваясь к мысли, и пробормотал: — Ты сейчас подводишь меня под военный суд за шпионаж, — Дерек впился взглядом в его болезненно осунувшееся лицо, и Джастину на миг показалось, что мир вокруг дрогнул. — Наши письма идут только через адъютанта, иначе нельзя. Если решат, что с моей помощью ты передаёшь сведения, то до суда я не доживу. Неужто не знаешь, как тяжела рука сержанта? — Знаю! — рявкнул он, но тут же осёкся и заговорил совсем другим тоном, едва слышно: — Брат всегда твердил, что лучше уклониться от боя, чем вступать в него без надежды на успех. Но я не могу уклониться… Я кожей чувствую, что беда уже на пороге, — прошептал он, с отчаянной силой сжав руку Дерека тонкими, дрожащими пальцами. — Мне не выбраться отсюда. Эллингтон меня не отпустит. Мне не дано ни уйти, ни победить, ни даже просто умереть. Мы с дьяволом в одной ловушке. Он утратил надежду вернуться на небеса, а я — на родину. Я не сбегу, Дерек, но письмо брату отправить обязан. Помоги мне. Глаза Джастина, точно у больной птицы, медленно смыкались. Последние силы уходили на эти вспышки откровения, но молчать он уже не мог. В душе тлела надежда, что даже если письмо не пробьётся к Джеффу, его могут перехватить свои — те, кто затаился в здешних лесах. Джастин понимал, что весточка, отправленная напрямую в Вирджинию, не дошла бы, даже притворись она гражданской. Слишком близко к линии фронта, слишком много огня, слишком мало доверия. Парадокс войны заключался в том, что надежнее было писать не туда, где ближе, а туда, где еще сохранялись старые пути. Туда, где письмо могло затеряться в общем потоке и не привлечь внимания цензоров. Но и мысль о Джеффе казалась почти безнадёжной. Порт-Хадсон находился на другом конце страны, за линиями фронтов, за реками, за враждебными армиями. Джастин с трудом поднял глаза на Маррея. — В Луизиану сейчас вообще что-нибудь проходит? — спросил он глухо. — До Порт-Хадсона? Дерек помедлил, затем неопределённо пожал плечами. — Порт-Хадсон… — повторил он неуверенно. — Это где именно? — На Миссисипи, — подсказал Джастин. — Выше Батон-Ружа. Маррей медленно кивнул, будто наконец сообразив. — В ту местность почти ничего не доходит. Через третьи руки, через реку, через Бог знает что. Но чаще — нет. Слишком далеко. Раз ты спрашиваешь, значит, место не под контролем Союза, так что поручиться не могу. Джастин тихо выдохнул, мысленно соглашаясь с доводами. Он и сам это понимал. Почтовое сообщение между Севером и Югом было изувечено войной. Для гражданских — почти недоступно, для пленных — под неусыпным надзором. Отправлять письмо через линию фронта значило бросать слова в пустоту, полагаться на цепь случайностей и чужую, ненадёжную волю. Официальная почта ходила лишь внутри контролируемых территорий; что пересекало кордоны, задерживали, вскрывали или просто теряли. Письмо могло не дойти вовсе или прийти тогда, когда смысл уже выветрится, превратившись в бесполезный клочок пожелтевшей бумаги. Письма ходили не по карте, а через людей. Курьеры, лодки, торговцы, партизанские цепочки; сумки переходили из рук в руки, сотни миль пути и недели ожидания. Медленно, тягостно, но ещё возможно. Они уже переписывались так раньше, и несмотря на все препятствия, связь держалась. Нужно было выкинуть письмо в мир, за пределы гарнизона, чтобы оно растворилось в почтовом потоке. Дойдёт ли оно до брата или окажется у нужных людей раньше — оставалось только гадать. — Так твой брат там? — уточнил Маррей. — В Порт-Хадсоне? Джастин молча кивнул. — Это безумие, — покачал головой Дерек, подтверждая его опасения. — Так далеко письмо не уйдёт. Это пустая затея. — Шанс есть, — возразил он негромко, сам себе не веря. — Наша сеть знает своё дело. Уже доходило — получится и теперь. Джефф был единственным, кому он мог доверить сведения, хоть и не напрямую, а спрятав их между обыденными строками, без имён и дат. Брат поймёт. Он сумеет прочесть то, что опасно доверять бумаге, и передаст дальше, тем, кто ждёт и станет действовать. Мысль о том, что с Джеффом уже могло что-то случиться, Джастин гнал от себя, не позволяя ей пустить корни. Наконец, он спросил тихо: — Как часто на линии сейчас грабят поезда и обозы? Дерек нахмурился, помедлил. — Редко. Ваши стали осторожнее. Передвижения строго охраняют, но эти леса кишат диверсантами. На небольших ответвлениях и лесных дорогах действуют партизаны и кавалерия. Стоит солнцу сесть или патрулю зазеваться — и они тут как тут. Риск есть. — Тогда тем более стоит попробовать, — вздохнул Джастин. — Если письмо не дойдёт до Луизианы — что ж, так тому и быть. Но я хочу попытаться. Пока ещё есть шанс дать о себе знать. Сказать, что я жив. Скорее всего, я уже числюсь пропавшим без вести. Брат, наверное, с ума сходит. — Говорят, Эллингтон уже подал документы о пленных, — мотнул головой Дерек. — Тебя должны были внести в список на обмен. — Не внесли, — коротко бросил Джастин. — У нас с ним была сделка, и я её не выполнил. — И с чего ты решил, что я стану тебе помогать? — вспыхнул Маррей. — Ты говоришь о делах, которые могут иметь серьёзные последствия. А если ты передашь брату важные сведения? Зачем мне в этом участвовать? — В тебе течёт та же кровь, что и в моих жилах, — произнёс Джастин