Две войны

Something ugly, this way comes Through my fingers, sliding inside All these blessings all these burns I’m godless underneath your cover Search for pleasure, search for pain In this world now, I am undying I unfurl my flag, my nation helpless David Usher «Black Black Heart» — Итак, ты решил сбежать? — тихо спросил Эдгар, с той покровительственной интонацией, которая бывает у человека известного и влиятельного, привыкшего знать всё обо всех и считать себя вправе вмешиваться во всё. Он почувствовал, как рука Тиммонза крепко стиснула его локоть, лишая возможности вырваться, хотя бежать всё равно было некуда: Эдгар уже втолкнул его в форт. Они зашли на первый этаж, миновали холл с центральной лестницей, после чего попали в гостевую комнату, смежную с офицерской столовой. Весь этаж, казалось, пустовал, однако это затишье было обманчивым. Сверху доносились одинокие шаги, и каждый звук заставлял Джастина ждать, что в столовую вот-вот ворвётся разъярённый Эллингтон, готовый разорвать беглеца в клочья. Но того и близко не наблюдалось. — Джастин, послушай. Мне можешь верить, я не причиню тебе вреда. Я хочу помочь и только, — заговорил Тиммонз, не скрывая своей природной порывистости и горячности. — Боже правый, да ты совсем сдурел? Он с неподдельным ужасом оглядывал промокшую от снега фигуру, стучащую зубами. — Если решил свести счёты с жизнью, то легче было бы сразу выпрыгнуть из окна вниз головой, а не таскаться по этим лесам в такой мороз. Джастин резко обернулся, но сразу отвёл глаза, внезапно ощутив себя мальчишкой, застигнутым врасплох. — Я не собирался сбегать. Мне нужно было встретиться с одним человеком, — ответил он с явной неохотой и колебанием. С его стороны было бы неуместным вновь испытывать судьбу, доверяя доктору Тиммонзу, но что-то во взгляде этих мутных глаз, в подёргивании тонких губ, готовых расплыться в ободряющей улыбке, подсказывало Джастину, что этот человек разительно отличается от других. Но, несмотря на невольно возникшее расположение, он с сожалением понимал, что второго Дерека Маррея, готового пойти ради него на риск, не найти. Джастин по-прежнему не находил объяснения этому поступку, потому что оправдание, касающееся матери, выглядело откровенно притянутым, как и столь внезапная смена убеждений всего после одного разговора. В конечном счете он просто предпочитал лишний раз не задумываться о чужих мотивах. — И как же прошла ваша встреча, господин лейтенант? — ехидно осведомился Эдгар, сощурившись. — Что ты несёшь? Или ты уже забыл, что ты здесь не офицер, а пленный мятежник? — Да что тебе вообще обо мне известно?! — вдруг выпалил Джастин, будто насмешливый взгляд доктора придал ему храбрости. — Что тебе надо, Тиммонз? Делай своё дело и не лезь мне под кожу. Капитанская шавка, посыльный пёс… Думаешь, я стану тебе доверять? Переживу как-нибудь и без тебя, спасибо. Его быстрая речь оборвалась, и он снова замкнулся в угрюмом молчании, боясь зайти слишком далеко, заговорив об обидах, страхах и планах. — Если будешь продолжать в том же духе, то зиму не переживёшь, — с выражением неприкрытого сочувствия, заглянул ему в лицо Эдгар. —  И речь вовсе не о лёгочной болезни, которую ты нагло пустил на самотёк. Джастин испуганно отпрянул и, покосившись исподлобья, тяжело втянул носом воздух. — Что это означает? — Речь об Александре, — спокойно сказал Тиммонз. — Джастин, прошу, выслушай меня внимательно. Я знаю его пятнадцать лет. Не как друга, а как человека, которого мне раз за разом приходилось вытаскивать с того света после очередного боя. Он несдержан, слишком легко привыкает к жестокости и порой заходит дальше, чем следовало бы. Ты и сам это видел. Если бы тогда я не вмешался, он бы тебя прикончил в том подвале. Ты молчал, и это довело его почти до помешательства. Несколько дней он был сам не свой, а потом вдруг резко передумал и оставил тебе жизнь в качестве… —…шлюхи, — закончил за него Джастин, и резкость слова ещё отчётливее прорезала исхудавшее, болезненное лицо. — Что уж, доктор, вам ли не знать? Осматривали меня — я это знаю. — Делаю свою работу, Джастин, только и всего. И на данный момент Александр — мой самый тяжёлый пациент. В последние годы промежутки ясности у него становились всё длиннее, и я уже начал надеяться, что со временем болезнь окончательно отступит. Но твоё появление всё разрушило. Он снова стал неуправляем. Эти приступы терзают его всё сильнее, и временами он уже не способен совладать ни с собственным гневом, ни с собой. Внимательно наблюдавший за выражением его лица и по-своему его истолковавший, Джастин вдруг покрылся испариной, к горлу подкатил вязкий ком. — Он что, настолько не в себе?.. — голос Джастина дрогнул так, будто ему всадили нож под рёбра, и на мгновение он почувствовал, как слабеют ноги. — Он сам говорил, что ты не занимаешься душевными болезнями. Тогда откуда тебе знать, что с ним творится? — Да, не лечу. Это исключительный случай, — признал Тиммонз. Джастин тяжело осел на стул, закрыв лицо ладонями. — Он душевно нездоров. Я научился удерживать его в равновесии, приводить в чувство… а ты за один месяц всё это разрушил, даже не понимая, что делаешь. «Этого не может быть, просто невозможно. Но хотя бы это многое объясняет». На бледных увядших щеках проступили пятна, губы вздрагивали; Джастин всё же заговорил, но звучал сдавленно и хрипло: — Что мне делать? Тиммонз, ты же его врач, чёрт возьми! — пальцы Джастина судорожно впились в спинку стула. — Что мне делать?! В речах и манере Эдгара чувствовалась сдержанность — то ли требование профессионального этикета, то ли привычка, выработанная годами врачебной практики. Но неуверенность и волнение всё же взяли верх, и голос его дрогнул: — Не провоцируй его. Если бы я не встретил тебя на улице, неизвестно, чем бы всё это кончилось и кто бы ему донёс о твоих делах. Он мог бы перебить здесь всех — с него станется. Когда спросят, скажешь, что я забрал тебя рано утром на осмотр сюда, на первый этаж, чтобы не тревожить его. Понял? И лучше вообще помалкивай. Джастин коротко кивнул; взгляд рассеянно скользил по тёмным деревянным панелям, по знамёнам и военным эмблемам на стенах, будто слова Тиммонза его вовсе не касались. В голове творился хаос. Он чувствовал жуткое опустошение, физическое недомогание. Эдгар молча мерил комнату шагами, но, услышав гул толпы, идущей с центрального двора к лагерю, пошёл закрывать ставни и тщательно задёргивать шторы. Джастин отрешённо следил за быстрыми движениями, и всё чудилось ему каким-то нереальным видением, прихотливым обманом чувств, расстройством нервов. — Идём, — повернувшись, сказал он, заметив, как тот словно проваливается сквозь серые стены, в зыбкий полусон. — Ты должен был дать мне умереть, — Джастину казалось, что он жуёт кайенский перец, смешанный с раскалённым углем. Это было бы легче, чем понимание, что он в руках не просто садиста, а безумца. Старинный замок наверняка скрывал в своих тёмных коридорах память об ужасных событиях минувших лет. Но самое страшное, что таилось в этих холодных застенках, было за массивной дверью, которая открылась с тяжёлым сопротивлением, пропуская их в комнату. Эта дверь должна была являться ему в кошмарах. Джастин на ватных ногах шагнул внутрь. Мягкое прикосновение к спине подтолкнуло его к столу, где Эллингтон сидел в окружении уже знакомых солдат, присланных тем офицером пехоты. Они вполголоса что-то говорили, но, заметив его, тут же замолчали. Эллингтон задумчиво крутил в руках нераскуренную трубку. Он бегло посмотрел на вошедших, не проявив интереса. — Продолжайте работать, и чтобы к концу недели всё было готово. Я лично в этом удостоверюсь, — тихо распорядился Эллингтон; у Джастина не возникло сомнений, что речь шла о железной дороге. Солдаты быстро отдали честь и исчезли, а Эдгар как следует откашлялся, чтобы голос ненароком не дрогнул. — Александр, надеюсь, ты не подумал ничего дурного, не обнаружив господина Калверли в комнате этим утром. Я позволил себе забрать его на внеплановый осмотр, руководствуясь непредсказуемостью и тяжестью его болезни. — Да неужели. Джастин, я надеюсь, ты в порядке? — Эллингтон, не моргая, перевёл тяжёлый взгляд на Джастина. Паника на мгновение овладела им, но он превозмог её, затаив дыхание и едва заметно кивнув. — Видимо, лазанье через окна благоприятно на тебя влияет. Зловещая ровность его голоса заставила Джастина невольно содрогнуться. Совершенно не чувствуя ног, он медленно попятился, но упёрся в Тиммонза, застывшего за спиной в немом недоумении. Последний раз он видел такое в тот день, когда Эллингтон почти удушил его, и воспоминания о той боли и страхе были слишком свежи, чтобы он мог с ними справиться. — Алекс, прошу тебя, — слабо запротестовал Тиммонз, и Джастину показалось, что они оба сейчас жестоко поплатятся за свою ложь. А когда тот медленно поднялся на ноги, тяжело опираясь руками о стол, Джастин тихо выдохнул и всё же сделал несколько шагов