Две войны

Любовь дана мне — не как дар, а как пожар, который дышит в сердце глухо. Он мучит жаром душу, духа и всё пожрёт, что я оберегал. Она — как ночь, где я стою без света, где страх и нежность слиты воедино; где сладость боли, боль сладка, и это меня томит сильнее, чем кручина. И если б мог я от неё уйти — я б всё равно не выдержал разлуки. Она, как рок, и нет в моей руки ни сил, ни прав себя спасти Стефан Георге «Любовь» Декабрь 1862 Дни, страшные уже тем, что в них светало, и в них время шло, как всегда, — страшные одним уже тем, что они были днями — белыми пятнами на полотне сознания. Дни были обтёсаны бесчисленными ударами, высечены страданием, презрением и пренебрежением — острыми, как осколки камня. Камня, который Джастин продолжал раздалбливать и перевозить на повозках к железным путям. А ночи были наполнены морозящим воздухом. Джастин делал свою работу, живя только одним ожиданием. «Эрик остановился у меня на четыре дня, поэтому тебя в замке быть не должно», — сказал Эллингтон, и Джастин остался в лагере. У него томительно сжималось сердце, но робкое, несмелое ожидание сменялось обольстительными видениями, приходившими ему в голову в сумерках убывающего дня и возвращающимися к нему с первыми лучами нового. Эллингтона он видел почти каждый день на территории Вайдеронга — тот, как и обещал, взял под свой личный контроль прокладывание железной дороги к реке. Капитан стал вспыльчив, и его взгляд прожигал любого, кто попадался. Ругался резко, курил беспрерывно. С офицерами, впрочем, держался сухо и ровно, но стоило ему войти в раж, и превращался в сущего дьявола. Они боялись его, но очевидно не испытывали особого отвращения, принимая Эллингтона как неизбежность. И всё же каждый старался как можно скорее исчезнуть с его пути. За ним по пятам следовал майор Эрик Грэмпт. Джастин, часто наблюдавший за ними, давно заметил, что раздражение Алекса подпитывалось, среди прочего, и этой малоприятной компанией. Грэмпт принадлежал к той многоликой породе снобов, которую Джастин знал слишком хорошо: такие липнут без злого умысла, но с назойливостью, от которой можно отделаться только грубостью. Алекс это терпел, срывался, снова терпел, а Джастин убеждался, что Грэмпт становился одной из главных причин его утомлённой злости. Рядом с Алексом, который даже в простом инвернессе поверх рубахи казался серьёзным и представительным, ловя почтительно-восторженное внимание, напыщенный майор Грэмпт выглядел почти комично. Наголо выбрив своё длинное, наглое лицо, Эрик облачался в лучший мундир, белые перчатки, лакированные сапоги и, надушившись какой-то приторной дрянью, разгуливал по сектору, неотступно следуя за комендантом. Тот же, гордый и стремительный, упругим спортивным шагом пересекал территорию, коротко раздавая распоряжения. Рядом эти двое выглядели странной парой. Эллингтон давно избавился от надобности ежедневно демонстрировать на мундире свою героическую биографию: в гарнизоне и без того отлично знали, что он за человек и почему получил прозвище «Железный молот Потомака». Грэмпт же был не более чем пёстрым пижоном. Джастин постоянно выискивал момент, чтобы пройти за Александром в другую часть лагеря, берясь за любую, самую грязную и тяжёлую работу, чем вызывал безразличное согласие дневальных и искреннее недоумение у соотечественников. Всё чаще он ловил себя на том, что мечтает подойти к Эллингтону ближе: услышать его голос отчётливо, увидеть безупречные черты вблизи. И чем сильнее он распалял воображение, тем более безрассудные мысли лезли в голову. Иногда ему казалось, что куда легче было бы нажать на спуск револьвера, чем целыми днями терпеть муки беспомощного ожидания и надежды, пробуждённой каким-то диким, неестественным чувством. Но приблизиться к Алексу он не мог, и оставалось стискивать кулаки, скрипеть зубами и механически отрабатывать очередной серый день, чтобы вечером рухнуть в изнеможении на сырой пол барака. Чтобы заглушить эти мысли, Джастин начинал тихо напевать себе под нос мелодию давно любимых песен, названия которых сейчас уже не мог припомнить. Иногда, особенно ближе к вечеру, когда влажный лагерь проваливался в тоскливую серую тьму, его начинало ломать. Он слышал, как внутри что-то скребётся и требует успокоения привычным способом. Каждый раз, возвращаясь в барак и скидывая хриплой ночью сапоги, он чувствовал, что внутри растёт какое-то уродливое, настырное желание — нырнуть головой в темноту, которая пахнет спиртом. Там, где нет ничего. Хотел утопить в алкоголе своё томление, лишь бы на миг ослабить хватку ожидания, этот странный, болезненный ритм сердца, который не прекращался ни днём, ни ночью. Но стоило представить, что Эллингтон узнает, даже намёком, и Джастин сжимался изнутри, зажмуривался. Нет. Только не перед ним. Поэтому он глотал сухую слюну и пытался успокоить руки, которые подёргивались, помня форму бутылки куда лучше, чем он сам мог припомнить слова любимых песен. Эллингтон заговорил с каким-то человеком у края двора, вяло покручивая золотой портсигар между пальцами, затем достал сигарету, зажёг её и с привычной, почти вызывающей улыбкой повернулся к Эрику, указывая в сторону шахт. Он наблюдал, как огонёк сигареты колеблется на ветру, как Эллингтон втягивает дым и выпускает его в тонкой струйке, будто делал это специально для всех, кто рядом. У Джастина в груди поднималась горечь — не от дыма, а от желания, которое он тщетно пытался подавить: желание оказаться на месте этой сигареты, почувствовать хоть мгновение того лёгкого, дымного забвения, которое давало право на утрату контроля, которое давало свободу от телесного.