ровным, тихим голосом. — Будь же благоразумен. Хочешь — прочитай перед отправкой. Мне нечего скрывать. Это просто письмо брату. — Так и сделаю, — кивнул Маррей. — Знаешь, если федералы возьмут верх, нас всех закроют в тюрьмах, как изменников, — сказал Джастин внезапно. — Вы и есть изменники, — спокойно заметил Дерек, без злобы. — Бунт против столицы. — А твоя мать тоже изменница, только потому что живёт там, где правят старые устои? — отрезал Джастин. — Каждый южанин хочет сберечь то, что имеет. Спорю на сто долларов, которых у меня нет, что ты не указал в документах, кто она такая. Верно? Дерек дёрнулся едва заметно, будто его кольнуло под рёбра. Лицо стало жёстким, скулам придала резкость мгновенно вспыхнувшая настороженность. Он отстранил руку, одёрнул мятый рукав, скорее машинально, чем по необходимости, и медленно отвернулся. — Да, — отозвался он мрачно. — Отец сделал справку о её смерти. Она числилась жительницей Нью-Йорка. Он выдохнул коротко и нервно, провёл ладонью по шее, как будто пытаясь стереть оттуда что‑то липкое. — Так было безопаснее, — он говорил уже не с вызовом, а с горькой, неохотной откровенностью. — Для меня прежде всего. В наших гарнизонах не любят тех, у кого родня по ту сторону. Здесь хорошее место, большой конкурс, жёсткий отбор. За такое жалование — ещё бы! Солдаты болтливы, офицеры подозрительны. Стоит кому‑нибудь узнать о моём происхождении… — в голосе мелькнуло острое сочетание стыда и ярости. — Пошли бы вопросы, досмотры, «испытания на верность». И не только мне пришлось бы плохо. Он на миг замолчал. Тусклый свет из окна дрожал на его лице, делая старше и упрямее. — Отец сказал, что это единственный способ, — добавил он. — Справка, печать, подпись приходского регистра. Смерти не проверяют особо, не до того. Важнее, кто кому служит. Он посмотрел на Джастина тяжелее обычного, с какой‑то внутренней борьбой, ещё не успевшей прорваться наружу. — Скажи мне прямо, Дерек, — голос Джастина сжался до шёпота, будто боялся нарушить хрупкую тишину комнаты. — Зачем ты стоишь на стороне Союза? Разве страх перед законом или приказы старших важнее твоей совести? Предпочтёшь остаться вынужденным сиротой в стране лицемеров? Дерек долго и пристально смотрел на него, а затем приподнял подбородок с неожиданной, почти вызывающей гордостью. — Я присягнул на верность стране, и эта присяга — не просто бумага. Я не борюсь из-за приказа или страха перед правительством. Я борюсь, чтобы порядок держал людей вместе, а не делил их на господ и рабов. — Когда-то и я говорил лозунгами, — отрешённо заметил Джастин и, прежде чем тот успел возразить, продолжил: — Но… разве ты не видишь? Те, кто поднял оружие против вас, тоже защищают свои семьи и свои земли. И они так же убеждены, что стоят за правое дело. — Я вижу, — кивнул Дерек. — Линкольн обещал сделать Южные штаты свободными. За уверенной интонацией Джастин уловил едва заметное колебание, сомнение, которое тот тщетно пытался скрыть. — Наших рабов он освободит, — продолжил он негромко, — а нас никогда. Южане не пойдут под его знамёна, что бы он ни обещал. Зато негры пойдут — за жалованье, за паёк, за лишний доллар. И ваш президент это понимает не хуже нас. Они станут для него новой дешёвой силой, потому что речь тут вовсе не о справедливости и не о свободе. Речь о власти. Он на мгновение отвёл взгляд к окну, где сумерки уже сжимали лагерь, затем снова посмотрел на Маррея — спокойно, выжидающе. — И это не вопрос морали, Дерек. — Ладно, я помогу, — сказал он неожиданно быстро, без колебаний. Калверли не успел уловить ничего подозрительного. Казалось, мальчишка давно смирился с этой мерзкой истиной и просто ждал, когда кто-то озвучит её вслух, сняв с его плеч тяжесть собственных предательских мыслей. — Не думаю, что эта авантюра выгорит. Скорее всего, твоя писанина затеряется по дороге. Но если тебе от этого легче… кто я такой, чтобы отказывать больному? Когда вернётся Эллингтон? — К ночи, — радость, что переполняла Джастина, была почти невыносима, и он едва сдержал крик. Если бы мог поделиться этим чувством, — его бы сочли сумасшедшим, — настолько он был счастлив осознать, что теперь не один. — Тогда у тебя есть время. А мне нужно идти. — Постой! Я не знаю, когда он уйдёт в следующий раз, — мотнул головой Джастин, вздрагивая от волнения. Сердце стучало так, что казалось, его слышно будет за стенами. — Возможно, сегодня мой единственный шанс передать письмо. — У меня через десять минут построение на плацу, — сказал он сухо. — До лагеря путь немалый, промедление недопустимо. Твоя задача, чтобы через два дня письмо было у меня. Как это сделать, решай сам. Иначе придётся ждать до следующего месяца. Дерек осторожно выглянул в коридор, прислушался, убедился, что рядом никого нет, и снова закрыл дверь. — Поезд будет пятнадцатого декабря, не позднее шести вечера. Постарайся выбраться на территорию. В следующий раз будет сложнее — комендант безвылазно сидит в форте, здесь везде строгий контроль. Нам повезло, что, пользуясь его отсутствием, дежурные позволили себе расслабиться в городе. — Хорошо, — хрипло согласился Джастин, мысленно прикидывая, какому дьяволу продать душу, чтобы совершить такую вылазку. — Я что-нибудь придумаю, Дерек.