назад, к двери. — Не делай опрометчивых выводов, — быстро продолжил Эдгар. — Это маленькая глупость, которую можно списать на возвратившуюся лихорадку и горячность его характера, так что я настаиваю, чтобы ты… — Рот закрой! — взревел Эллингтон, срывая голос. — Настаивать тут имею право только я. С тобой, Тиммонз, разберусь позже. Он рванулся к ним, и слова били в такт его чётким шагам, будто сами подошвы монотонно выстукивали каждую фразу. Воздух был горяч, как в пылающей печи, и Джастину почудился чужой голос, не грубый баритон капитана, а его искажённая, жестокая тень, зло нашёптывающая: — Ты, чёртов щенок, пользуешься моим к тебе отношением, чтобы передавать сведения своим людям за пределами лагеря. Я знаю, что они рыщут поблизости — и без тебя здесь не обошлось. Паршивец… если уж тебе так хочется моей смерти, чего ты медлишь? И всё же это был голос Алекса, но он уже был не собой. Джастин словно снова услышал знакомый звон скрещённых клинков и мерный барабанный бой, гулко пульсирующий в висках во время любого сражения. И только когда Александр вплотную приблизился к нему и в его руках оказался револьвер, Джастин понял, что вот он, стоит на поле боя, наслаждаясь тем, как легко оружие скользнуло в ладонь. Горячая, сухая рука капитана сомкнула его пальцы на рукояти. Джастин увидел, как его собственные руки, будто по старой памяти, послушно поднимают ремингтон. По весу он понял, что оружие заряжено, и шесть пуль ждут своего часа. Желание разрядить их в голову Эллингтона становилось невыносимым. Он взвёл курок и тут же медленно опустил револьвер. Он хотел вновь услышать, нажав спуск, звук выстрела, но это ничего не будет значить, даже когда кровь Эллингтона горячим потоком потечёт у его ног. Подарить ему смерть было бы слишком легко; забрать жизнь — куда труднее. Теперь он наконец понял, что имел в виду Эллингтон. Но эта игра затягивалась, и Джастин всё сильнее опасался, что вспыхнувшее желание, пробудившиеся пороки, очнувшийся зверь в нём не позволят так просто оборвать нить, закончить эту незримую войну. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в замешательстве не произнёс ни звука. Только мутно посмотрел на стоявшего перед ним, всё ещё видя злейшего врага, но уже не решаясь выстрелить. Движение, которое некогда давалось так легко, что об этом даже не приходилось задумываться, теперь потребовало таких усилий и ловкости, как если бы ему пришлось жонглировать одной рукой. — Давай, лейтенант. Убей, — сказал Эллингтон голосом, который Джастин не узнал, и сухо, надрывно рассмеялся. Он перехватил его руку и сам прижал дуло револьвера к своей груди. По телу Джастина прошла дрожь от чужого тяжёлого дыхания; оно сбивало с толку, тянуло на дно, топило. — Это надёжнее бритвы, — выдохнул капитан почти в самые губы. — На этот раз у тебя получится. Он красноречиво обвёл пальцами его забинтованную ладонь, словно очерчивая границы недавней слабости. Джастин попытался сопротивляться, но колени предали его, руки дрогнули и, разжавшись, выпустили револьвер, который с глухим стуком ударился о пол. Он обречённо выдохнул, из него вырвался тянущийся мучительный стон. «Ты его не убьёшь, — угрюмо признался он себе. — Не здесь, не сейчас, не так. А может, и никогда вовсе». — Ты заслуживаешь этого, — Джастин взглянул на него пустым, почти отсутствующим взглядом и обессиленно облокотился о стену. Он добавил тихо, но твёрдо, вопреки собственному сопротивлению: — И, возможно, однажды именно я отберу твою жизнь… но не сегодня. Знай это, Алекс. Джастин старался не забыть, что когда-нибудь придёт время, и ему, совершенно одному, изнемогая от воспоминаний, придётся сосчитать все свои минуты малодушия, мучений и тоски, и в один бесконечно долгий миг он поймёт, что совершил ошибку, не нажав на курок. — Лжёшь, и что ещё хуже — лжёшь неумело, — прохрипел капитан. Он говорил это каким-то особым тоном, глаза его при этом широко раскрывались и излучали странный блеск, грудь приподнималась, ноздри вздрагивали, и он жадно вбирал в себя воздух, вдыхал запах страха и злобы, повисший между ними. — Ты слабак, Джастин. Если бы хотел — сделал бы это сейчас. Жалкий ублюдок. После таких разговоров всегда остаётся нечто несказанное, будто что-то проходит сквозь землю и упирается в её центр, ударяя по ногам и отнимая силы. Вновь повергнутый, Джастин устало припал к стопам врага. Сердце пульсировало с тем мрачным рвением, которое заставляло его сжиматься и распадаться на части, как подверженный гниению орган. Джастин сполз по стене и закрыл лицо ладонями, отшвырнув ногой валяющееся рядом бесполезное оружие. Пули были бессильны помочь ему покончить с этим раз и навсегда. — Джастин, — его тормошили за плечо, но ему было абсолютно всё равно. Священный долг виделся полной чепухой, на которую можно плюнуть и растереть слюну ботинком; даже родные, ради которых он день и ночь грыз план побега, передавал тайком весть брату, чтобы всё побыстрее закончилось, — и они начали меркнуть, истончаться, таять. Ему стало безразлично. Он заново увидел бедность своей жизни, и единственное, что ещё удерживало в нём желание бороться, — мысль о мести капитану — померкло. Своё отступничество подчистую выжгло всякое представление о будущем, вырвало сознание и перевернуло душу. Он думал, что свобода приходит через утрату всего, через жизнь, возведённую на руинах прежней, но теперь не знал, как к этому прийти, застигнутый врасплох чувствами, которых в нём быть не должно. И от этого ему хотелось умереть. Пожалуй, это чувство становилось ближе самой жизни. — Джастин, вставай, ради Бога, — Тиммонз подхватил его под руки и быстро выволок за дверь. Краем глаза он заметил, как Эллингтон мечется по комнате, безумно отшвырнув бумаги со стола. Вокруг всё грохотало с такой силой, что стены форта, казалось, вот-вот рухнут. Этого было достаточно, чтобы Джастин очнулся от ступора. Он хотел вернуться в комнату, схватить Эллингтона за плечи, встряхнуть его как следует, вмазать по лицу, выбить эту болезнь из его головы, словно от этого станет легче им обоим. — Отпусти меня, Эдгар! — закричал Джастин, сбрасывая с себя руки, и почти не понимая, почему так стремительно порывается обратно. У Джастина волосы шевелились на затылке, когда он встречался с непроницаемой зелёной пучиной глаз и, несмотря ни на что, отчаянно хотел смотреть в них, не замечая ярости, затмевающей огонь. — Я должен вернуться к нему. В ушах стоял ритмичный шум крови, сквозь который Джастин всё же различил взволнованный голос Тиммонза. — Рехнулся? Мне одного безумца хватает, — Эдгар был терпелив, как вол в поле: кроткий и обманчивый. На мгновение Джастину показалось, что тот и вправду готов отпустить его и позволить вернуться к Алексу, безразлично вернувшись к своим делам. Он снова попытался вырваться, но Тиммонз единым гибким движением оттащил его от двери и поволок вниз по лестнице. — Ты должен уйти. И не попадайся ему на глаза. Александр считает, что ты предал его доверие, а это для него слишком тяжело. Он может не выдержать, и тогда всем нам несдобровать. Калверли и сам теперь видел, в чём причина столь частых смен настроения, и для этого не требовалось медицинское образование. Достаточно было посмотреть на капитана, вспомнить его дикий, почти одержимый вид, вспышки бесконтрольного гнева, вечную внутреннюю лихорадку. Он менялся каждый день, и никогда нельзя было угадать, кто окажется перед тобой. Он жил на тонкой поверхности, совсем как канатоходец. Вся жизнь Александра Эллингтона — прогулка по туго натянутому канату, и Джастин, сам того не осознавая, больше всего боялся, что его единственный враг сорвётся. — Считай меня сумасшедшим, доктор тут ты, но я должен с ним поговорить. Отпусти меня, или я за себя не ручаюсь, — рванулся Джастин, однако почти сразу понял, что в невысоком худом Эдгаре силы куда больше, чем могло показаться. Тиммонзу удалось спустить его в холл, где он, наконец-то, отпустил извивающегося Джастина. Тот замолчал, почувствовав, как раскалывается голова от собственных криков. Эдгар ничего не ответил, но на лбу его неожиданно выступили капельки пота, как если бы он вспомнил что-то ужасное, и в замешательстве сказал, резко и безапелляционно: — Иди в лагерь, быстро. Второй раз не повторяю. Дрожь сотрясала так, что стучали зубы. Джастина терзала смесь злости и смутного раздражения, и он не мог понять, почему ему важно, что происходит с Эллингтоном. С одной стороны, он хотел видеть падение капитана, насладиться собственным триумфом, с другой — не мог избавиться от странного ощущения, что ситуация только усложнилась. Он нерешительно двинулся по коридору к выходу, едва передвигая ноги, пытаясь убедить себя, что эти эмоции — ложные, что скоро он снова будет равнодушен. Но в груди вилась тревога, которую он не мог понять, и которая делала каждый шаг мучительно тяжёлым. Джастин думал, что ещё несколько таких умопомрачительных деньков, и ему самому понадобится душевная помощь.