***

Перед ним на столике жирно горела свечка, словно огонь питался не только воском, но и сальной материей воздуха. Джастин сидел в солдатской столовой, вместе с Дереком греясь у печи, и уже битые двадцать минут отогревал замёрзшие пальцы. Близилось Рождество и пленникам позволяли иногда заходить в столовую, где им доставались остатки скудной солдатской еды. Джастин вздрогнул, когда кто-то близ него воскликнул какой-то анекдот. Он был привычен к резвым жестам солдат, к твёрдой поступи, к грубым голосам, к густому табачному дыму и к бесцеремонной прямоте их манер, порою переходящей в вульгарность — всё это он сносил, но всё равно нередко приходилось терпеть с усилием. Младший лейтенант, высокий, взлохмаченный и смуглый, расстегнул рубаху до пояса, выставляя на показ шрамы, скакал около них, рассказывая о битвах с таким жаром, что Джастин невольно сжимал зубы от раздражения. — Так когда же ты отправляешься на фронт? — наконец осмелился произнести он после долгих двадцати минут мучительного молчания, с облегчением замечая, что голос звучит почти твёрдо. — Двадцать седьмого декабря, — ответил Дерек, вертя в руках дымящуюся чашку чая. Джастину показалось, что он сейчас утопится в кипятке. Маррей упорно избегал смотреть на него, словно таил на душе тяжесть ещё не совершённых убийств. — Это бесчеловечно, — вздохнул Джастин. Ни на мгновение лицо его не оставалось спокойным: поглядывал то вправо, то влево, то внезапно напрягались плечи, то слова срывались отрывисто, будто он с трудом подбирал их. — Чьё это распоряжение? Эллингтона? — Да… то есть, не совсем, — пробормотал Дерек. Казалось, его тоже терзала неловкость, он беспомощно потёр лоб. — Майор Грэмпт ссылается на недобор в своём полку и просит Эллингтона дать ему две сотни человек. После Рождества должны соединиться с полком, находящимся в десяти милях к западу от устья Булл-Ран. Одним словом, мы в заднице. — И откуда взялся этот чёртов майор? — проворчал Джастин. — Это какой-то дружок Александра, так? — Понятия не имею, но, кажется, он знаком с его отцом, — ответил Дерек, не глядя на него. Будто в забытьи, он взял из сахарницы кусочек сахара, повертел его в пальцах и вновь положил обратно. В эту минуту он походил на пьяного. Калверли отвернулся, не зная, что ещё сказать. Он не хотел терять Дерека, не хотел, чтобы мальчишка уходил на войну и проходил через её боль, однако всё уже было решено, и слова мало что могли изменить. — Прости, лейтенант, — сказал Дерек совсем другим голосом, твёрдым, но глуховатым. Он неловко поднял глаза на Джастина. — Если чем-то обидел тебя… не держи зла. Я рад был нашему знакомству. Может статься, доведётся ещё увидеться. За тобой должок. А если нет — то почитай его уплаченным, коли сумеешь уцелеть. Джастин не нашёл ответа, лишь тяжело вздохнул. — Слушай, а тот человек успешно доставил письмо на станцию? — спросил он, сонно опустив голову. — Кто? — недоумённо покосился на него Дерек. — Твой приятель, — Джастин нахмурился. — На поезде. — Да… он… Насколько мне известно, доставил, — тот заметно смутился, морща лоб и сжимая губы. Джастин почувствовал, как уверенность в словах дрогнула. Разговор уже гаснул, как догорающая сигарета, и вдруг неожиданно распахнулась дверь, и волна свежего ночного воздуха внесла в столовую сержанта. Дерек вздрогнул, остальные солдаты, ужинавшие за длинными столами, умолкли и замерли. Джастин обернулся и, пристально глядя на человека с залитым кровью лицом, медленно встал, насторожившись и приготовившись к самому худшему. Остальные пленные тоже привычно встали на ноги — сидеть при сержанте считалось занятием рискованным, почти вызывающим. — Поймал бунтовщиков. Твари решили нам праздник испоганить, — заявил моряк, скривив своё исчерченное оспой лицо, скользнул по столовой, задержался на Джастине — коротко, оценивающе — и тут же отринул его, как не стоившего внимания. — Кто сегодня дежурный? — Я, господин сержант, — Дерек сделал шаг вперёд, голос его прозвучал ровно и неожиданно твёрдо. — Рядовой Дерек Майк Маррей. — Следуй за мной, — распорядился сержант и вышел за дверь. В столовой воцарилась тяжёлая, ледяная тишина. Дерек беспомощно огляделся. Солдаты угрюмо уткнулись в свои полупустые тарелки, всем видом демонстрируя полное безразличие к тому, что происходит в лагере. — И действительно… — выдохнул Дерек, накидывая шинель. — Испорченный праздник. Он попытался улыбнуться, в уголках рта дрогнула слабая тень этой улыбки — и тут же исчезла. Затем он быстро, решительно шагнул к выходу, где в чёрном проёме маячил силуэт сержанта. Дверь захлопнулась. В столовой стало так тихо, что слышно было, как гаснет огарок свечи. Джастин направился следом, решив наконец лечь спать. Он смутно различал в темноте дорогу, идя на звуки, которые вызывали тревогу и панику, но так приятно взбадривали окоченевшее нутро, что вялость сразу исчезала, точно душный туман под порывом ветра. Воздух впереди разорвал пронзительный, хлёсткий крик — безумный вопль человека, которого убивают, на кого внезапно обрушилась ледяная оторопь смерти. За ним, почти сразу, раздался нестройный, бешеный лай — целая свора, рвущаяся к добыче; лай голодный, звериный, и вновь — вопли ужаса, дрожащие под снегом. Он нагнал Дерека, но вместо того чтобы благоразумно пройти мимо, последовал за ним. — Что тут? — спросил Дерек, и они почти одновременно ускорили шаг, приближаясь к карательной полосе. Джастин различал силуэты всё отчётливее: почти все пленные стояли вокруг, тесной серой массой, молча, без жеста, без слова, глядя на человека, распластанного на снегу. Над ним высился надзиратель — неподвижный, высеченный из тёмного камня, с плетью в руке, поднятой так, словно сам мороз поддерживал её в воздухе. Чуть поодаль лежали два полностью искромсанных тела, а вокруг них бешено носились пять псов. Звери накидывались на несчастных, отдирая мясо от костей, впивались в руки и ноги. Красная пасть схватила одного полуживого мужчину за обнажённое горло — и тут же завыли человек и пёс одновременно. Голоса уже не были ни человеческими, ни звериными; это был скулёж мученика, лай адских чудищ, ведших свою охоту в преисподней. Клокотание крови поднималось из разорванного горла, пузырями, сквозь грязь и мясные лохмотья, но свора не отпускала добычу, рвала и драла. Этих собак нарочно натаскивали на убийство. Джастину стало плохо, и он поспешил перевести взгляд на ещё живого человека, сжавшегося у ног сержанта. — Попытка побега в Рождественскую ночь, — процедил сержант, зло сплюнув на неподвижное, изломанное тело. — Что скажешь на это, Маррей? Как, по-твоему, мне распорядиться с ним? — Господин сержант, ради всего святого! — выдавил