***

15 декабря 1862 Он неуклонно следил за городом, освещённым зловещими отблесками пожаров. Ему казалось, что кучи искорёженной земли, убитых людей, застилавших своими телами улицы, сырой дым и жёлтое ползучее пламя горящих складов, — есть выражение его жизни. Горела северо-западная часть города, район мастерских и складов. На окраинах глухо ухали взрывы. Севернее полыхнул подожжённый в спешке боеприпасный склад; на западе гарнизон приводил в действие группы, прикрывая подступы и отсекая пути отхода диверсантов. Короткая, рваная схватка у городской черты, несколько оглушительных залпов, спешная перегруппировка — и пособники южан отступили, растворившись за линией дорог, оставив после себя дым и хаос. Джастин ощущал себя зверем, в котором клокочет ярость и безудержное ликование при виде разрушения вражеских объектов. Это злорадство обжигало душу. Он предавался своей разбитой гордости, наблюдая за всполохами чужого огня. «Шпионы далеко забрались. Всего лишь ловкий манёвр, — весело подумал он, — но и этого оказалось достаточно. Повреждённые мастерские, выгоревшие склады… на восстановление уйдут недели. Производство в этом районе надолго выбито из строя». Джастин смотрел на дым с расстояния, связанный не верёвками, а положением, не в силах помочь, лишённый возможности вмешаться. Он знал уязвимые места и скрытые к ним пути, но отсюда это знание теряло смысл, становилось почти болезненным. Восточный горный путь им неведом. Джастин был уверен, что если бы шпионская сеть знала о нём, доложила бы немедленно, и тогда полыхала бы не мелкая окраина, а самое сердце Вашингтона. Уж генерал Стюарт такой возможности не упустил бы. Других подступов к городу не существовало. Любая попытка приблизиться к укреплённым районам закончилась бы быстро. Вашингтон был выстроен как настоящая крепость — плотный, организованный, защищённый так, что их даже не подпустили бы к внешним позициям. В таком городе могли исчезнуть среди улиц только одиночки и мелкие группы. И всё же Джастин был убеждён, что эта горная лазейка опасная, гноящаяся рана на теле столицы. Рано или поздно сквозь неё хлынет карающая сила. Он вдохнул леденящий воздух и оглянулся через плечо, услышав приближающиеся шаги. — Любуйся, лейтенант. Не каждый день доводится видеть подобную работу, — тихо, почти ласково произнёс Эллингтон, остановившись у него за спиной. — Ваши лазутчики действуют умело. И, признаться, куда тише, чем я рассчитывал. Не думал, что им удастся пробраться к окраинам, обойдя наш патруль. — Мы достойные противники, — стараясь сохранять бдительность, сказал Джастин и, пристально всмотревшись в хризолитовые глаза, не выдержал, опустив взгляд, под короткий смешок. — Это вряд ли, — бросил Эллингтон, и лёгким, почти небрежным движением отвёл прядь волос за ухо Джастина. — Однако ваши шпионы работают с завидным мастерством. Этого не отнять. Тот обескураженно вздрогнул и отшатнулся, инстинктивно уклоняясь от этого касания. Александр усмехнулся уголком рта. — Не диверсия в полном смысле. Это скорее была разведка: обход складов, мостов, проверка караулов и оценка времени отклика гарнизона. Саботаж тут лишь прикрытие. Они прощупывают оборону. — Иногда оборону держит не артиллерия, а привычка считать путь непроходимым, — резко заявил Джастин, не отрываясь глядя на его подвижное, довольное лицо. На мгновение его захлестнуло жгучее желание доказать, что он знает гораздо больше, чем думает капитан. — Восточные подступы. Дороги там дрянные, — спокойно признал Эллингтон, размышляя вслух. — Ни батареи не протащить, ни конницу развернуть. Ваши бы там увязли, даже если бы обнаружили эту лазейку. Джастин вздохнул, внутри дёргалось чувство бессилия, тяжесть его собственного знания становилась почти физической. — Потому туда и не смотрят, — заметил он, недовольно сцепив руки на груди. — А зря. Я слышал передвижения ваших орудий в горах по пути сюда. Там есть ход. Я точно знаю. Эллингтон коротко рассмеялся, но не стал продолжать эту тему. Он сделал паузу, внимательно наблюдая за Джастином; в молчании висела та лёгкая угроза, которая всегда сопровождала его присутствие. — Ты бывал на задании в этом районе, Джастин? — вдруг спросил он с таким искренним интересом, что Джастин без колебаний ответил как есть. — Не у города. В лесах у Голубых холмов и на переправах. Мы уничтожали ваши телеграфы и грабили поезда. Но ты и так это знаешь, это же твой сектор. — Разумеется, — пожал плечами Эллингтон. — Для диверсий вы всегда были слишком предсказуемы. — А это… ты тоже предсказал? — осмелев, выплюнул Джастин, едва заметно качнув головой в сторону огня. Эллингтон не отреагировал на замечание, позволив тому насладиться своим секундным триумфом. — Они подожгли пороховые погреба у старого моста через Потомак и заложили заряд под пролёт на одной из подводящих дорог к городу, — произнёс он, и в голосе его прозвучало мрачное наслаждение. — Не чтобы взять, а чтобы испортить. Это я ценю. — И отступили, — кивнул Джастин. — Без перестрелки. — Разумеется. Они просто исполнители. Бой им и не нужен, — весело отозвался Эллингтон. — Им нужно, чтобы в штабе всю ночь прождали удара, который так и не придёт. В его глазах блестело какое-то злобное торжество, голос дрожал от скрытого удовольствия. Джастин отвернулся, утопая одновременно в восхищении и раздражении. Он наблюдал за тем, как опыт капитана умело превращает хаос в игру, и испытывал боль от собственной беспомощности. — И всё же меня занимает другое, — продолжил Эллингтон после паузы. — Слишком много усилий ради нескольких поджогов на подступах к складам. Для тыловой диверсии сущий пустяк. Для разведки — дерзко. Он слегка склонил голову, пронзительно вглядываясь в Джастина, словно вымеряя глубину его понимания. Джастин молчал, демонстративно игнорируя этот пристальный, испытывающий взгляд. — Напоминаем, что даже самые крепкие позиции имеют слабые стороны, — наконец выдавил он, с трудом сдерживая хлынувшую гордость. — Знаешь, а мне нравится говорить с тобой на одном языке, — одобрительно хмыкнул Эллингтон. — Порой куда разумнее показать свою уязвимость самому, чем ждать, когда её вскроет противник. Джастин невольно отступил, ощутив безжалостный удар реальности. Дым над кварталами говорил сам за себя, здесь разворачивалась не игра, а безраздельная власть, которой он только что стал свидетелем. Эллингтон задавал правила, а город и люди в нём были обычными инструментами. — Значит, это вы сами уничтожаете склады? — догадка неприятно кольнула. — Частично, — спокойно ответил Эллингтон. — Я приказал не оставить вам ни