***

На смотровой площадке появился каменщик в кожаном переднике, разразившийся громкой виртуозной бранью, кляня на чём свет стоит измученных пленников. Рядом стоял неизменный страж порядка — сержант. Его рука в грубой кожаной перчатке крепко сжимала проваренный кнут из отточенных ремней, нарезанных из шкуры мула или быка. Джастин за месяц плена всё чаще мог предвидеть, какое наказание выберут палачи, а чем всё закончится, гадать уже не приходилось. За отлынивание от работы назначалась порка плетью по одежде, что считалось ещё терпимым. Хуже было, если пленник проявлял агрессию или не подчинялся приказам: тогда его выводили в центр двора, в карательную зону, раздевали и били кнутом. В самых тяжёлых случаях порка ремнями с металлическими пряжками продолжалась до тех пор, пока те не начинали рвать кожу и мясо. Поэтому они старались работать безропотно, молча снося насмешки и издевательства, лишь бы не оказаться на плацу. Джастин помнил несколько спокойных дней; тогда ему, как и многим казалось, что северяне оставили их в покое, занявшись чем-то более мерзким, чем убийство безоружных людей. Но долгие часы ожидания и молчаливое наблюдение за охраной научили их быстро улавливать, когда угроза снова нависает. Иногда «для дисциплинарных мер» забирали самых дерзких и непокорных. Возвращаясь, они несли с собой следы боли — синяки, ссадины, усталость, которые от ночи в промозглых бараках только усиливались. Остальные понимали, что лучше не привлекать внимание. Лишний раз никто не проявлял норов, а большинство уже не имело сил ни бороться, ни сопротивляться. — Спускайте телегу. Быстрей, грязные отродья, или я поднимусь и научу вас, как нужно работать, — перекрикивал своим громовым басом каменщик, надрываясь в шуме каменоломни. Кнут сержанта вторил ему, зловеще взлетал над головами, со свистом рассекая пыльный воздух. Джастин натянул на израненные мозолистые руки прожжённые перчатки и прибавил шаг, но пользы от его усердия было немного. Рассохшаяся телега скрипела, колёса шатались, спицы потрескивали, а лошадь еле передвигала тонкими ногами, то и дело цепляясь копытами за щебень и спотыкаясь. Старая кляча дёргалась и дрожала от щёлкающих ударов, и Джастин с тревогой думал, что если она издохнет, придётся тащить телегу самому. Наконец они достигли долгожданной остановки, всего в паре миль от железнодорожных путей, у лесопилки и второго участка каменоломни. Дорога здесь уходила в лес, где начинались пути на запад. Он давно потерял счёт дням, проведённым в заточении, но надежда спастись и уйти через лесную чащу ни на минуту не покидала. По возвращении в лагерь он продолжал работать как и прежде, и каждый раз упорно отводил взгляд от поредевшего леса с голыми крючковатыми деревьями, который ещё осенью мог бы стать укрытием для побега, а теперь казался таким же ничтожным и беззащитным, как он сам. Глупо было бы бежать в такой мороз. Джастин понимал, что его промедление в первые дни стало ошибкой. Не стоило цепляться за иллюзии, ждать подмоги, пытаться убить Эллингтона или добыть его документы. Нужно было просто бежать. Спасать себя. Самонадеянность и вера в Конфедерацию сыграли с ним злую шутку, бросив в незнакомом месте, жизнь в котором ничем не лучше ада. Он был один на один со своим палачом. Теперь было поздно возводить замки из тумана, который каждое утро застилал глаза. Теперь ему необходимо было пережить эту зиму и лютые морозы, которых у него на родине никогда не бывало. Сосны сухо звенели под топорами, справа и слева оглушал перестук орудий. Здесь всегда было шумно, воздух тянул смолистым дымом. Неудивительно, что в блоке «В», работавшем на этой территории, многие со временем теряли слух. Лошадь стояла смирно, низко опустив большую тяжёлую голову, бельмастые глаза были полузакрыты. Видимо она так же устала, как и Джастин, но ни один из них не мог ничего поделать со своей ношей. — Терпи, девочка, — приговаривал он, поглаживая дрожащей от напряжения рукой поредевшую гриву, — ещё немного осталось. Джастин толком не знал, кого из них двоих стоит уговаривать, но животное всё же сдвинулось с места, когда из телеги выгрузили камни, заменив их досками и брёвнами. Не сказать, что они были легче, но Джастин привык, и каждый день подпирал телегу сзади, толкал её вместе с другими вверх по заледенелой земле, помогая лошадям. С каждым шагом снег всё сильнее налипал на сырые обмотки до колен, сделанные из одежды погибших. Снег хрустел и проваливался под ногами, сугробы на обочинах достигали трёх ярдов в высоту, и каждое утро их приходилось сгребать огромной лопатой, расчищая дорогу. Этой же лопатой рыли могилы, почти с той же регулярностью, что и убирали снег. Потом земля заледенела и не осталось даже этого. Ещё через двадцать минут Джастин прибыл к пункту назначения — рудным разработкам у лагеря, как их называли конфедераты, могильникам. Это были штольни, врезанные в склон, с узкими выработками, уходившими вглубь породы. В тесном и замкнутом нутре горы люди задыхались от тяжёлого воздуха. Камень под их руками был холодным и скользким, в то время как сама толща земли источала густое, лишённое жизни тепло. Серный запах и вездесущая пыль забивали горло, оседали в лёгких. Даже самые прочные сапоги не спасали. Сырость, смешанная с теплом выработки, пропитывала ткань и добиралась до кожи. Снаружи стоял мороз, и пот на лицах застывал ледяной коркой, стягивал кожу, сковывал ресницы. Ни единого порыва ветра не проникало в этот земляной склеп, уступая место вязкой духоте. Каменная ловушка штольни постепенно наполнялась липким жаром, исходящим от десятков работающих людей, чьё дыхание делало воздух почти непригодным. Ни для кого не было секретом, что смертность на этом участке оставалась высокой, поскольку воспаления, лихорадки и даже обычные простуды в этих штольнях быстро сводили людей на тот свет. Джастин считал, что это больше похоже на одни из врат дантового ада: тесную, смрадную яму, озарённую багровыми всполохами боли и страха. Он смутно помнил скитания Данте, которые читал ещё мальчишкой, но знал, что в самых нижних кругах заключены не живые и не мёртвые, а пленники в огненных могилах, в пределах самых зловещих и невыносимых. И всё же даже Данте, казалось ему теперь, писал о чём-то более упорядоченном, чем эта сырая, задыхающаяся глубина. Изнутри доносился глухой, непрерывный шум работы. Редкие удары кирок о камень, тяжёлый скрип и треск разламывающейся породы, короткие перекрикивания конвоиров, обрывающие любое замедление. Джастина передёргивало от вида потных шахтёров, однако он понимал, что поделать с этим они ничего не могут. Каждый здесь давно знал свою участь. Одних сведёт в могилу болезнь, подхваченная в сырой духоте штолен, других рано или поздно прикончат янки. Сам он сюда не попадёт, ведь Эллингтон не позволит сдохнуть своему излюбленному зверьку. И всё же это место внушало Джастину почти суеверный страх. Всякий