Дерек, глядя в горбоносое лицо. В выцветших, разжиженных годами солёных ветров глазах мерцала такая ярость, что у Калверли подкосились ноги. — Эй, вы двое, — голос Дерека сорвался, но он заставил себя звучать твёрже, указывая на рядовых, застывших по обе стороны от сержанта. — Прогоните этих тварей и предайте тела огню. Нам не нужен выговор от капитана Эллингтона — и тем паче в Рождество. Джастин нерешительно приблизился к фонарю и заметил, как на белом снегу расплывается кровавое пятно, просачиваясь до самой земли. Он не понимал, кто лежит у ног контрабандиста, пока мужчина не поднял голову. Глаза его расширились, зрачки поглотили всю радужку. Подлая смерть гримасничала, как обезьяна, обезображивая лица рядом стоящих, передразнивая их. И, глядя на них на всех, Джастин понимал, что помощи ждать не от кого. Здесь никто не осмелился бы рискнуть собственной жизнью ради спасения другого, ставя её на карту каждый день ни за что. Джастин больше не страшился смертельного забвения, слишком часто видя перед собой — во снах и наяву — яму, полную мертвецов. Его мораль окрепла и держала голову прямо. Перед ним на миг промелькнуло лицо безымянного солдата, лежавшего с пулей в груди среди чужих гор. А Джастин стоял, позволяя янки убивать своих людей и тогда, и теперь. Лунный свет окрашивал снег ровным, холодным блеском, совсем не созвучным с земным безумием. Оставшийся в живых пленный корчился, дёргался, пытаясь вцепиться в лёд, найти опору, но руки соскальзывали, а дыхание сбивалось в сиплые всхлипы. Джастин остановился; сердце внезапно ухнуло куда-то в подложечку. Мир стал теснее, сжался до этого круга людей, до плети в руке надзирателя, до белого, пропитанного кровью снега. Пуля взрыла землю совсем рядом с его ногой, и Джастин отшатнулся, запоздало осознав, что подошёл слишком близко к лежащему Майклу Розенбауму. В воздухе запахло свежей кровью, завыли собаки, почуяв резкий, железный аромат. — Назад, — сержант щёлкнул кожаной плетью с узлами, но Джастин не сдвинулся с места, сжимая кулаки, охваченный непостижимой, ровной злостью, бурлящей яростью при виде того, что сделали с его приятелем. Все небольшие грехи и промахи Майкла, в лучших традициях северян, были уже жестоко наказаны, и он давно поплатился за них, оказавшись в Вайдеронге. Джастин уже не мог судить его за совершённое предательство и, тем более, упрекать за глупую попытку побега. Этот человек страдал в равной мере, как и каждый на этой каторге. Не было ни нужды, ни сил перечислять все те изуверские ухищрения, какими здесь умели окончательно отравить жалкое существование. Джастин не знал доподлинно, что сотворили с Майклом за последние часы, но, видя, как тот стонет на промёрзлой земле, был почти готов разорвать всех и каждого на части, независимо от причастности к этому преступлению. — Убери от него руки! — сорвался он, метнувшись к Майклу. Джастин рухнул на колени рядом с ним и с яростным усилием оттолкнул сержанта, даже не думая о последствиях. Он задрожал и побледнел, едва различив под тусклым светом фонаря окровавленное лицо. Майкл водил мутными, бессмысленными глазами, кожа его тёмная, набрякшая, израненная, с серо-белыми потёками, кости явно переломаны. Но он был жив и понимал, что сейчас только Джастин стоит между ним и смертельным ударом сержанта. Надзиратель возвышался над ними несколько долгих секунд, пока Калверли осторожно ощупывал рёбра, стараясь приподнять его как можно бережнее. Крючковатый, окровавленный конец кнута угрожающе качался у самого виска Джастина. Раздался хриплый голос: — Вставай, сука. Джастин растерял ту бесшабашную храбрость, что придала ему силы минутой ранее; ноги стали ватными, тело предательски неподатливым, и только оттого он не подчинился. Контрабандист воспринял это как оскорбление, и, вложив в удар всю немалую силу, с размаху обрушил кнут на Джастина. — Это тебе послужит хорошим уроком, — сказал он, когда тот с криком схватился за ошпаренное болью лицо и свалился на спину. — Господин сержант, — неловко начал Дерек, поспешно подступая к рассвирепевшему сержанту, — давайте хотя бы в Святой праздник обойдёмся без этого. Пусть они уходят… Он едва сдержался, чтобы не кинуться к Джастину, парализованно лежавшему на спине. — Нельзя спускать подобную наглость, — продолжал рычать тот, в очередной раз поднимая руку с занесённым над головой кнутом. Джастин вскрикнул, когда острая боль прошибла спину; слёзы выступили, холодный смрадный пот страха смешался с кровью, струившейся из раны, пересёкшей лицо. Картина была столь ужасна, что Дерек, забыв обо всём, стал между ними. — Сержант! — выкрикнул он, загораживая Джастина. — Я буду вынужден составить отчёт о случившемся капитану Эллингтону, указав, что вы превысили свои полномочия. В праздничные дни было велено воздерживаться от всякого членовредительства. Если бы Джастин остался на плацу, то непременно бы услышал, как сержант, скрипя зубами, втолковывает солдату, что малодушие непростительно в отношении таких, как Джастин — бунтовщиков и недругов Союза. Однако он, плохо соображая что делает, повинуясь одним лишь инстинктам, уполз с плаца, протащив за собой бесчувственного Майкла. Джастин очнулся в бараке и сразу понял, что правый глаз заплыл от удара, лицо мучительно пекло, дёргало, левая щека распухала, нос болел. Он судорожно втянул воздух и прислушался к ощущениям, проверяя, что ещё не так: спина так же протяжно ныла, но без сомнения, основной урон пришёлся именно по лицу. Кончиками пальцев он пробежал по ране, с ужасом глядя на окровавленные руки. — Майкл? — позвал он сквозь боль, оглядываясь и пытаясь припомнить, как дополз до их блока. Майкл лежал на своём месте, не шевелясь, но дыша. Джастин решил его не тревожить, сам не понимая, что теперь делать. Едва удерживаясь на ногах, он направился к каменоломне. Работа не отменялась, и в бараке он умирать не собирался.