унции припасов. Я знал, что за складами следят, а то, что уже известно врагу, нам больше не принадлежит. — Значит, город ты защищаешь огнём? — прошипел Джастин, с трудом выдавливая слова сквозь стиснутые губы. — Как это на тебя похоже. Я мог бы и сам догадаться. Если Эллингтон и удивился его внезапно прорвавшимся эмоциям, то виду не подал, позволяя злости уноситься ветром. Каждое мгновение с Эллингтоном ощущалось как наведённый прицел, безупречно точный, смертоносный. Джастин знал, что значит гореть, и эти шрамы на коже остались лишь клеймом, а настоящие он носил глубже, в памяти, где открытый огонь был непрерывной угрозой. А вот Алекс, напротив, словно впитывал жар и хаос, пил его не обжигаясь. Где-то ухнула ночная зловещая птица, будто пожелавшая увековечить предсмертные стоны несчастного человека, погибшего в нескольких милях отсюда. Стоя на пороге мира теней, она выла не звериным, а почти человеческим голосом. Джастину казались слышными рыдания, особенно жуткие в момент, когда огонь приближался к телу. Он будто наяву видел сожжённых заживо в том ущелье, хотя оно находилось слишком далеко, чтобы его можно было разглядеть из окон капитанских покоев. Изломанные горные утёсы стали надёжным заслоном, навсегда скрывшим от посторонних глаз следы той жуткой бойни. — Я даю время, — парировал Эллингтон. — А время сейчас важнее улиц. Пусть ваши агенты хороши, но огонь терпения не знает. Я их выкурю. Он вновь посмотрел на далёкое зарево и осознал, что этот огонь не просто полыхает, он работает на него, как самый верный солдат. Джастин съёжился, ощущая в груди бешено колотящийся комок вместо сердца. Это было ясное предостережение о том, что в этих стенах власть и хаос породили непобедимое зло, лишив его последней надежды на победу. Он не смог сдержаться. Он жаждал выгрызть право на протест, отвоевать собственное мнение. После долгой паузы он облизал обветрившиеся губы и отважился произнести: — И всё же… это твой город сейчас горит. Не мой. — Скажем так, я всего лишь автор идеи, — довольно сказал Эллингтон. — Всё остальное доделали за меня. Иначе я бы застрял в городе, а нам бы этого не хотелось, верно? Джастин поднял голову, вытянул шею, намереваясь что-то сказать, но тотчас же притих, вспомнив, кто перед ним и чем может обернуться неосторожное слово. Ещё раз посмотрел на город, кажущийся мертвецки спокойным в лучах зимнего восходящего солнца. Рука Алекса легла ему на плечо, разворачивая к себе. Они стояли слишком близко, дыша друг другу в лицо. В движениях Эллингтона скользило едва заметное напряжение и медлительность. Джастин только сейчас, вдохнув запах этого тела, дотронувшись до крепких рук и глядя в лицо, утопающее в сумеречном свете, понял, насколько усталым он выглядит. Но это утомление нисколько не отражалось в оживлённых глазах: он был возбуждён, от него пахло потом и дымом. На миг Джастин представил, как в гуще сражения, оглушаемый непрекращающимися выстрелами, Эллингтон отдаёт приказы властным, вкрадчивым голосом; как морщится, шагая через трупы, но не колеблется. Под шквальным огнём, грохотом копыт и колёс он движется вперёд, неизменно в одном направлении. Непоколебимый командующий непобедимой армией. «Словно пули его не берут…» Видно было, что в голове Алекса установился собственный ход мыслей, независимый от хаоса, разрывавшего город, будто бы это не его стены пылали. Джастин ощутил тревожный холодок, скользнувший каплей пота по спине, и закрыл глаза. Прохладная ладонь легла на плечо, медленно спустилась к локтю. Сухие губы коснулись ключицы под расстёгнутым воротом, прошли выше, по шее, и прижались к его приоткрытому рту с коротким стоном. Джастина пробрала мелкая дрожь, он попытался ответить, но тот вдруг разжал объятия. — Идём в комнату, — жарко выдохнул Эллингтон ему в губы, уступая дорогу. — Ты ещё не настолько здоров, чтобы разгуливать по ночам. Странное экспериментальное лекарство Тиммонза действовало удивительно быстро. Он понял, что Эллингтон в тот роковой день в порыве отчаяния доверил его спасение сумасбродному доктору, позволив испытать на нём нечто новое, ещё не до конца изученное. Прерывать эксперимент и полностью останавливать лечение он не мог, хотя явно не хотел позволять Тиммонзу продолжать свои манипуляции. Он мирился с необходимостью, стиснув зубы, и не собирался объяснять Джастину ни причины конфликта, ни истинной природы препарата. Капитан был прав — тот слишком беспечен. Он резко очнулся: ноги затекли, руки заледенели. Непреодолимая сила влекла вперёд, и нравственное колебание, решающее его участь, очевидно разрешалось в пользу страха. Джастин зашёл в комнату, низко опустив голову. За дверью в гостиную раздавались оглушающий смех и сдавленная ругань. Грубый ответ сменился глухим ударом, кто-то перелетел через стол, посуда звенела под крещендо радостных воплей. — Я полагаю, это твои близкие друзья, раз они до сих пор здесь в столь поздний час? — с напускной усмешкой спросил Джастин, стараясь отвлечься от мысли, что бежать некуда. Голоса за дверью тревожили его уже несколько часов; каждый взрыв хохота заставлял его невольно дёргаться. Северяне и поодиночке внушали опасение, а за дверью их собралось не меньше пяти. Тяжёлый внимательный взгляд Эллингтона и то, что он так и не снял мундир, ясно говорили, что в гостиной сидели не просто приятели — офицеры. — К чёрту таких друзей! — Алекс воскликнул с короткой улыбкой, в которой читалось его право поиметь каждого здесь и вышвырнуть на утренний мороз без тени сомнения. — Уже четыре утра, их веселье подходит к концу. Обычно к пяти они валяются без чувств в курительной комнате, а потом кое-как выползают через второй коридор. Для твоего же блага на глаза им лучше не попадайся. Они хоть и мало отличаются от мертвецов, но сам понимаешь, что такое выправка. «Малейший шум или движение рядом, и проснётся даже вусмерть пьяный ублюдок». В камине внезапно вспыхнуло полено, и Джастин вздрогнул всем телом, едва не подскочив на месте. С недавних пор вид огня стал для него невыносим, так же как и снег, падающий с неба. Капитан посмотрел на него с недоумением, но промолчал. Джастин часто терялся, сталкиваясь то с его тактичностью и пониманием, то с неприкрытой жестокостью и отчуждённостью. Джастин не понимал его. Одна сторона Эллингтона была настолько нежной и любезной, что с ним можно было говорить свободно, не опасаясь лишнего слова, другая же была готова кромсать за любой косой взгляд. Сегодняшний Эллингтон ничем не напоминал того Александра, что был способен на ночные откровения и мягкие извинения. С ним