раз, когда рудные выработки оказывались рядом, внутри начинало медленно и тихо сжиматься что-то животное, похожее на подступающую истерику. Кто знает, что однажды взбредёт капитану в голову. Ведомый собственным душевным недугом, он мог окончательно сбрендить и решиться избавиться от раздражителя. Джастин с тяжёлым сердцем и со смятением в мыслях понимал, что каждый день проходит в слепом ожидании, что Эллингтон объявится, ухмыльнётся уголками своего капризного рта, жёстким прикосновением проведёт по линии острых скул. Всё это пробуждало в нём дикие, несвойственные его душе чувства. Джастин испытывал бесконечное постыдное удовольствие от своих воспоминаний, столь же ярких, как если бы Александр стоял у него за спиной и проделывал с ним это заново. Он понимал, что это болезненно, что в нём растёт нечто уродливое, но остановиться не мог. Чем сильнее ненавидел Эллингтона — за унижение, за власть, за то, что сделал его неузнаваемым самому себе, — тем болезненнее тянулся к каждому мысленному прикосновению. Ночь за ночью память раскалялась до бела, превращая любые попытки забыть в ещё более острые приступы. Всё чаще он стал ловить себя на том, что боится дня, но ещё больше боится ночи, той поры, когда мысли свободны, а значит, беспомощны перед собственными демонами. Он не мог разобрать, где заканчивался ужас и начиналась тяга; где страх, а где то болезненное, липкое влечение, что он уже не в силах отрицать. Эллингтон стал для него чем-то вроде мерила — и угрозы, и спасения одновременно. Этой двойственности Джастин стыдился сильнее всего. Казалось, что Эллингтон проник в его голову глубже любого воспоминания, подчинил себе не тело, а сам порядок мыслей. Теперь любое, даже самое мимолётное ощущение становилось для него следом присутствия капитана. Будто Эллингтон впитался в само пространство вокруг, пробрался в дрожь холодного воздуха, в тяжёлый запах смолы, в шаги, отдающиеся в пустых бараках. Он заметил за собой странную особенность, прочно закрепившуюся в сознании: любой скользящий на грани слышимости звук напоминал голос Эллингтона; любой шорох проходящего мимо заставлял его вскакивать с места и носиться, словно в горячке, ища среди тусклого и призрачного освещения знакомую гордую фигуру. Он в равной мере страшился этой встречи, не зная, чего ожидать и как себя вести с человеком, чей разум привык зло подшучивать над своим хозяином. Сколько раз он холодел от ужаса, слыша на мёрзлом снегу собственные шаги и боясь оглянуться, чтобы не увидеть капитана с оружием в руках. И сколько раз он не выдерживал, срывался на пронзительный крик, видя, как мерцающий силуэт растворяется в снежной пелене, снова оставляя его одного. Каждую ночь он повторял себе, что всё виденное — фантомы блуждающего во тьме воображения. Ему и впрямь временами мерещилось, что он столкнулся с самим сатаной в его неисчислимых обличьях, и тот, вопреки всем мыслимым и немыслимым законам природы и разума, неожиданно стал для него источником неодолимого и болезненного влечения. И это было помешательством. Он помешался на Александре Эллингтоне. Бывало, он забывался тяжёлым сном без единой мысли, но среди ночи сам же будил себя собственным криком. Порой дремота настигала его прямо на посту у колодца, и Джастин испуганно вздрагивал, слыша в тишине зов знакомого голоса. Его крики раздавались практически еженощно, однако никто не находил в себе смелости приблизиться к нему. Все вокруг считали Джастина обезумевшим, точно так же как и десятки других до него. Он был далеко не единственным, кто не мог молчать в темноте. Слухи о том, что Джастин греет постель капитана расползались быстро. Некоторые избегали его, как прокажённого, другие же понимали, что он всего лишь такая же жертва войны, как и они. Джастину больше не требовалось общение с окружающими, большинство из которых он уже и за людей не считал. Раньше он находил в нём утешение, разговаривая с некоторыми, однако после того как свои же попытались его удавить, он понял, что никто не заступился, даже те, с кем он делился лекарствами и едой. Ни один. Они ему опротивели. Единственным, кто оставался поблизости, был Майкл, но и его Калверли держал в неведении. Тяжёлое чувство стыда и уныния постепенно отступало, освобождая место для вновь обретенной гордости. На время Джастин перестал ощущать себя тем одиноким и никчёмным человеком, каким он казался себе после сокрушительных ударов судьбы. Это состояние дарило ему бодрость вместе с яростным желанием бороться до конца. Даже изнурительный труд на каменоломне не мог заглушить этот внезапный прилив жизненных сил. Всякий, даже самый короткий перерыв он использовал для дежурства у ворот, откуда был виден двор форта, поджидая Эллингтона днём и ночью, сам мало понимая, чего именно хочет, но точно зная, что их встреча должна состояться рано или поздно и что тогда он положит конец этому навязчивому кошмару. Джастин и ещё несколько человек выгрузили брёвна для котельной. Он устало поднял шершавый комель сосны и бросил его на кучу, после чего напоил лошадь, сам украдкой сделав несколько глотков мутного пойла. Другие откатили телегу с дороги. У них оставались несколько минут до сигнального выстрела, оповещающего об окончании ещё одного тошнотворного дня. Джастин угрюмо посмотрел на железную дорогу, потрепал лошадь по гриве и оглянулся на приближающихся дневальных, среди которых был Маррей, по обыкновению державшийся неподалёку, словно опасаясь, что Джастин выкинет глупость, которая подставит их обоих. Дерек достал из кобуры револьвер, выдвинул барабан и с сосредоточенным видом неторопливо стал вставлять патроны. Первый выстрел ушел в небо, а через минуту ему глухо вторил другой, раздавшийся с самого края лагеря. Узники с облегчением прекратили работу. Джастин, стараясь держаться как можно более непринуждённо, продолжал идти навстречу, и, проходя мимо покачивающегося в седле Маррея, на миг задержался, едва различимо кивнув вбок. Дерек объявился у барака Джастина через полтора часа, когда на лагерь уже опустилась зимняя ночь, хотя вокруг ещё продолжали сновать озадаченные солдаты, поднятые на ноги с самого утра. Эта суматоха навевала смутное чувство тревоги. — Дерек, в чём дело? Что происходит в гарнизоне? — первым делом спросил Джастин, не сводя с него опухших, красных от недосыпания и пыли глаз. Унылый Дерек бесшумно приблизился. — Прибывает проверка из города, — устало сказал он. — Эллингтон задрал их своими рапортами, и они решили сами разобраться в ситуации. Ваша группа в лесу стала проблемой. К завтрашнему вечеру всё должно быть готово, вот и рвём жилы. С начальством спорить — всё равно что ссать против ветра, а капитан с нас шкуру спустит, если облажаемся. — Мои солдаты ещё в лесу? Ночь становилась всё темней и темней; звёзды, казалось, потонули в бездонной глубине неба, и несущиеся в вышине облака время от времени скрывали их из виду, погружая окружающий вашингтонский