***

Единственный глаз, который ещё мог видеть, был полон пыли и жёг. Руки стёрты молотком и верёвками, огрубевшие, потрескавшиеся, жилистые. В волосах забилась каменная крошка, лицо было серым — такое может принадлежать только больному, измученному человеку. Весь день солдаты и дневальные держались от него подальше, не приближались и даже не смотрели в его сторону. «Я так сильно изуродован, что им, должно быть, противно смотреть мне в лицо», — понимал он и размышлял, стоит ли радоваться этому. Несмотря ни на что, день прошёл без происшествий, и Джастин брёл в барак, иронично думая: «Такого Рождества у меня ещё не было. Интересно, а Дерек действительно доложил Эллингтону о том, что случилось?» Его разбитый глаз и исчерченная щека выглядели ещё безобразнее в сумерках заходящего солнца, и даже проходящие мимо южане опускали головы, видя, как он идёт им навстречу. Под вечер Джастин смог открыть глаз, и со стороны тот казался полностью чёрным, лишённым белка, радужки и зрачка — сплошная дыра в лобной кости. И всё видел через призму коричнево-бордовой пелены. Он шёл медленно, устало переставляя ноги, не думая ни о чём. Уже вечер, и все пленники расходились с единственной целью — отдохнуть несколько часов перед началом очередного ужасного дня. Джастин остановился у блока и устало прислонился к зданию. Терпкий кисловатый запах пота резко ударил в нос, одежда, пропитанная грязью и снегом, липла к коже, каменная пыль жгла и чесалась на ладонях. Он стёр остатки земли с лица и с отвращением посмотрел на свои руки с искривлёнными, сорванными, окровавленными ногтями, как у трупа какого-то бедняка, найденного когда-то ими с Кристофером в нечистотах Чёрной Долины, ещё в мальчишеские годы. Сломанные пальцы всё ещё заживали, а самодельные шины покрылись грязью. Изодранная ткань поверх них давно нуждалась в замене, но времени на это не находилось. Влажный вечер дышал зловонием, густым и зависшим над лагерем. Джастин медленно двинулся дальше, раздражённый, нервный, злой, не думая ни о еде, ни о сне, ощущая невыносимое чувство собственного уродства и тяжесть в груди, готовой разорваться, разлить вязкую кровь по земле. Подойдя к бараку, он заглянул сквозь открытую дверь, ища Майкла. Судя по всему, соплеменники не сочли нужным помочь раненому, хотя вчера видели всё, что с ним произошло. Это не тронуло Калверли, скорее, наоборот, успокоило его. Он не хотел заходить внутрь, предпочитая ждать, пока все уснут; в последнее время ему нравилось скользить по лагерю в тишине, разыскивать Алекса, наблюдать за ним и тайно желать очередной встречи. Сегодня Джастин не хотел попадаться капитану на глаза. Если бы тот увидел его таким, едва ли захотел бы приблизиться хоть на триста футов. Бесконечные мысли об Эллингтоне, отчаяние, пылкие желания и острая ненависть к собственной беспомощности рвали Джастина изнутри, пока он бесцельно брёл по Вайдеронгу. Резкая боль под рёбрами накатывала волнами, сбивала дыхание, заставляла идти, согнувшись, цепляясь за стены бараков и хозяйственных построек. Он останавливался, переводил дух, снова шёл — так, рывками, добрался до центрального двора и замер. Там царил беспорядок. Над толпой стоял плотный гул голосов, то и дело прорезаемый грубой бранью. Солдаты напирали друг на друга, отталкивали тех, кто оказывался на пути, не разбирая ни званий, ни погон; офицеры срывали голоса, стараясь вернуть порядок в гарнизон. Такого в Вайдеронге Джастин ещё не видел: создавалось ощущение, будто началась вторая война. С трудом взобравшись на старую телегу у сарая, он наконец разглядел центр двора. Там стоял Эллингтон. Его мундир был в бордовых пятнах крови. В руках он что-то держал, но разобрать, что именно, Джастин не смог. Спокойное, почти бесчувственное выражение на лице Александра настораживало. Джастин слишком хорошо знал, что обычно за этим скрывается. Вокруг теснились офицеры; из них он узнал только наглую рожу Эрика Грэмпта, да и тот выглядел болезненно бледным. Остальные пытались приструнить солдат, лезших вперёд, чтобы разглядеть, что происходит во дворе. Эллингтон держал саблю высоко над головой — рука прямая, неподвижная. Клинок был густо перепачкан кровью. — За что он его так? Сквозь гул Джастин с трудом разобрал взволнованный шёпот солдата справа. Тот вытянул шею, пытаясь увидеть больше, и почти вплотную наклонился к дневальному. — Говорят… за предательство. По толпе прошёл рваный шум: кто-то охнул, кто-то выругался вполголоса, кто-то замолчал совсем. Джастин резко выдохнул и невольно отступил назад. Нога соскользнула с края телеги, он потерял равновесие и едва не рухнул, когда разглядел, что Эллингтон держит во второй руке. Голова смотрела на них застывшими, уже не мигающими глазами. Лицо моряка начинало оседать, черты расползались; по переносице и щеке тянулась тёмная, неровная полоса — след клинка.

***

— Ты это видел? — вырвалось у Джастина. — Полный… дьявол, Эдгар! — он дёрнулся, когда Тиммонз слишком сильно надавил на припухлость у брови; резкая боль отозвалась в глазу. — Будь ты проклят, скажи мне, что за бес в него вселился? — Зрение не плывёт? Переносица ноет? — не поднимая глаз, спросил Тиммонз. Он уже больше часа возился с Джастином, быстрыми, почти незаметными движениями доставая из своей сумки всё новые инструменты, назначения которых тот так и не понимал. Осмотр тянулся бесконечно. Утомляло не столько само лечение, сколько упорное молчание Тиммонза. Он будто нарочно избегал любых вопросов об Алексе. К тому же список неполадок в организме Джастина увеличивался: к лёгочной хвори прибавлялись новые предписания и новые, малоприятные процедуры, которым предстояло подвергнуться без всякой надежды на объяснения. После первичного осмотра Эдгар сухо заметил, что шрам на пол-лица останется навсегда, и это было сказано так, будто речь шла о пустяке. Гораздо больше его беспокоил правый глаз. Белок затянуло мутной коричнево-жёлтой плёнкой; Тиммонз аккуратно поддел её пинцетом и снял, предупредив, не глядя на Джастина, что зрение может остаться мутным или ослабнуть. Весь день он возился с ним без передышки, прикладывал травяные примочки, накладывал холод на переносицу, вычищал из раны лёгкий гнойный налёт, время от времени всовывал в ладонь новые пилюли — не объясняя, от чего именно они и помогут ли вообще. Джастин ловил себя на одной и той же мысли: он не хотел прожить остаток жизни слепым на один глаз, с изуродованным лицом, от которого люди будут отводить взгляд. Но стоило вспомнить Алекса, и страх отступал, будто терял вес. Всё остальное на этом фоне казалось второстепенным. Этой ночью он так и не смог заснуть. В памяти снова вставала картина отсечённой головы — с очень похожим увечьем, как у него, — а тело человека, который ещё вчера наводил ужас на весь гарнизон, было сковано окоченением, истерзано, покрыто глубокими ранами, ссадинами и синяками; обнажённое, оно болталось на столбе в центре двора. Согласно официальной версии, сержант якобы передавал сведения конфедератам по ту сторону сектора. Джастин не мог поверить, что человек способен так виртуозно притворяться чудовищем, издеваясь над теми, кому тайно предан. Это смущало его сильнее, чем прилюдный самосуд Эллингтона, словно они по-прежнему жили в прошлом веке. Мысли сокрушали, и Джастин был не на шутку взволнован, когда на следующее утро его привели в замок. Эллингтон держался невозмутимо, но с лёгкой отрешённостью; с Джастином он не обмолвился