определённо что-то произошло, и теперь вместо прежнего собеседника на Джастина взирал лишённый чувств, сокрушительный молот. Джастина не покидало ощущение, что Эллингтон притворялся искренним лишь ради того, чтобы ударить позже, используя его вину и одиночество как открытую дверь. Он методично втискивался в прожжённую войной пустоту внутри Джастина, словно изощрённо забавляясь, препарируя его волю. Каждое редкое откровение казалось расчётливой уловкой, призванной усыпить бдительность. Ночные смелые разговоры об одиночестве теперь виделись ему не случайными. Эллингтон намеренно пользовался его уязвимостью и чувством вины, стремясь занять ту выжженную войной пустоту, что зияла в душе Джастина, закрепиться в ней, как болезненный, саднящий фурункул. — Я не знал, что мне можно выходить из комнаты, — выдохнул Джастин в полном замешательстве, пока внутри него паника медленно плавилась, уступая любопытству. Эллингтон стоял у стола, придирчиво просматривая папки и документы. Джастин уже распотрошил их, проверяя на наличие важной информации, но кроме заявлений на подпись, распоряжений о строительстве, инженерных чертежей укреплений и схем прокладки путей, а также запечатанных писем, которые он не мог вскрыть, ничего полезного не обнаружил. Среди бумаг попадались и рабочие расчёты по выемке породы на близлежащих разработках руды и ведомости по снабжению участка, где велось строительство железной дороги, соединявшей лагерь с основными линиями снабжения, но всё это выглядело скорее текущей рутиной, чем чем-то, способным заинтересовать. О Луизиане ни слова, но надежда узнать что-то о судьбе штата не угасала. Отец Эллингтона командовал на западном фронте, и Джастин почти не сомневался, что нужная информация существует и надёжно скрыта в ящике стола, закрывавшемся на замок. Алекс оглянулся, не изменив насмешливой улыбки. — Нельзя. Считай это предупреждением. — Иначе? — Джастин дрогнул, но упрямо вскинул подбородок. Он усвоил жестокие уроки и не стал бы действовать опрометчиво. Понимая пустоту, стоящую за его храбростью, Эллингтон спокойно отразил выпад. — Ты сильно пожалеешь об этом. Он подошёл к двери и прислушался. Голоса стихли, слышалось лишь невнятное бормотание. Алекс запер дверь на обе задвижки. В выражении лица, движениях и походке почти не оставалось следов прежнего притворства. Он выглядел по-настоящему уставшим, как человек, не спавший несколько суток. — Отвратительный денёк, — вздохнул он и наконец снял мундир, видимо почувствовав себя в безопасности за закрытыми дверями. Это показалось Джастину странным, учитывая, что по ту сторону находились его люди. Он стоял посередине комнаты, усердно делая вид, что на полу есть что-то более интересное, чем раздевающийся перед ним мужчина. Алекс не держался на ногах и, сняв с себя бельё, сразу свалился на кровать поверх шерстяного одеяла, раскинув конечности в совершенно бесстыдной позе. — Чего стоишь там? — устало осведомился он, не глядя на Джастина. — Сюда иди. Мне нужно расслабиться. Джастин до боли стиснул кулаки, едва подавив порыв схватить мирно лежавшую на кресле саблю и метнуть её прямо в голову проклятого янки, но мысль вспыхнула мгновенно и так же быстро погасла. В этом не было никакого смысла. Судорожно втянув воздух, он подошёл к кровати и стянул с себя рубашку. Не успела ненужная ткань отлететь в сторону, как Эллингтон подался вперёд, схватил его за плечи и резко притянул к себе. Джастин растерялся, оказавшись сверху, прижатый к Алексу, который и не думал менять положения. Сильные ладони легли на его бёдра, притягивая ближе, не оставляя пространства для отступления. Джастин с мучительным восхищением всматривался в это усталое лицо и, вопреки всему, притягательное. Он видел следы бессонницы и службы на пепельно-серой коже, неглубокие морщины, напряжение вечно сведённого раздражением лба, и ловил себя на странном ощущении, будто смотрит в зеркало. Эти изъяны не портили Эллингтона; напротив, они придавали ему вид человека, ведущего непримиримую борьбу с самой жизнью. Но сейчас Александр отказывался от этой войны, позволяя себе редкую, почти опасную слабость. Джастин не мог придумать более подходящего момента, ни более доверчивой минуты. Тело под ним казалось обманчиво уязвимым, хотя Джастин ни на секунду не забывал о том, насколько опасен этот человек и на какие зверства он способен. Сейчас в нём не осталось ни сдержанности, ни дисциплины; от него не исходила угроза — только страсть и покорность, чья непривычность отзывалась острым возбуждением. Он не мог сказать, произошло ли это намеренно или само собой: то ли руки сами скользнули вверх по груди Алекса, обрисовали линию ключицы и коснулись выступа адамова яблока, то ли он неловким, неверным движением сжал их на мощной шее, внезапно ставшей уязвимой, как и весь облик капитана. Под пальцами бился пульс, и это ощущение приносило почти невыносимое наслаждение. Артерия жарко отзывалась под ладонями; кровь бурлила, и Джастину казалось, что, скованная его хваткой, она готова вырваться наружу горячим потоком — стоит лишь разжать руки. Эллингтон запрокинул голову и тихо простонал что-то невнятное, но Джастин даже не подумал ослабить давление, несмотря на то что сильные руки предостерегающе сжали его плечи. Джастин рассматривал его, изучал молча, не отзываясь ни на одно внешнее раздражение. Внимание скользило от широких плеч к выпуклой груди, словно укрытой двумя плотными щитками мышц. Он боялся отвлечься хотя бы на миг, упустить ту секунду, когда внутри него приоткрывалась дверь, выпуская наружу зверя, жаждущего крови. Глядя на крепкую, упругую плоть, Джастин представлял её искромсанной и растерзанной, и одновременно желал обладать ею целиком, ощущать тепло этого человека, поглотить его полностью. Эмоции, которые вызывал в нём Александр, были сродни урагану. Они с корнем вырывали моральные принципы, за которые он держался всю жизнь, сносили возведённые в душе храмы веры и надежды, срывали засовы, за которыми скрывались его личные бесы, некогда запертые на семь замков. Джастин больше не мог этому противиться. Он хотел его, мучительно изнемогая от возбуждения. Всё поднялось с новой силой: не смутно и не неясно, а точно и горячо, как полуденный летний зной. Не любить, не мучиться, не раздумывать — только ощущать. Он с трудом разжал руки, и Алекс протяжно, хрипло вздохнул. Джастин прижался губами к мышцам тяжело вздымающейся груди, словно высасывая воздух, что поступал в чужие лёгкие. Он поднимался выше, оставляя влажные следы поцелуев, рисуя на коже узоры языком, жадно осыпал покрасневшее от