лес в угнетённый сон, — могло возникнуть впечатление, что там даже животные не водятся, не говоря уже о засаде южан. Джастин снова чувствовал себя таким одиноким, таким удручённым, зная, что за этой оградой его соотечественники, которые наверняка думают, что он давно гниёт в земле. Но что-то подсказывало, что даже имей он возможность сейчас завладеть оружием и выйти за ограду, — этого бы не сделал. Под гнётом своих странных видений и скорбных стенаний, каждое движение к свободе превращалось в шаг по краю обрыва. Желание переиграть капитана-янки сливалось с тревожной тягой: боль, страх, раздражение и странная зависимость образовывали узел, из которого не было выхода. Джастин понимал, что пока не возьмёт реванш, пока не сведёт счёты, бегство не даст облегчения — оно оставит пустоту, где сейчас тлеет эта мучительная игра. Он не хотел стать очередной пустой пешкой, преждевременно исчезнувшей с игровой доски. Надеялся, что ему не суждено пополнить длинную череду никчёмных партий. Слишком часто его втаптывали в землю, слишком опасен был противник, решивший сыграть с ним в шахматы, когда у Джастина на руках был флеш-рояль. Война оставила свои кордоны, уступив место другому сражению, более значимому для него, старшего лейтенанта Джастина Тристана Калверли. Вступить в открытое противоборство с таким противником, как Эллингтон, было бы сумасшествием, и, приняв во внимание все обстоятельства, кто-то слабее и рассудительнее Джастина, наверное, отказался бы от соперничества с безумцем за призрачную победу на невидимом фронте. Человек помудрее и поумнее пришёл бы в отчаяние и попытался облегчить свою жизнь. Но характер Джастина представлял собою бешеное сочетание любопытства, гордости, злобы и упорства. По своему духу он напоминал камышовую трость — столь же гибкий, но прочный на излом; склоняется под малейшим нажимом, но всё же, имея достаточно времени прийти в себя, опять выпрямляется и так же высоко, как раньше, поднимает голову. Джастин знал, что должен увидеть его, и плевать хотел на здравый смысл и инстинкт самосохранения. — А кто их прогонит? — удивлённо посмотрел на него Дерек, шмыгнув носом. — Эллингтон так и не выслал людей на зачистку территории. Не знаю, в чём дело, может, он не дождался от штаба того, что хотел. Принципиальный чёрт. Завтра командный состав решит, что делать с вашей диверсионной группой. Я потом скажу, к какому решению придёт совет, а… — Поезд отправился? — резко перебил Джастин, тяжело дыша от волнения. — Да. Сроки поджимали, производство требовало угля и древесины. Пришлось рискнуть, — Дерек кивнул. — Но поезд, насколько мне известно, прошёл благополучно. Джастин задумался, почему люди в лесу не напали. Обычно такие цели не оставляли без внимания, особенно с учётом попустительства Эллингтона, ослабившего надзор за местностью. Всё же он надеялся, что письмо дойдёт до адресата и что Джеффри узнает, что он жив. Хотя если бы его перехватили прямо здесь, это было бы даже лучше, не пришлось бы мучиться ожиданием — семье бы точно сообщили. Но в чудеса Джастин не верил. — Капитан спрашивал обо мне? — спросил он с тяжёлым сердцем, поникнув душой, и вдруг понял, что ему уже безразлично, чем закончится стычка в лесу. Все мысли занимал Алекс, которого он не видел много дней и по которому начинал сходить с ума от тоски. — Мне нужно его увидеть. — Ты должен радоваться, что он оставил тебя в покое и разрешил Тиммонзу передавать лекарства. А вместо этого снова нарываешься? — Дерек смотрел на него с искренним изумлением. Он всерьёз считал, что Джастин лишился рассудка, и раздражение почти прорвалось наружу. Казалось, Маррей едва сдерживался, чтобы не схватить его за плечи и не встряхнуть. Руки подрагивали, на скулах ходили желваки. — Дерек, — Джастин шагнул вперёд, и его взгляд заставил Маррея отшатнуться. — Если я не поговорю с ним, к концу недели ищи меня в выгребной яме. Я на пределе, слышишь? Ещё день — и сорвусь. — Если ты убьёшь его, тебе не станет легче, — покачал головой тот. — Не усложняй. Просто радуйся, что остался жив после капитанских забав, и что тебя всё ещё лечат. — Я не собираюсь убивать Александра, — прошипел Калверли и резко перехватил его руку, чтобы тот не заговорил раньше времени и не сбил его поток слов. — Мне нужно с ним поговорить и только. Всё это не объяснить… Но если в тебе осталась хоть капля уважения ко мне, если ты хоть немного мне доверяешь, то позволь сделать это, и я обещаю — больше ни о чём не попрошу. Он сглотнул, удерживая солдата за запястье чуть крепче, чем требовалось. — Я и так твой должник за письмо. Но если понадобится, можешь просить что угодно, хоть через десять лет. Я выполню всё, что скажешь. Только помоги мне увидеться с капитаном. Дерек Маррей… я перед тобой в долгу. — Всё, о чём попрошу? — тот прищурился хитро и почти лениво, мягко высвободив руку из жёстких, похолодевших пальцев. Джастин явственно ощутил, как в его голове словно повернулся какой-то скрытый рычаг, и перемена сразу легла на его живое, подвижное лицо. — Я это запомню. Что-то подсказывает мне, что такой человек может ещё пригодиться. Ты от своего не отступишься. — Как мне попасть к нему? — хрипло спросил Джастин, тяжело выпуская из лёгких клубы пара и с усилием вдыхая морозный ночной воздух. Джастин не понимал, то ли поддаться внезапному облегчению от возможности, которую он искал целую неделю, то ли той самой дрожи в глубине груди, неизбежно возникавшей при мысли о поспешно данных обещаниях. — Этого я не знаю, — сказал Маррей, не заметив в темноте его замешательства. — Сделаем так: внесу тебя в список обслуги на завтрашний ужин. Увидишь капитана вечером, но ни слова ему и не привлекай лишнего внимания в присутствии офицеров из главного штаба. Их обсуждения могут затянуться до утра. Шанс подойти, возможно, будет, но без самодеятельности. За тебя отвечаю головой, слышишь? — У тебя есть основания полагать, что я вконец свихнулся? — упрямо набычился Калверли. — Что-то в последнее время мне часто об этом говорят. Выходит, есть доля истины в этих суждениях. Он криво усмехнулся своему умозаключению, но Дерек не разделил его веселья. — С чего бы вдруг ты решил поговорить с ним? — упорствовал он, явно намеренный докопаться до истинных причин его помешательства. — Он не из тех, кто легко отпускает то, что считает своим. Ты разве не боишься? — Чего? — растерянность на лице Джастина медленно перешла в удивлённую, почти весёлую улыбку, когда он увидел, как тяжело Дереку даются слова о надругательстве. Видимо, для него это нечто, что не помещается в его представления о допустимом. — Что это всё произойдёт вновь? Мне больше не страшно. Маррей неоднозначно пожал плечами, словно выражая недоумение и одновременно смирение с таким странным решением. Сказав несколько уточняющих слов о завтрашнем дне, он отправился на обход. А Джастин впервые заснул крепким, спокойным сном, не нарушая ночной тишины криками.