ни словом и, стараясь не смотреть ему в лицо, ограничился лишь коротким: «Буду к пяти», — небрежно произнесённым Тиммонзу. Весь день Джастин провёл рядом с молчаливым, подавленным Эдгаром. Почти невозможно было добиться от него внятного ответа, и это постепенно лишало Джастина покоя, оставляя лишь растущее чувство тревоги и раздражения. Он в очередной раз выдохнул и медленно сосчитал до пяти, придвинув кресло, пожалуй, чересчур старательно, однако ему всё ещё никак не удавалось придать себе желанную непринуждённость. — Мне что, пойти удариться башкой об стену? — вспыхнул Джастин, чувствуя, как внутри разрастается бурное, злое беспокойство. Он нервно откинул с лица длинные волосы. — Это ведь будет то же самое, что и наш с тобой разговор. Как ты мог его упустить? Он вдруг запнулся и голос перешёл в тягучий шепот: — Ты что, издеваешься надо мной?.. Он придёт через несколько минут. И что, по-твоему, я должен делать? Тиммонз впервые за долгое время встретился с ним взглядом. В его глазах читалась холодная, выверенная выдержка — то редкое спокойствие, которого Джастину так отчаянно не хватало. — Ты сам всё знаешь. Александр хотел, чтобы все видели, что он делает с теми, кто ему не угоден. — Он был его первым помощником, твою мать! — прошипел Калверли, наклонившись к Эдгару. — И он так просто избавился от человека, которому доверял, легко назвав его предателем, чтобы скрыть свои истинные мотивы?! — Просто для кого? — Эдгар невозмутимо убирал инструменты в сумку. — Может, для тебя всё просто и легко, но лучше веди себя естественно и не лезь к нему с этим. Он поднялся, пригладил растрёпанные волосы, нервно облизнул губы. Затем налил в стакан светло‑серую жидкость из одной из многочисленных бутылок на столе и протянул Джастину: — Пей и ложись. Я наложу повязку. Тиммонз оставался тихим и собранным, как змея, затаившаяся в засаде, и Джастин почему-то был уверен, что даже в разгаре неистовой драки он не потеряет самоконтроль и не впадёт в истерику, которая, казалось, решила обосноваться в нём, заставляя раздражённо отшвырнуть стакан с мутным обезболивающим. — Как бы не так, Тиммонз. Пока не усмирим внезапный припадок Алекса, я смогу лечь разве что в гроб, — сказал он. — Поэтому предпочту оставаться на ногах, пока это возможно. — Ладно, что ты хочешь от меня? — спросил тот, внимательно рассматривая взволнованного юношу. Так обычно смотрят на преступника, стараясь определить, что же, собственно, выдаёт в нём преступные наклонности; так и Джастин сейчас выглядел полностью помешанным. Тиммонз, опираясь на врачебный опыт, пытался понять, что задумал Калверли, наблюдая за упрямо выступающим подбородком, сжатыми губами и напряжением в плечах. — Работай, чёрт бы тебя побрал! Делай своё дело! — заорал Джастин, чувствуя, что один из присутствующих в комнате — настоящий кретин или, наверняка, хочет им прикинуться. — Назначь добавочное лекарство, ты же видишь, что ему всё хуже. А что потом? Он и меня, и тебя прикончит, если в голову ему дурь стукнет. — Я приостановил приём его таблеток на полторы недели. Они вызывают тяжёлое привыкание, так что перерыв обязателен. Это не обсуждается, — пристально изучая его, сказал Эдгар. — Просто делай, как я тебе говорил: помалкивай, поддакивай, не нарывайся. — Проклятье, что за бардак тут творится? — устало фыркнул Джастин, падая на кровать, раскинув руки в стороны. — Бинтуй уже и дай мне ту дрянь вонючую… ну, которая боль снимает, мне что-то хуже стало. Когда Тиммонз закончил, Джастин уже успел потребовать зеркало и с некоторой смелостью посмотрел на перебинтованное лицо, надеясь, что всё окажется не так страшно, как он себе представлял. Красная, свежая рана, тянущаяся от правой брови, по диагонали через переносицу — к левой щеке, щедро покрытая едкой мазью, выглядела неприятно. Впрочем, это было куда меньше того, что он ожидал увидеть. С глазом всё было значительно хуже. Эллингтон появился ровно в пять вечера, под размеренный стук часов. К тому моменту Тиммонз уже успел заглянуть на кухню и попросить приготовить еду для капитана и его «гостя». Джастин сидел на кровати, скрестив длинные ноги, и перебирал книги из коллекции Эллингтона, но, увидев его, случайно выронил раскрытый том. Александр молча подошёл, поднял упавшую книгу и протянул её обратно Джастину. Тот, не чувствуя собственных рук, принял её и, глядя единственным зрячим глазом, молча уставился на Эллингтона снизу вверх. — Александр, как всё прошло? — первым нарушил тишину Эдгар, помогая ему снять шинель. — Что в городе? — Беспорядки, — не очень охотно ответил тот. — Народ против мобилизации. Западная дорога перекрыта бунтовщиками. Пятеро моих ребят ранены. Спустись и осмотри их. Тиммонз кивнул и, забрав сумку, вышел за дверь. Джастин понимал, что, возможно, собирается совершить грандиозную глупость, но удержать язык за зубами, как советовал доктор, он уже не мог. — Алекс, зачем ты это сделал? Капитан медленно, почти задумчиво коснулся его волос, провёл ладонью по тёмным прядям, и в этой непривычной мягкости Джастин улавливал скрытность и сдержанность, которые обычно были так чужды этому жесткому прямолинейному человеку, словно бы тот боялся не совладать с собственным телом. В этом жесте таилась вся невысказанная нежность, грубая и бесконечно бережная, трепетная и неумелая. Джастин поднялся и резко сократил расстояние меж ними. Нельзя было понять, о чём он умалчивает, однако, встретившись с этими зелёными глубинами, Джастин внезапно ощутил, что ответы, которых он искал, уже нашли его сами. И всё же Эллингтон заговорил. Он медленно повернул голову в сторону, будто выныривая из какого-то собственного мрака, и провёл ладонью по щеке — там, где висела тонкая, почти видимая тень усталости. — Зачем? — переспросил он тихо, даже не подняв голоса, и на мгновение Джастину показалось, что Эллингтон обращается не к нему, а к какой-то далёкой, давно заглохшей части самого себя. — Неужто ты думаешь, что я мог оставить его в живых? После того, что он сотворил? Он сделал один ленивый шаг назад и плечом упёрся в деревянную раму балдахина, словно эта тёмная, отполированная опора была старым, привычным собеседником. — О чём ты говоришь? — нахмурился Джастин. — Сержант был гнилью, — продолжил он, чуть прищурившись, будто проверяя, не шарахнётся ли Джастин от прямоты. — Отравлял форт изнутри, и ты это знаешь не хуже меня. Суд? Разбирательства? Чёрт бы их побрал. Всё это только дало бы ему время засесть поглубже. Такие люди… — он качнул головой. — …такие люди живут между строчек закона, ты же видел это у себя на Юге. Вы, сепаратисты, возомнили, что вам всё дозволено. — Равняешь его с нами? — удивился