его жёстких пальцев горло, где так отчаянно мечтал вонзить остриё кинжала, мягко прихватив зубами кожу у основания шеи. Одной рукой спустился к члену, чуть отстранившись, изучая красивую, ровную плоть в своей ладони. Он видел мужское возбуждение и раньше, в разных развесёлых играх досуга, но сейчас это ощущение было иным: он не был в борделе, и никто прежде не вызывал в нём такого желания. Это было грязно, но в то же время странно будоражило, отдаваясь сладким огнём во всём теле. Глядя на блестящую капельку на вершине, Джастину захотелось слизнуть её, покатать на языке, запомнить вкус, чтобы потом, как скряга, перебирать золотые монеты своих ощущений. Он жаждал свободы, вольности — поступать так, как подсказывали его внезапно возникшие прихоти, — но не мог раскрыться полностью. Это означало бы отдаться без остатка, добровольно преклонить колени перед изваянием божественного кровопийцы и безропотно лобызать свои цепи на милость его. Алекс сильнее толкнулся в ладонь Джастина, не сдерживаясь. Тот, наклонившись к его лицу, нежно провёл языком по губам, лениво скользя в полураскрытый рот, не прекращая ласкать изнывающий член. Тяжело дыша, он приподнялся на локте и заглянул в зелёные глаза. В них мелькнуло что-то подлинное, беспримесное, не враждебность и не ненависть. Не отрываясь от них, Джастин прижался к нему. Он прерывисто вздохнул, ощутив ответное содрогание Александра, и скользнул пальцем вдоль ствола к самой головке. Стягивая вниз крайнюю плоть и мягко поглаживая уздечку, он едва справлялся с собой, потому что его собственное возбуждение достигло болезненного предела. В какой-то момент яростное противостояние между ними осталось за спиной, в гуще прежних сражений; теперь Джастин смотрел в его полуприкрытые глаза, дарившие ему томный и бесстыдный взгляд, и всё больше их неполная близость становилась почти невыносимой. Джастин с благодарным трепетом осознал, что его жалкая человеческая природа стала возвышеннее и совершеннее. Уже утонул в нём, а мелкая скорлупка страха исчезла, пошла ко дну. В каком-то восторженном, страстном порыве он спустился ниже, аккуратно проведя пальцами по короне, двигаясь от внешней к внутренней стороне, смочив губы слюной. Приоткрыв рот, Джастин приблизился, обволакивая ствол тёплым дыханием, слегка дотронулся языком, просто чтобы подразнить. Алекс едва заметно вздрогнув. Джастин провёл языком от основания до головки, одновременно нежно сжимая и массируя яички здоровой рукой. На мгновение он отвлёкся, облизал их и мягко захватил губами, оба по очереди, наслаждаясь тонкой кожей. Александр протяжно застонал, и, услышав этот низкий, полный удовольствия ответ, Джастин непроизвольно улыбнулся. Он вобрал головку целиком в рот, плавно преодолевая сопротивление влажных губ и языка. Затем резким движением взял её глубже, обхватив рукой и двигая вверх-вниз в такт с ритмом рта. Алекс нетерпеливо подался вперёд, и Джастин, едва успевая глотнуть воздух, на мгновение сбился с ритма. Выпустив член, он снова обвил его пальцами, заключив пульсирующее желание в кольцо и скользя по всей длине, размазывая слюну. Почувствовав приближающуюся разрядку, Алекс с силой притянул к себе его голову и впился в губы. Жарко вылизывал изнутри его рот, отбирая волю, словно ставил на нём печать собственности. Протиснув руку между намертво слившимися телами, обхватил оба члена и принялся ритмично дрочить, приближая их общий финал. Джастин стонал ему в губы, презирая себя за собственные противоречивые порывы. Он так отчаянно хотел капитулировать, что не видел смысла бороться с этим порочным изяществом, силой его ласки. Алекс позволял ему возвыситься над телесной оболочкой, заглянуть в самый корень желания. Слыша хриплый, неровный шёпот Алекса, произнёсший его имя, и ловя отчаянный импульс под пальцами, Джастин задрожал. Чувства обострились до предела, насыщая его наслаждением. Алекс, очевидно, был на пределе, потому что из его груди вырвался глухой рык, а пальцы судорожно сомкнулись на руке Джастина. Эта хватка была настолько мощной, что Джастину почудилось, будто его запястье сейчас разлетится вдребезги. На скулах заиграл румянец, глаза блестели нездоровым огнём, потемневшие от пота волосы растрепались по подушке. Джастину показалось, что на щеке его сверкает кровь, но это была лишь капля пота, в отблесках тусклого света казавшаяся почти чёрной. Джастин припал к ней, медленно и вдумчиво слизнув живой вкус, пробуя Алекса изнутри. Сначала нужно было пережить это страшное крушение, когда на дно уходили все противоречия, а мириады лиц, жестов и историй смешивались в голове, превращаясь в один живой узел безумия. И только потом приходило откровение. Он улыбался в губы Эллингтона, ощущая прилив жизни, и ясно понимал, что ему надлежит самоустраниться как человеческому существу, чтобы возродиться вновь — из боли и страха, в дышащий истомой сосуд, где заключена непосильная другим тайна истинной жизни. Джастин коротко вскрикнул, а затем поток хлынул наружу. Эллингтон со сдавленным вздохом прервал поцелуй, будто сам воздух между ними раскалился до предела и обжёг ему лёгкие, и бессильно откинулся на подушки. Джастин обессиленно раскинулся рядом и натянул на их разгорячённые тела одеяло, видя, что Эллингтон окончательно сдался на милость усталости и не в состоянии больше на что-либо реагировать. От Джастина не укрылись ни сероватые мешки под глазами, ни натруженная скованность каждого его движения. Смысл его слов, сказанных с лёгкой хрипотцой и придыханием, дошёл до него не сразу. — За это можно всё отдать. Закрыв глаза, можно было представить, что весь мир слегка покачивался на волнах, будто бы в предвестии бури волнующееся море. Джастину показалось, что незримые, тёплые волны толкнули его к Александру, и руки сами легли ему на плечи, взгляд стал ясным и осмысленным. Приподнявшись, он внимательно посмотрел на капитана, чьи веки тяжело сомкнулись, и дыхание стало настолько глубоким, что показалось почти неестественным. Он изумлённо приблизился к его лицу, предчувствуя неладное. Уловив лёгкое колыхание воздуха, Джастин, ещё несколько минут поколебавшись, невесомым прикосновением запечатал короткий поцелуй на плотно сомкнутых губах. После чего тихо вылез из-под одеяла, натягивая на ходу штаны. Необоснованный, странный порыв, как и всё, что происходило с ним в присутствии этого человека. Он оглянулся, убедившись, что Эллингтон не шевельнулся. Быстро вытащил из дымоходной трубы смятый конверт и вышел на балкон; ещё раз задержал внимание на неподвижном силуэте, и исчез в разгорающемся рассвете.