***

Высоко над головами чернели закопчённые деревянные стропила — единственное напоминание о недавнем пожаре в офицерской столовой, следы которого поспешили замаскировать, оставив лишь эту тёмную отметину под потолком. Стол был сервирован безупречно, как и подобает формальному офицерскому ужину для командного состава южного участка фронта. Джастина вместе с остальными слугами ввели в большую комнату, где размещался командный состав. Суета в гарнизоне улеглась сразу после прибытия полковника. Остальные офицеры не заставили себя ждать. Ненадолго задержавшись в капитанских покоях для короткой беседы, они всей группой отправились ужинать. Дереку удалось перехватить Калверли в хаосе последних приготовлений, чтобы в двух словах ввести его в суть дела. Здешние беседы традиционно вращались вокруг сухих, почти научных вопросов истребления противника. Поскольку тему объявляли заранее, каждый успевал подготовить свою порцию доводов. Ближе к полуночи офицерский состав перемещался в малую залу, и там, в густом дыму и хмельном тумане, начинались по-настоящему ожесточённые споры. Джастин слушал и мысленно прикидывал, как выловить Александра, чтобы остаться с ним наедине. В голове едва укладывалось то, что он собирался сделать, и мысли, путаясь, метались, не находя себе места. Дерек ободряюще потрепал его по плечу и исчез, сославшись на то, что ему не велено присутствовать на собрании, и Джастин оказался один среди длинных столов, за которыми ужинал гарнизон форта. Он чувствовал на себе их взгляды. Одни разили презрением, другие — холодным любопытством. Среди слуг были только южане, которых специально выставили на обозрение, как послушную рабочую силу. Каково же было возмущение Джастина, когда он заметил за столом негров в военной форме, подручных младших офицеров. Он едва удержал на языке ядовитую брань, когда до него дошла вся чудовищность увиденного. На миг он просто застыл, не в силах принять это зрелище. Видеть их в синих мундирах оказалось невыносимо. Само присутствие вчерашних рабов в армейском строю воспринималось им как плевок в порядок вещей. В нём закипала бессильная ярость, пока эти люди расхаживали с оружием на плече и отдавали честь янки, а он, наследник плантаций, был вынужден глотать каменную пыль и терпеть унижения от тех, кто ещё недавно не осмелился бы поднять на него взгляд. Казалось, мир окончательно сошёл с ума, если те, кому прежде надлежало гнуть спину на полях, теперь носили сабли и смотрели на него свысока, побрякивая амуницией. На Юге такие понятия, как честь и долг, наряду с глубокой привязанностью к семье, возводились в ранг высших моральных ценностей, способных поддержать дух народа даже в самые мрачные времена. Север же проповедовал иной уклад, где на первом месте стоял прагматизм. Там объединяющей силой служили не кровные узы и не верность государству, а исключительно материальная выгода в виде звонкой монеты. Джастина воспитывали в убеждении, что человек достоин уважения даже в крайней нужде, если он остаётся честен, сохраняет достоинство и готов стоять за своих близких и свой дом. Он помнил, как целыми днями ходил с отцом по плантациям и часами выхаживал больных, пока в итоге сам не слёг, едва не умерев от подхваченного тифа. На Севере же мерило уважения было иным, ведь там ценность личности определялась лишь размером капитала, из-за чего отсутствие денег означало потерю достоинства в глазах общества. Все воспоминания о прошлом меркли перед яростью Джастина. Сама мысль о службе тем, кого он привык держать в подчинении, приводила его в бешенство. «Это сейчас они сидят в их форме, за одним столом, но по окончании войны будут мыть полы в их домах и убираться в их тюрьмах. Они ещё пожалеют, что ввязались в это». Джастин всё чаще соглашался с тем, что Север в этой войне возьмёт верх, так как доказательства этого сыпались на него день ото дня. Он прекратил борьбу с собственным рассудком, предсказавшим такой финал уже давно, хотя тяжесть этого признания никуда не исчезала. Обречённо вздохнув, Джастин погрузился в дела. Капитан сидел во главе стола, в то время как офицеры расположились по обе стороны от него. Многих из собравшихся Джастин узнавал мгновенно, поскольку почти каждый день видел этих людей в окрестностях лагеря. Офицеры гарнизона заняли места по левую руку от Эллингтона. Там находился старший лейтенант в роли адъютанта и второй лейтенант, сухой и бледный, который вполголоса обсуждал что-то с другим капитаном. Дальше расположился квартирмейстер форта — человек дёрганый, постоянно настороженный, будто ожидавший любого приказа с резким окриком. Затем был сержант, которого сложно было узнать без привычной плети и бранных выкриков. Услышав, как к нему кто-то обращается, Джастин вспомнил, что его фамилия Морейн. Особняком от остальных держался офицер, прибывший с переправ на Потомаке, и его адъютант. Будучи либо инженерным офицером, либо офицером снабжения, он ведал понтонами, перевозками и охраной бродов. Его мундир не отличался той безупречной строгостью, что была присуща гарнизонной службе, а во взгляде читалась привычка к суровой походной жизни и вечному движению от одного поста к другому. Это напомнило Джастину Стюарта, такого же полевого офицера, который не гнушался сам делать работу и оставаться рядом с людьми вместо того, чтобы просиживать штаны в штабах. По лицу этого мужчины Джастин видел то же плохо скрываемое пренебрежение. Справа разместились прибывшие из главного штаба: полковник и несколько старших офицеров — майоры и капитаны, представлявшие другие участки южного сектора обороны. Каждого сопровождали по два подчинённых, которые сидели за отдельными столами и развлекали друг друга баснями, хохоча и издеваясь над южанами. Молодые избалованные адъютанты с детским тщеславием наслаждались тем, что пировали за одним столом с такими видными господами. Они презрительно обсуждали вшей, скакавших по головам пленных, и ни на минуту не замолкали. Это одновременно бесило и забавляло Джастина, который мысленно повторял себе каждую едкую шутку. «Я старший лейтенант 1-го Вирджинского кавалерийского полка кавалерийского корпуса Стюарта, — думал он с холодной злостью. — И вам не поколебать меня пустой болтовнёй. Паршивые ненавистники здравого смысла и чести, отребье мясников и деревенских упырей из провинции». Джастин трижды подходил к их столу и наливал из графина вино в бокалы этих наглецов; каждый раз ему требовалось огромное усилие, чтобы сдержаться и не сорваться. На четвёртый раз он уже почти не верил, что выдержит и не ударит кого-то, когда почувствовал тяжёлый взгляд у себя за спиной. На него смотрели усталые, затуманенные глаза. Проходя мимо стола, Джастин чуть замедлил шаг и приблизился к центру, вглядываясь в лицо своего злейшего врага. Под глазами залегли серые тени, и лицо казалось измождённым, почти потускневшим от усталости. Он слышал речь, прерываемую тихим покашливанием сидящих рядом, и, не останавливаясь, продолжал разливать вино, стараясь оказаться как можно ближе к капитану. Гнетущая подавленность и отупелость, словно он только что очнулся от дурного сна, тяготили Эллингтона, который, казалось, забылся, провожая каждое движение Калверли взглядом. Но, почувствовав, что на него смотрят, он резко выпрямился и с улыбкой ответил на чей-то вопрос. Казалось, какую-то незримую связь между ними прервали — ту единственную струю воздуха, которым Джастин дышал. Сердцу в его груди стало невыносимо тесно, когда первоначальное изумление вдруг уступило место иному, куда более опьяняющему чувству. Перестав следить за напряжёнными жестами и мимикой Алекса, он понял, что вся его напускная небрежность исчезла навсегда, не выдержав испытания его простым присутствием. Отдавшись раздражению, Джастин был готов вспыхнуть и одним резким движением выплеснул нетерпение, задев плечом проходящего мимо южанина. Тот охнул, отступил и выронил поднос из рук. Джастин заставил себя как можно быстрее исчезнуть из зала. Он ускользнул на кухню и облокотился о стену, переводя дух, думая, как легко он едва не попался, прожигая Эллингтона взглядом. Ещё немного — и пришлось бы отвечать за этот порыв. Он чувствовал себя человеком, у которого ноги сведены параличом, наблюдающим с болью, как другие свободно двигаются вокруг, не в силах присоединиться к ним. Потребовалось несколько минут, чтобы собраться с силами и вернуться в зал. Вместе с другими слугами он подал яблочный и гороховый пироги, копчёную