Джастин и дёрнул кончиком губ в неловкой попытке усмехнуться собственным абсурдным словам. Голос дрожал, но он старался скрыть это за резкостью. — Это звучит как сущий бред. Мне кажется, ты убил его не за это. Александр медленно, с привычной холодной уверенностью, скрестил руки на груди, тяжело перегружая вес на одну ногу — привычка человека, который слишком часто стоит перед строем. — Сержант передавал сведения о работе лагеря и форта вашей разведке в лесу, — твёрдо заявил он. — Мне это известно доподлинно. — Откуда известно? Ты его застал? Он ненавидел южан пуще всех живых, можешь мне поверить. Я знаю, что говорю. Джастин машинально покачнулся, плечи непроизвольно сгорбились, когда воспоминания о жестоких методах моряка тяжёлым грузом свалились на спину. Эллингтон внимательно наблюдал за ним, казалось, не моргая, взвешивая каждое слово, прежде чем решиться продолжить разговор. — У меня есть доказательства его связи с твоими людьми, — сказал Александр и шагнул ближе. — И ещё он замышлял кое-что против меня лично. Он предатель. А с предателями разговор короткий. Он придвинулся — без угрозы, без спешки. Тяжесть его присутствия давила, отмеряя каждый вдох. Пальцы Джастина сжались, мышцы напряглись сами собой, а пространство между ними сжалось до предела, где вся власть оставалась за капитаном. — Я спрошу тебя, Джастин, один раз и больше не стану. Скажи правду. Ты что-то знаешь об этом? — Нет, — выдохнул он, ощутив, как кожа под бинтом снова нагрелась, а лицо вспыхнуло. — То есть… я знаю, что они в лесу. Но я с ними не вступал в контакт. Джастин чуть качнул головой, как человек, который понимает, что оправдания звучат слабее собственного дыхания. — Нет, — тихо повторил он. Говорил больше самому себе, шепча признания в трусости, в слабости, в добровольном отказе от побега. Он протяжно выдохнул. Заблудился в липком, едва уловимом страхе, таком приземлённом, человеческом, что даже признаться в нём самому себе казалось постыдным. Оказаться зимой в чужих лесах, рискуя погибнуть, снова вернуться на войну, вновь нести бремя командования, видеть в отчётах сотни имён павших, снова ощущать их смерть как собственную, снова становиться тем, кто считает, кто приказывает, кто подчиняется, кто отвечает. Сердце стучало надрывно, дыхание сбивалось, и каждая мысль была оковами, что не отпускали, тянули вниз, к неизбежной роли, от которой хотелось бежать. Даже в плен. Даже к врагу. Джастин замотал головой, понимая, что соврать не мог. Просто физически. Ни ему, ни себе. Всю жизнь он стремился бежать от чего-то, и эта привычка оставалась неизменно рядом, верным спутником. Эллингтон, вероятно неверно истолковав напряжение, сжал губы, с подозрением рассматривая его. — Не думаю, что ты врёшь, — сказал он с лёгкой озадаченностью. — В чём же тогда дело? — Алекс… но ведь, — выдохнул Джастин, запнувшись. — Ты же казнил его на глазах у всех. На глазах у майора Грэмпта. Без следствия… Не опасаешься, что он может обернуть это против тебя? Александр коротко фыркнул и отмахнулся тыльной стороной ладони, как от навязчивой мухи. — Грэмпт? Он мне не угроза. Любой из тех, кто видел это, может донести. Но не он. Эллингтон говорил легко, но тон не совпадал с небрежностью: под кожей слышалась какая-то подспудная, тёмная нота — то ли воспоминание, то ли разочарование. — Я знаю его целую вечность, — продолжил, ухмыльнувшись. Он склонился ближе, что Джастин почувствовал его дыхание, тёплое, с едва уловимым запахом крепкого кофе. — Он мне обязан куда больше, чем готов признать вслух. И… — Александр на мгновение отвлечённо посмотрел в сторону, прикидывая, стоит ли вообще объяснять что-либо, — …и прежде нас связывало чуть большее, чем служба. Слова прозвучали буднично, без бахвальства. Точно он сообщал нечто очевидное. — Эрик хочет вернуть то, что было, — добавил он уже спокойнее, поправляя на Джастине ворот рубахи, который почему-то перекосился. Движение было чересчур близким, домашним. — Он старается, выслуживается, лезет из кожи… лишь бы я заметил. Чертовски смешно, если подумать. Он ведь страшно боится, что я оттолкну его насовсем. Так что не верь его показной суровости — он не тронет ни меня, ни тем паче тебя. Джастин ощутил, как внутри всё сжалось — от той лёгкости, с которой Александр говорил о чувствах другого мужчины, и от того, насколько близко он стоял сейчас. — Он здесь? — В городе. Мы одни. — Алекс… — он выдохнул, чувствуя, что слова цепляются друг за друга, цепляются за горло. — Ты говоришь так, будто Грэмпт у тебя в кулаке. А если ошибаешься? — Если ошибаюсь, — прервал его Александр, наклонившись так, что их лбы соприкоснулись. — То, право слово, Грэмпт будет не первой ошибкой моего жизненного пути. Только не тревожься так. Он коснулся пальцами запястья Джастина — коротко, уверенно, словно проверял пульс. — Я бы больше опасался, что ты решишь сбежать к своим, — откровенно сказал он. — До ужина я был почти уверен, что так и случилось. — А даже если и сбегу, что я им предоставлю? — с губ Джастина сорвался короткий смешок. — Я не выведал ничего, что могло бы заинтересовать командование. Ты надёжно хранишь документы. Я проверил. — Поэтому и не уходишь? — Александр медленно провёл ладонью по его виску. — Опасаешься, что не принесёшь пользы и снова окажешься на привязи, исполняя приказы своих генералов ценой собственной жизни? — И да, и нет, — выдохнул Джастин, и захлебнулся в паузе. — Берёшь только надёжное, — понимающе протянул Эллингтон. — А что, если я совершаю самую большую глупость? — осторожно спросил Джастин, пытаясь разглядеть в его глазах ответ на невыраженный страх. — Ты учишься справляться с жизнью, — тихо ответил Алекс, слегка сжимая его руку. — Глупости неизбежны. Но ты здесь, со мной. А это чего-то стоит. — Мне всегда казалось, что подобное мне не дано, — пробормотал Джастин глухо, точно признавался в старом пороке. — Тебе дано больше, чем другим, — уверенно бросил Александр. — Просто прекрати сомневаться в себе. Джастин дёрнулся уловив всю силу этих слов не только разумом, но и телом. Тишина между ними стала плотной, а стены комнаты сжались, и единственным звуком было их дыхание. Эллингтон притянул его к себе, и Джастин позволил этому случиться, не сопротивляясь. Дрожь, пробежавшая по телу, говорила громче любых признаний. Холодный капитан, всегда несгибаемый и непобедимый, теперь просто стоял, прижавшись лбом к его плечу, как будто ища опоры после долгой битвы, и на мгновение позволяя себе слабость. Усталость, тревога и шаткое доверие смешались в единое тугое чувство. Эллингтон отошёл первым, оставив после себя призрачное, липкое тепло, с едва заметным покалыванием на коже.