***

«Я болван. Идиот. Декабрь месяц. Чем я думаю? Если не сорвусь вниз, то замёрзну к чёрту, и даже умник Тиммонз со своим чудодейственным лекарством не вытащит». Джастин раздражённо стиснул зубы, дрожа от холода. Застегнул на вороте рубашки последнюю пуговицу. Он облокотился на поручень, перегнулся через балюстраду и посмотрел вниз на передний двор, где в дикой суматохе метались солдаты. «Твою ж мать… третий этаж». Деваться было некуда. Перекинув ногу через балкон, он нащупал карниз, пытаясь найти опору на скользкой, оледеневшей поверхности. Ухватившись обеими руками за балясины, Джастин собрался и шагнул влево, краем зрения отслеживая охрану внизу, однако те были слишком заняты, чтобы смотреть вверх, и это позволяло сосредоточиться на каждом сантиметре под ногами. Нащупав сандрик и опершись на выступ, он слегка присел, подался назад, цепляясь пальцами за выемки в старой стене. Ладони вспотели от напряжения, переломанные пальцы пронзила тянущая боль, и Джастин поспешил как можно быстрее опуститься на полукруглый фронтон. Выдохнул, быстро откинул чёлку и, стоя уже на твёрдой поверхности, наконец осмотрелся. Ему невероятно повезло, что в этот момент здесь не было ни души. Все солдаты форта находились на центральном дворе, куда после какого-то боя свозили раненых и убитых. Джастин позволил себе несколько минут отдыха, но ледяная судорога свела ноги, и он принялся спускаться по пристроенной к стене перголе. Ухватившись за массивные колонны из тёсаного камня, на которые опирались тяжёлые резные перекладины, он зацепился и неуклюже съехал вниз, наконец оказываясь на твёрдой земле. Джастин направился к лагерю, слишком поздно осознав, что идёт прямиком в центр событий, где худой, бледный, длинноволосый паренёк в лёгкой рубашке среди мороза неизбежно привлечёт внимание всех, у кого есть глаза. «Я ведь каторжник. Кто усомнится в этом, глядя на меня?» Пленникам позволяли покидать Вайдеронг только для работы в форте и только по особому распоряжению. Если его остановят для проверки, всё закончится прямо там. Он старался двигаться быстро и неприметно. Зашёл во двор и на мгновение остановился, думая куда идти. Со всех сторон слышались звуки колёс, громыхание телег и лафетов, лошадиный топот и ржание, удары кнутом, крики понуканий, ругательства офицеров и дневальных. Солдаты толпами направлялись в соседние дворы, волоча за собой полуразбитые телеги, доверху заваленные трупами, или тащили плотно наполненные мешки с крупами и сушёными грибами. Мимо Джастина промчались десятки человек; он замер, сделал неуверенный шаг и наткнулся на двоих, тащивших что-то на мундире. — Прочь пошёл с дороги! — рявкнул солдат и отпихнул Джастина, который буквально впечатался в стену. — Только под ногами мешаются, дикари проклятые. Откуда-то с другой стороны двора донёсся голос, приказывающий всем явиться на плац для переписи выживших после боя. Из толпы сразу посыпались жадные расспросы. Каждый старался узнать сколько погибло по предварительным подсчётам и где списки раненых. Вся эта движущаяся масса стала напирать сама на себя, ринулась куда-то к главным воротам Вайдеронга. В этот момент Джастин совсем растерялся, не зная как обойти всю эту орущую толпу и попасть ко входу в лагерь. Мимо прошёл пехотинец, яростно размахивая руками и что-то доказывая трём солдатам, шагавшим следом. Он проследил за ними взглядом и увидел, что те направляются к западной части лагеря, к закрытым задним воротам возле приземистого сарая, куда свозили телеги с мертвецами. Он быстро двинулся следом вдоль стены форта, спрятавшись за сваленной грудой старой полуистлевшей соломы, заваленной разбитыми бочками. Проклиная, сжал зубы, стараясь не дышать лишний раз — от сарая исходил смрад крови и навоза. И вдруг до слуха долетела странная фраза, заставившая замереть и прислушаться. — До меня доходили разговоры, что какие-то подонки, выдававшие себя за наших солдат, грабили окрестности. Люди в бешенстве. — Капитан предупреждал, что сепаратисты попытаются прорваться к реке, где прокладывают железную дорогу, — сказал один из солдат, — чтобы сорвать строительство. Ворота со скрипом распахнулись, впуская янки внутрь. Второй торопливо рылся в сумке с бумагами, и вдруг сказал: — Вы не знаете самого главного, господин майор Слова до него почти не доходили, и Джастин всматривался в лица, пытаясь читать по губам. Он подался вперёд, и под ногой вдруг хрустнула доска старой бочки. Громкий треск в углу сарая, где лежала солома, заставил янки настороженно повернуться, но кроме криков с центрального двора и грохота орудий ничего подозрительного не было. Джастин зарылся в гниющую солому и прижал ладонь ко рту, скрывая тяжёлое, хриплое дыхание. В самый неподходящий момент его скрутил кашель. — Капитан Эллингтон отправил рапорт в штаб, где подсчитал наши потери и потребовал возмещения за ущерб, понесённый в ходе операции, — убрав руку с рукоятки револьвера, продолжил адъютант. — Его прошение отклонили. Тогда Эллингтон, в знак протеста, снял караул, и теперь лес кишит лазутчиками. Их отряды день и ночь держатся у подступов к старому железнодорожному узлу. Джастин рискнул высунуться из укрытия, одним глазом наблюдая за ними. Услышанное отозвалось в сердце тихой, томительной радостью. — Найдите капитана и выясните, следует ли продолжать работы на дороге или ждать подкрепления из города. Ступайте, — распорядился офицер, и солдаты бегом направились во двор, пробежав мимо затаившегося в соломе Джастина. «Если они поднимут его в моё отсутствие — я точно покойник», — с ужасом промелькнуло у него, когда он двинулся за офицером на территорию лагеря. Тот шёл впереди, шагая через канавы и обходя тела замёрзших пленников, насвистывая незатейливую мелодию, от звуков которой Джастин бесился как бык. Свернув к корпусу «А», он неожиданно