грудинку, нарезанную тонкими ломтиками, щуку, фаршированную брусничным хреном, вишнёвый пудинг и новые тарелки с ветчиной и колбасами. Офицеры уныло обсуждали свои зимние назначения: кто будет стоять на железнодорожных станциях, кто в доках, кто в перевалочных пунктах, и как обеспечить войска одеждой и провиантом до весны. Вопросов было слишком много, а обсуждение скатывалось в мелочные жалобы на бумажную работу и бюрократические распоряжения командования. Джастину было безразлично, о чём они говорили, но он по привычке вслушивался, думая, что что-то из этого может пригодиться. Он жил лишь ожиданием момента, когда всё это наконец закончится. Им всё сильнее завладевала потребность поговорить с Алексом, но дело стояло на мёртвой точке. Наконец Морейн отбросил обглоданную кость и резко бросил что-то сидящему напротив лейтенанту. Спор едва не перерос в открытый скандал, когда голоса младших офицеров стали резко перекрывать размеренный шум ужина. Несколько гарнизонных офицеров за столом почти одновременно обратили внимание на происходящее. Полковник из прибывшей группы не повернул головы сразу. Он медленно отложил приборы, вытер губы салфеткой и только после этого посмотрел в сторону говоривших. Эллингтон проследил за его взглядом, спокойно потягивая вино, словно отсчитывал в уме до десяти, но не стал вмешиваться. — Господа, — сухо произнёс один из майоров, не отрываясь от тарелки, — здесь не казарменный двор. Сбавьте голос. Кто-то из сидевших рядом без особого интереса уточнил у соседа, в чём именно причина перепалки. Ответа он, похоже, не особенно и ждал, уже возвращаясь к ужину. — Очередная история про лесные патрули, — бросил какой-то штабной капитан вполголоса, даже не глядя в их сторону. — Ничего нового. Полковник откинулся чуть назад на спинку стула, неторопливо крутя в пальцах бокал. — Капитан Эллингтон, — произнёс он ровным голосом, — до нас дошли сведения о беспокойстве в лесах на вашем участке. Ночные рейды, возможно, диверсионные группы. Какие меры предприняты? Эллингтон помедлил с ответом. Сначала он неторопливо обвёл взглядом стол, будто в тишине взвешивая каждое слово, и только после этого позволил себе едва заметный наклон головы. — Меры, сэр, предприняты в разумных пределах, — сказал он спокойно. — Лес не относится к самым управляемым объектам местности. Мы поддерживаем там необходимый порядок. За столом кто-то едва заметно усмехнулся, но смех тут же был задавлен. Полковник не изменился в лице. — И всё же, — уточнил он, — нам бы хотелось получить более точные сведения. — Как только они появятся, они будут вам предоставлены, — ответил Эллингтон всё тем же ровным тоном. — В полном объёме и с должной поспешностью. Кое-что осмелюсь показать сегодня, несколько позже. Он чуть пригубил вино, давая понять, что тема для него закрыта. — Хорошо, — сухо кивнул полковник. — Тогда к следующему вопросу. Поступили новые орудия с арсенала. Три нарезные пушки системы Паррота, распределение уже согласуется с инженерной службой. Разговор плавно сместился к деталям размещения батарей, дальности стрельбы и возможной перестройке укреплений. Голоса снова оживились, но уже без прежнего напряжения. Эллингтон, казалось, не особо был заинтересован обсуждением углов обстрела и позиций, мысли его постепенно уходили в сторону, к чему-то не связанному ни с пушками, ни с картами. Пальцы лениво вращали бокал, взгляд задерживался где-то поверх голов, будто комната постепенно теряла для него значение. Невольно поддавшись искушению, Джастин замер перед человеком, отмеченным печатью истории, тем, кому никто не осмелится перечить. Он видел, что его власть не искала подтверждения в громких словах или чинах, черпая силу в чём-то неизмеримо более глубоком. Эллингтон ответил кому-то, не поднимая голоса, обращаясь к сидящему напротив. Что-то про пристрелку батарей по лесным дорогам и разлёт снарядов в сырой погоде, но Джастин больше не мог уловить ни одного смысла сказанного. Он слушал Эллингтона, захваченный страстностью, с которой тот говорил, и чёткостью мыслей, с которой излагал всё, что считал необходимым. Он умудрялся заставить замолчать даже майоров и полковников, которые, выпив, забывали, что должны держаться высокомерно, как требует устав. На фронте Джастин сталкивался почти исключительно с массовым мужеством, присущим всем одинаково, как за карточным столом, так и в строю. Раньше ему казалось, что за этим стоит та самая сила и храбрость, о которых говорил отец. Но стоило присмотреться к одному капитану-янки, и становилось ясно, что он словно смотрит через увеличительное стекло, различая совсем иные качества. Здесь было тщеславие, высокомерие, скука, но прежде всего — уверенность. Этот человек внушал людям не только страх, но и силу, которой остро не хватало всем вокруг. Джастин наткнулся на твёрдое, недовольное выражение капитана, будто говорившее: «Нечего на меня глазеть. Я не желаю тебя видеть». Эллингтон резко опустился на стул и, не скрывая неприязни, тихо продолжил говорить с офицерами, которые согласно кивали. Смущённый, Джастин отвернулся и с этого момента избегал даже смотреть в его сторону. Время тянулось в напряжённом ожидании, когда офицеры начали расходиться, договариваясь встретиться через час в игровой комнате, чтобы продолжить своё унылое безделье. Джастин бросил взгляд на часы и поспешил к выходу, опасаясь пропустить Эллингтона. Услышав голос капитана сквозь гул зала, он остановился и оглянулся. — Я не стану говорить с отцом, майор. Передайте ему обратно, мне его подачки не нужны. Или оставьте себе. — Алекс, не веди себя как дитя, — рассмеялся темноволосый мужчина, весь вечер державшийся с нарочитой развязностью подле капитана и тем самым вызывавший у Калверли тягучее раздражение. — Дай сюда свой портсигар. Слышишь, Тиммонз, взгляни-ка. Алан сделал подарок своему сыну — вещь из чистого золота. Он повертел портсигар в руках, взвесил на ладони и протянул ему. Тиммонз нажал на сапфировую кнопку, крышка золотой коробочки откинулась, и он выудил оттуда сигару. Майор показательно сложил руки на груди, продолжая улыбаться. Эдгар вернул вещь владельцу, и тот резко выхватил портсигар, суматошно спрятав его за пазуху, видимо не надеясь, что майор решит забрать его. — Эрик, катись к чёрту, — сквозь зубы прошипел Эллингтон, и Джастин впился взглядом в его губы, тщетно стараясь разобрать сказанное. — Я не стану просить у отца денег, даже если весь форт обратится в пепел. Тебе ясно, Грэмпт? Пусть он лучше удавится мыслью об этом, чем снова услышит от меня просьбу о помощи. Я и сам в состоянии со всем управиться. — Эдгар, сколько лет мы с этим идиотом знакомы? Лет двенадцать? — спросил Эрик Грэмпт у доктора, спокойно раскуривавшего сигару и, по всей видимости, не склонного вмешиваться в спор давних приятелей. — Скажи, он за эти годы когда-нибудь думал мозгами, а не задницей? Джастин почти физически ощущал раздражение Эллингтона, даже находясь на расстоянии. Тот недовольно смотрел на майора, чья ехидная улыбка делала лицо похожим на лисью морду. Калверли отчётливо помнил, как лоб капитана между бровями прорезает сердитая складка при едва сдерживаемом гневе, а взор зелёных глаз становится тревожным, а полные губы превращаются в тонкую напряжённую линию. В такие моменты жестокий офицер, чьи приказы внушали страх, будто на мгновение терял опору, и Джастин испытывал к нему странное, почти болезненное сострадание. Его руки с бледными прожилками и тонкими суставами, способные убивать без оружия, казались ему уязвимыми перед любой настоящей болью. И именно это вызывало в нём вспышку ярости к Грэмпту, который, возможно даже неосознанно, выбил Алекса из того шаткого равновесия, которое Тиммонз с трудом вернул ему после срыва. Они говорили о генерале Алане Эллингтоне, который в эти дни громил Луизиану. Калверли мало что знал о нём, но, видя, как упоминание отца действует на Алекса, подумал, что назвать это семьёй было трудно. Момент для разговора был выбран хуже некуда — Эллингтон явно был не в себе, и это заметили и Эдгар, и сам Джастин, невольно сжавший кулаки. — Отвали от него, майор. С него и так довольно — ни к чему добавлять ему новых волнений, — на лице Эдгара проступило настоящее беспокойство, когда капитан, нетрезво покачнувшись, прижал пальцы к вискам, будто пытаясь удержать болезненные спазмы. — Александр, прошу, прими лекарство и больше сегодня не прикасайся к алкоголю. Эллингтон ответил резко что-то сквозь зубы и