***

Он вскочил, тяжело дыша, сел на кровати и дрожащей рукой вытер пот со лба; зубы стучали в ритме канкана. Джастин наклонился вперёд, в темноту, и казалось, что тело тянет внутрь себя — кости и жилы ныли тупой тяжестью, голова забита одной мыслью: быть готовым к следующему удару, к любому повороту, не терять контроль над собой. Яма, что раньше являлась во снах, растворилась, оставив лишь холодный, скользкий страх вернуться в ту реальность, где порядок правят порох и сталь, где отчёты о погибших пестрят красным и чёрным. Каждое движение казалось слишком громоздким, каждая мысль была крючком, зацепившим грудь, и Джастин почувствовал, как внутри растёт напряжение, будто кто-то притаился за углом комнаты, наблюдая, проверяя его готовность к новому дню. Или к бою. Он услышал, как глубокое ровное дыхание рядом прервалось, как сопение перешло в сдавленный, хриплый после сна шёпот. — Джастин? Что случилось? — устало, но настороженно спросил Алекс, пробуждённый какой-то невидимой силой, почувствовав, что что-то не так. Джастин обнаружил в своём сердце змеиные зубы, понемногу впивавшиеся в него. Не сразу, а медленно, неторопливо; и чем дальше, тем глубже они проникали в кровь. Смертельный яд разносился по венам, умертвлял его. Он заставил себя повернуться к Алексу, который, приподнявшись на локте, смотрел напряжённо, но не торопил, а спокойно ждал. Он поддерживал его жизнь тем, что снова и снова выталкивал его на самое дно, заставлял драться, выдерживать, ломаться и собираться заново; и к собственному удивлению Джастин понял, что это у него действительно получилось. Он уже не боялся признаться себе в этом, не отвергал очевидного, принимая то странное, обжигающее напряжение, которое Александр когда-то вынудил его принять как закон выживания. Джастин жил, пока боролся. И потому не мог позволить себе расслабиться. Не от страха, а от понимания: стоило опустить руки, уступить усталости и бесконечному страху — и та самая сила, что держала его на плаву, перестала бы работать. Стоило ему хотя бы на миг потерять бдительность, нарушить правила этой жестокой, но работающей опеки, — и его отравленная кровь стала бы вязким болотом, в котором он захлебнулся бы. — Кошмар, — коротко прохрипел Джастин, борясь с неистовым желанием вскочить и кинуться к бару, опорожнить все бутылки разом и рухнуть там же, позволив спирту добить то, что от него осталось. — Я думал, уже всё закончилось, — тень тщательно скрываемого испуга мелькнула во взгляде Алекса, пригасив на мгновение привычный глумливый блеск. Он сел рядом с Джастином, придвинувшись поближе. Волнения этой ночи выглодали, наконец, из него всё человеческое. Джастин чувствовал себя разбитым, с трудом сосредотачивая внимание на человеке, сидящем рядом, и не мог сказать ничего, кроме тихого, невнятного: — Прости, что разбудил. Через замёрзшее окно проникали первые голубоватые лучи восходящего из-за леса солнца, с неба начал оседать сильный утренний мороз, и Джастин почувствовал облегчение от осознания, что ночь подходит к концу и близится спасительный рассвет; за окном всё было снежно и безмолвно. А сам он плавился. Горячая кожа парила, пот стекал по вискам, дрожь сжимала, неясно, от ночного ужаса или от холода, который пробирался под рёбра, в самый хребет. — Я скажу Эдгару, чтобы дал тебе успокоительное, — улыбнулся Алекс и ласково погладил его плечо. — Будем вместе глотать эту дрянь. Она помогает. Иногда. У Джастина внутри зиял разлом. Страх тянул в одну сторону, отчаяние — в другую, и он сам был этим канатом, на котором двое неумолимо рвали волокна. В изнывающей душе царил не просто конфликт, а раздор, достаточный, чтобы разорвать его на части. Он пытался выстоять, уменьшить напряжение, хоть как-то унять дрожь, но тревога не отпускала, высыхала на костях, лишала даже надежды на короткую передышку. В голове то ли шумела кровь, то ли за окном завывала вьюга, забрызгивавшая белым полотном всё живое, оледеняя мысли, гасившая чувства — кроме одного. Тёплые, сухие ладони касались его так легко и всё же настойчиво, и этого касания хватило, чтобы мир снова качнулся. Джастина мягко, но безапелляционно опрокинуло назад, на подушки. Эллингтон смотрел на него так, словно видел всю его боль, горечь, страх и ужас воспоминаний, таких же тёмных, как зимняя ночь за окном. — Может, мне лучше уйти? — закрыв глаза, прошептал Джастин и вздрогнул от пронзительного воя ветра, вклинившегося в голову острой иглой. Эллингтон скользнул кончиками пальцев по его подбородку, едва коснувшись жёсткого края бледных губ, и коротко рассмеялся. — Ты никуда от меня не денешься. Джастин услышал теплоту, почти нежность; он говорил тихо, однако в голосе чувствовалась жёсткость, которая заставила повиноваться без дальнейших сомнений. — Поцелуй меня. Джастин совершенно не колебался, когда придвинулся ближе к его лицу и невесомо дотронулся до губ. Алекс улыбнулся, провёл по ним языком, выхватив тихий вдох, ощутив глубинный отклик в худом теле, полном жизни и желания, которое выгнулось ему навстречу. Алекс углубил поцелуй, слегка закусив нижнюю губу, но тут же, ласково поглаживая, скользнул по ней, и от его смелого напора, его нетерпения, Джастину пришла в голову мысль, что тот ждал этого слишком давно и мог получить сразу же, не спрашивая, не прося, не медля. Алекс наконец отстранился. Он ловил каждый его тяжёлый, горячий вдох, изучал его заново. И именно тогда Джастин ощутил настоящий страх — не перед войной, не перед кошмарами, а перед тем, что ни годы, ни расстояния не сотрут из тела эту ночь из памяти, как и все предыдущие. Скулы обожгло огнём; Джастин шумно втянул воздух, пытаясь удержаться на поверхности, и нетерпеливо запустил пальцы в короткие волосы Александра, снова припав к его рту — жадно, вызывающе. Должно быть, потому что он больше не играл, не подражал актёрам в театре, эта роль была выполнена прилежно, не будучи ролью вообще, а став неотъемлемой частью его натуры, которая прорастала из него самого, как что-то тёмное, врождённое, и разжигала в нём порочные, тяжёлые желания. Он раздвинул ноги, чуть скованнее, чем хотело его разгорячённое, уступающее соблазну тело, прямо отдающееся искушению, словно бы он сдавался без борьбы, на которую больше не оставалось ни сил, ни воли, ни желания. Джастин был готов к тому, что Эллингтон возьмёт его сразу, но тот мягко положил руки на его полусогнутые колени и, помедлив немного, достал из прикроватной тумбочки флакон, выплеснув небольшое количество жидкости себе на ладонь. — Не торопись, — прошептал он, медленно растирая на пальцах масло. В паху у Джастина всё сладко и болезненно дёрнулось от предвкушени. И в этот момент Алекс вошёл в него одним пальцем, безошибочным, уверенным движением, и сопротивление тугих мышц растворилось само собой. Казалось, он нащупывал внутри него каждую потаённую точку, заранее знал, где именно дрогнет дыхание, где сорвётся приглушённый вскрик. Второй палец вошёл постепенно, всё тем же обезоруживающим нажимом, и с сухих губ Джастина вырвались тихие, непокорные стоны. Наклонившись, Алекс коснулся его щеки губами. Рука всё так же медленно, но настойчиво впитывала жар гибкой формы, страстно и жадно принимающей его внутри себя. Он чуть прикрыл глаза, но взгляд его оставался прикован к телу, к тем искрам, что пробегали по бёдрам, к тому, как дрожал и извивался его добровольный пленник. Двигался как музыкант, знающий инструмент наизусть: пальцы легко перебирали чувствительные струны его тела, вызывая дрожь, переходящую в короткие, сдавленные вдохи. Алекс удовлетворённо хмыкнул, когда Джастин снова выгнулся, впуская его глубже, раскрываясь под настойчивыми, уверенными движениями. Пальцы легко выскользнули, мягко