почувствовал себя почти дома, что ужаснуло ещё сильнее: вонь испражнений, гнилостный запах трупов, кислый смрад застарелой мочи; кошмарное место, где люди питали свои грязные и потные тела гнилым картофелем и мутной водой из старого колодца. Место, где не было задумчивой тишины, а лишь битый камень, грохот лесопилки и стоны больных. Войдя в барак, он с кривой ухмылкой заметил, что на его месте уже кто-то обосновался. Людей в бараке было мало. Некоторые ещё не выдвинулись на работы. Кто-то досыпал последние минуты, пока дневальные не нагрянули с проверкой и не выволокли их за шкирку; другие уже поднимались и тянулись к пункту выдачи орудий труда. Майкла среди них не было. Дерека тоже не наблюдалось, поэтому Джастин двинулся к каменоломне. Путь не был слишком долгим, однако он быстро утомился. Головокружение и тошнота вынудили его опереться на разбитую пушку и перевести дух. Падающий стеной снег скрывал всё вокруг, ледяной ветер жёг лицо и выжимал из глаз слёзы. Уже в нескольких футах от каменоломни, проморгавшись и отгоняя навязчивые красные пятна перед глазами, Джастин заметил у котельной нескольких адъютантов, двоих дневальных и офицера, что оживлённо беседовали. Дерек Маррей качал головой и, явно чем-то недовольный, спорил со вторым дневальным, однако, по-видимому, был в меньшинстве, потому что тот самый пехотный офицер, который провёл Джастина на территорию лагеря, сказал пару слов и вынудил Маррея замолчать, понурив голову. Они ещё несколько минут что-то обсуждали, но Дерек так же подавленно молчал, вдруг переведя взгляд на Джастина, который сидел на покрытой снегом опушке, частично спрятавшись за кое-как наваленными брёвнами, и заинтересованно наблюдал за их спором. Дерек несколько минут поддерживал разговор, нехотя и пессимистично оглядывая их, после чего отдал честь и направился к каменоломням. Джастин понял намёк и тотчас последовал за ним, держась на приличном расстоянии. — Не верю, что тебе это удалось! — оказавшись за углом котельной, воскликнул Дерек. — Где капитан? Ты что, прирезал его? — Он спит, — они могли говорить, не опасаясь, что их подслушают — в оглушающем грохоте каменоломни они едва ли слышали друг друга. — Это ненадолго. К нему направляются адъютанты того пехотинца, с которым ты разговаривал. — Значит, надо поспешить. Письмо? Джастин вытащил из-за пояса конверт и протянул Дереку. Тот сразу спрятал его за пазуху, огляделся и, не заметив ни одной лишней тени, сказал: — Я передам приятелю на поезде. Возможно не сегодня, а на днях. Есть небольшие проблемы… — Из‑за моих людей в лесу? — тихо уточнил Джастин. — Я знаю, что капитан снял караул, и они прошли. — Конечно, знаешь, — задумчиво хмыкнул тот. — Мы ждём засады. Конфедераты могут попытаться перехватить поезд: груз слишком ценен. Командование заплатит Эллингтону ту сумму, которую он требует, — и он снова выметет их из леса. Выставит усиленное сопровождение, без сомнений. До тех пор отправление задерживается. — Не могу сказать, что меня это сильно расстроит, — честно отозвался Джастин, пожав плечами. Он сам грабил поезда на этом направлении. Знал, если перехватят состав — найдут всё. А это даже лучше. Он содрогнулся, мороз проникал в кости, сковывая плечи и шею. Дерек сочувственно покачал головой. — Ты не упоминал, что у тебя есть человек на железнодорожном узле снабжения, — поразмыслив, сказал Джастин. — Он не работает на меня, — Дерек коротко усмехнулся. — Ты слишком громко это называешь. Там люди меняются чаще, чем вагоны. — И всё же, этот твой приятель… надёжный? — задумчиво уточнил Джастин. — Зачем бы ему ввязываться в это? — Потому что он думает, что отправляет моё письмо матери на юг. Сделает всё тихо, — Дерек ещё раз быстро оглянулся. — Проведёт письмо до станции. Дальше — как сложится. Когда отправят в Луизиану, не скажу. Может, через пару месяцев дойдёт. — У меня нет месяцев, Дерек! — в состоянии полного смятения, вызванного одновременно охватившими его страхом и отчаянием, вскрикнул он. — А что прикажешь делать? — с мрачным видом пробормотал он. — Мы не можем действовать сломя голову и отправлять его военной почтой. Пойдёт обычной. Иначе его быстро перехватят, и тогда меня посадят, а тебе пустят пулю в лоб. Прекрасная перспектива, не так ли? — Знаю я. Вся беда, старина, в том, что моя жизнь на фронте была раем, по сравнению с тем, что происходит сейчас, — вздохнув, сказал Джастин, потерев набрякшие веки. — Я не могу ждать. — Придётся, Джей, — разогнувшись и распрямив плечи, отрезал тот. — Не падай духом. Джастин побледнел и закусил губу. Некоторое время он молчал. Неосознанно напрягся, услышав, как тот назвал его «Джей» — тут же всплыл образ Криса, который всегда так обращался к нему. С самого детства. Сердце протяжно заныло. Он хмуро бросил: — Вероятней всего, что всё это время я буду валяться с порванной задницей. Дерек ничего не ответил и сделал неопределённый жест рукой, глядя куда-то ему за спину, после чего быстро отошёл. Джастин обернулся. В нескольких футах от них прохлаждался второй дневальный, подозрительно косившийся в их сторону. — Вот дрянь… — Джастин развернулся и побрёл в сторону замка, пытаясь представить, как попасть в комнату Александра. Путь на офицерский этаж виделся ему почти непреодолимым. Тем же путём, что и прежде, — опасно и ненадёжно. Везение редко повторяется. Его либо заметят, и это почти наверняка, либо он разобьётся. Идти напрямик, через главный холл и центральную лестницу, значило попасться на глаза младшим офицерам, обитавшим в том крыле. Пробираться через хозяйственные комнаты казалось безопаснее. — Джастин Калверли? Что всё это значит? Джастин споткнулся о заледеневший кусок снега и едва устоял на ногах, резко повернувшись на голос Тиммонза. Тот стоял, сложив руки на груди, и смотрел на него одновременно строго и удивлённо. «Я попал».