отмахнулся, чем заставил Тиммонза раздражённо повести плечами и глубоко затянуть сигару. Эрик Грэмпт скривил тонкие губы в усмешке и, словно в знак мнимого участия, положил руку Алексу на плечо. Тот немедленно сбросил её с подчеркнутой бесцеремонностью и, обращаясь к ошеломлённым спутникам, бросил: — Здесь слишком шумно, господа. Это действует мне на нервы. Он развернулся и, не добавив более ни слова, размашистым шагом направился к двери. Джастин сорвался с места и бегом устремился во двор, на террасу. Он зашёл с другой стороны, подойдя к Алексу со спины почти неслышно, по привычке, выработанной на фронте, где каждый шорох мог стоить жизни. Теперь, глядя на его фигуру в полумраке, он ощущал то же, что перед атакой, будто стоит на открытом месте, над бруствером, и знает, что выхода почти нет. Как тогда, когда в руке ещё чувствуется вес револьвера с пустым барабаном, а сама рукоять даёт лишь иллюзию силы. Только сейчас кулак пуст и бессилен, а война — не та, что ведут с оружием. Её не выиграть ни выстрелом, ни смелым рывком. Джастин услышал вздох, почти на грани всхлипа, хотя знал, что капитан не плачет. Тот сильнее навалился на поручень, постукивая по нему пальцами, и опустил голову. Джастин подошёл ещё ближе, недоумевая, почему Александр всё ещё не замечает его — тень, скользящую за спиной. Выправка не позволяла ему так расслабиться даже в тылу, даже после войны, но сейчас он был застигнут врасплох: настолько ослаблен, что, казалось, ему было всё равно, воткнут ли нож под лопатку или пустят пулю в затылок. — Александр… — Джастин почувствовал себя нелепо, будто обращается в пустоту, а слова его, едва сорвавшись с губ, тут же рассеиваются в темноте. Он сам становился частью этой тени, теряясь во мраке ночи и бесполезно пытаясь найти в нём выход. Осторожно коснулся ладонью спины Эллингтона и понял, что тот не напряжён, как могло показаться сначала, — наоборот, его тело уже не пребывало под контролем разума, стало безвольным, подобно морю в шторм, ведомое внезапно налетевшим ураганом. При прикосновении Эллингтон вздрогнул, медленно выпрямился, будто на мгновение вспомнив, где находится. Он оглянулся. Ресницы дрогнули, приподнялись. Растерянно моргнул, и взгляд медленно обшарил всё вокруг. Джастину стало не по себе от пустоты, стоявшей в этом бесцветном, как выжженная земля, взгляде. Взор остановился на нём и сразу же сделался пристальным, изгнав рассеянность и беспокойство; это был чистый зрительный контакт, без определённой мысли или подкреплённого воспоминания. Ясный и пронзительный, только по-прежнему пустой, будто Эллингтону уже плевать, кто перед ним — друг или враг. Джастин понял, что не знает, с чего начать. «…О чём ему сказать? О том, что его безумие заразно?» — мысль обожгла, и Джастину вдруг стало стыдно за собственный безудержный порыв, за шаг, которого он не обдумал, за слова, которые застряли в горле. — Я… хотел узнать, как ты. — Похвальное рвение, лейтенант, — в голосе его слышалась насмешка; казалось, он забавляется происходящим, наблюдает за неловкой попыткой Джастина, за его мрачностью и этой странной, почти мальчишеской причудой, столь неуместной в его глубоко меланхолическом облике. — Я уже думал, что тебя и нет в лагере. — Я не собираюсь бежать. — А это глупо, — отрывисто и холодно бросил Эллингтон. — У тебя был шанс. Завтра мы разнесём ваш отряд за стеной в щепки, и ты снова останешься один. Подсознательно одно его «я» не желало знать о другом. Временами Джастин сам не мог понять, кто из них настоящий: тот, кому безразличны страна, друзья и близкие, лишь бы проникнуть в сознание человека перед собой, или другой — тот, кто готов с тяжёлой решимостью нести на себе груз войны. Он мог бы попытаться сбежать, доложить своим о всех укреплениях и дорогах, лично отправиться в Луизиану к брату, не дожидаясь письма, которое могло уже давно сгореть или затеряться. В то же время Джастин отчетливо чувствовал в себе не бездушный механизм с эполетами, а живое человеческое существо, переполненное мыслями и эмоциями. Внутри него возникла некая дистанция, благодаря которой он мог взирать на себя со стороны почти как на постороннего, с удивлением осознавая, что его глубокие переживания не имеют ничего общего ни с делом Конфедерации, ни с этой затянувшейся войной. Как бы сильны ни были переживания, всегда оставалась часть, которая смотрела на них критически. И эта часть, как наблюдатель, больше не хотела разделять чужие чувства — ей хотелось хотя бы раз позволить себе собственные. — Справлюсь, — выдохнул он, и в груди поднялось что-то горячее и почти мучительное, опустошающее и вместе с тем странно захватывающее; пальцы едва заметно дрожали от желания коснуться его рук, лица, шеи, но он удержал себя в самый последний миг. — Ты ведь сам как-то живёшь с этим. — Не понимаю, о чём ты говоришь, Джастин. Я не жалуюсь на одиночество — я к нему привык, — Эллингтону не удалось до конца скрыть внезапное смятение; слова прозвучали суше и менее уверенно, чем он рассчитывал, и всё же они достигли цели, найдя живой отклик. — В этом твоя суть, да? Главный смысл всего, — быстро выдохнул Джастин, не позволяя себе передумать. — Отталкивать каждого, кто оказывается рядом? Джастин посмотрел ему прямо в глаза, и на мгновение почти потерял веру в правильность своих ощущений, пока Эллингтон первым не отвёл взгляд в надежде спастись от слишком пристального внимания. Тогда Джастин понял, что не ошибся. Эллингтон достал тот самый золотой портсигар и зажал в зубах сигарету. Пальцы его дрожали так, что спичка в руке едва удерживала огонь — он колебался и гас. Он чиркнул ещё раз, но пламя снова дрогнуло и погасло. Капитан уже тянулся за следующей спичкой, когда Джастин порывисто сжал его запястье, заставив выпустить коробок и наконец сосредоточиться. — Суть в том, что рядом нет никого, кого я захотел бы подпустить ближе, чем на пушечный выстрел, — произнёс Александр, и голос его прозвучал уже иначе, без прежней холодной уверенности, с неожиданной растерянностью и скрытым волнением. Он неторопливо вынул сигарету изо рта, слегка дрогнувшими пальцами. — И не думай, будто ты чем-то отличаешься. Понял, что спать в тёплой постели и есть горячую пищу — лучший способ пережить заключение? Удар оказался слишком неожиданным, чтобы Джастин успел сразу его отразить, и он на мгновение замялся. — Ты не всегда такой, Алекс, — выдавил он, невольно сильнее сжав руку. — Я же знаю. — Ты меня совершенно не знаешь. Внезапно кровь закипела, разгоняя злость и напряжение; чуждым стало оцепенение, в котором он прозябал долгие дни в лагере среди тревог и догадок. Джастин понял, что давно уже тянулся к этому ощущению, нуждался в этой дрожи страха, пробегающей по спине, и в мучительном холодке ожидания. Порой ему казалось, что сама атмосфера вокруг, насыщенная скрытой тревогой, словно умоляла его нарушить молчание и разрядить это невыносимое напряжение. И в этот миг он впервые отважился быть честным до конца. — Так позволь мне это. Джастин резко, но осторожно впился в губы, прижимая к себе крепкое, сильное тело. Впервые за всё это время он не ощущал никакого контроля со стороны Эллингтона: тот легко принял объятия и углубил поцелуй. И всё же Джастин чувствовал, что Александр по-прежнему не совсем в себе. В этом ответе было что-то странное, не до конца ясное, совершенно не похожее на жаркое дыхание страсти, скорее на болезненное головокружение, неустойчивое и пугающее, в чём не осталось ни капли прежней ясности. Каждое движение казалось искажённым, точно он наблюдал за собой сквозь толщу мутной, неспокойной воды. Болезнь ли это или внезапный отклик — он не мог понять. Алекс слегка отстранился и провёл рукой по щеке Джастина, очертив скулы, покрытые густой щетиной, легко скользнув пальцами по влажным губам. Джастина охватывали новые, незнакомые прежде порывы, таящиеся в робкой сдержанности этого движения. В нём было столько скрытого счастья и столько горя, что он ощутил себя глубоко растроганным и улыбнулся, услышав тяжёлое, сдавленное дыхание, заглянув в посветлевшие глаза. Никогда раньше он не чувствовал себя таким уязвимым и одновременно живым, как сейчас. — Только одно мне противно, и только одного я не переношу, — сказал тихо Алекс, без намёка на злость, но с той долей отчаяния, которая могла быть пулей, выпущенной на поражение. — Ложь, в любом её проявлении. Отговорок, пустых слов, вранья — меня давно тошнит от них. Соврёшь мне хоть раз, и я тебя убью, Джастин.