помассировали мышцы вокруг ануса. Потом рука коснулась яичек, провела по всей длине твёрдого, пульсирующего члена, вызвав у Джастина резкий судорожный стон. После этого пальцы вернулись вниз, на ягодицы, раздвигая их ещё шире. Алекс осторожно, но быстро закинул правую ногу Джастина себе на поясницу, а второй тот сам обвил крепкий корпус, подавшись вперёд, чувствуя, как от нетерпения сводит ступни. Он знал, что боль больше не будет неожиданной: она стала ясной, понятной и уже не сможет его остановить. Поэтому когда Алекс прижал влажную от масла и выступившей смазки головку к слегка приоткрытому отверстию и, войдя одним рывком, замер, Джастин, не теряя ни минуты, сам стал насаживаться, прижимаясь сильнее, ещё глубже принимая в себя член. Капитан чуть придержал его порыв и замедлился, стараясь избежать любой неосторожно вызванной боли, упоенными и страстными толчками входя в него, с тем неукротимым напором, который граничил с отчаянием. Скользя потными ладонями по напряжённым бёдрам, наклоняясь вперёд и откидываясь назад, он был так божественно прекрасен и гибок, что Джастин готов был кончить от одного взгляда на него. Он вбирал в себя это невиданное, потрясающее воображение зрелище, а удовольствие, как тягучая карамель, растягивалось горячим липким наслаждением. Налитая мошонка вздрагивала в те мгновения, когда головка скользила по бугорку внутри, и Джастин цеплялся руками за влажные плечи, живо отзывался на каждое движение внутри себя — либо стоном, либо судорогой плотных мышц, мягко обхватывавших член Эллингтона. Алекс поймал ногу, оказавшуюся рядом с его лицом, и запечатлел на щиколотке короткий поцелуй. И в этой связке, в тяжёлом дыхании, в дрожи под ладонями, в тихой, почти беззвучной жадности — было что-то куда большее, чем просто страсть. Они оба это чувствовали. Джастин сам задавал ритм, поднимал бёдра, бросался навстречу движениям, принимая в себя истекающую плоть и уже не пытаясь сдерживать разгорячённую, заходившуюся в поте и крике страсть. Разрядка настигла его неожиданно и сильно, накрыв тёплой волной. Он почувствовал, как, освобождаясь, пропускал через себя пульсирующий спазм, и услышал протяжный стон Эллингтона. Тот тоже ощутил этот толчок в тесноте сжимающихся вокруг него мышц. Джастин шумно выдохнул и обмяк, распластавшись на спутанных простынях. Александр соскользнул с него и почти рухнул вперёд, уткнувшись лбом в его колени, тяжело дыша и невнятно простонав что-то почти беззвучное. Калверли накрыла усталость и приятное покалывание в конечностях, оглушительное ощущение завершённости, когда даже пошевелиться страшно, потому что тишина, повисшая в комнате, кажется пугающе хрупкой. Она всё ещё удерживала слабый отголосок их стонов и криков, звуки, которые теперь принадлежали другим людям — более смелым, более счастливым, тем, кто вольны были слушать желания своего тела, а не слепые рассуждения разума. — Алекс, — Джастин повернулся к нему, и почему-то стало больно дышать, как будто лёгкие забило дымом. — Алекс… Тот привстал, и Джастин быстро подался вперёд, сев рядом. Он смотрел в зелёные глаза и смутно замечал, что за окном уже светает, а комната, залитая голубым светом, словно сжималась, концентрируясь к изумрудным глазам. — Как жаль, что ты безумен, — ему казалось, что слова разъедали горло и стекали вниз кислотой, а взгляд его прирос к пылающему напротив сиянию. — Как я боюсь этого. Я вижу это в том, как ты смотришь на меня, как касаешься, вижу по каждому твоему движению. Этот страх убивает меня… Эллингтон промолчал, внимательно слушая. Джастин, покачнувшись, рухнул ему на грудь, стискивая за плечи и закрывая глаза, чтобы не смотреть в лицо. Оно казалось болезненно искажённым, бледная кожа прорезана глубокими морщинами. Он так хотел сказать что-то другое, слова тепла и надежды, но истина была сильнее, ютившаяся в центре сознания, предостерегая. Джастин почувствовал, как согревает затылок тёплое осторожное дыхание, сильные руки, касающиеся его виска, зарываются в волосы, и нашёл губами нежные пальцы, начал исступлённо, как сумасшедший, целовать их, прижимая к себе ладонью и тихо шепча: — Ты знаешь, как мне больно видеть тебя таким? Я хочу помочь, но не знаю как. — Ты умудрился всё во мне разнести к чертям, а сейчас пытаешься собрать воедино по кускам? — Алекс обхватил его лицо ладонями, заставляя встретиться взглядом, а пальцы, ещё влажные от масла, скользили по скулам. — Не кажется ли тебе, что тот, кого ты стремишься создать, будет ещё хуже, чем сейчас? — Хуже быть не может, а лучший — мне не нужен, — он сказал чистую правду, утомлённо послав подальше доводы трезвого рассудка. Опьянённый, оглушённый, задыхающийся, дрожащий, как после тяжёлого боя, он понимал, что теперь игра бесповоротно окончена, оставив после себя руины бывшей жизни, на просторах которой завывал одинокий зимний ветер — режущий, колющий, пронизывающий. Плечи его содрогались, словно он едва сдерживал подступающую истерику, а глядя в глаза Алекса, где светилась неприкрытая боль, и вовсе сорвался на сдавленный всхлип. Свет в глазах любовника становился всё ярче, на него было невыносимо больно смотреть, и отвернуться было невозможно. Эллингтон молчал, но измождённое лицо, залитое бледным утренним светом, озарила загадочная улыбка, придавая его чертам странную, почти неистовую выразительность. — Спасая близких, действуй без опаски. Таить любовь опаснее огласки, — до Джастина донёсся тихий ровный голос, подобный стону северного ветра, и он с упоением слышал в нём отражение собственных мыслей, высеченных в голове, ощущая, как душа Александра поселилась в его собственном теле, дрожа от желания и изнывая от жажды любви. — Опасней и вредней укрыть любовь, чем объявить о ней, — тихо продолжил Джастин. Он нетерпеливо нашёл жаркие, податливые губы, скользнул по ним и поймал дразнящий язык. Каждое прикосновение отзывалось почти физической болью, сводящей с ума, судорогой, сковывающей мышцы, скручивающей в тугой узел. Напряжение не давало сдвинуться с места. Чтобы разорвать это затягивающее наваждение, оставалось поддаться чувствам. Джастин уже мысленно привыкал к жизни в подорванном состоянии, где каждый день рядом с раздробленной сущностью Эллингтона становился всё опаснее. Его боль и страдания ложились на руки и ноги холодными оковами, якорем тянули на дно тёмного болота души, и порой казалось проще признать себя слабаком, чем сопротивляться. В осознании собственной порочности было что-то тёплое и уютное. Смертоносное болото, которого он так боялся, на деле оказалось заросшим озером с тёплой водой, укрывающей измученные силы. Они оба понимали, что им нравится быть извергами, издеваться над собственной душой, насмехаться над естественным порядком, ложась вместе в одну кровать. Как будто один не оставлял саблю на кресле, а другой не искал револьвер глазами — и через переплетение пальцев передавалось нечто похожее на доверие. Это было экстраординарное ощущение, из тех, которые не под силу воображению здорового ума; Джастин чувствовал себя ущербным и в то же время готов был послать целый ад куда подальше, отвергнуть все ангельские песнопения, лишь бы это чувство не покинуло его, лишь бы избавить Алекса от его болезни, но остаться при своей — той, от которой он полностью спятил. Засыпая, Александр машинально коснулся губами горячего лба, провёл пальцами по бинтам на лице. Джастин придвинулся ближе, следя, как усталость скрадывает зелень глаз, как веки медленно опускаются, ресницы отбрасывают слабые тени на щеки. Он изучал знакомые губы, твёрдый подбородок с лёгкой ямочкой. Время шло, а он просто лежал в объятиях спящего и смотрел на безмятежное лицо, заполняя его образом пустую комнату, залитую ярким солнцем.