Две войны

Любовь дана мне — не как дар, а как пожар, который дышит в сердце глухо. Он мучит жаром душу, духа и всё пожрёт, что я оберегал. Она — как ночь, где я стою без света, где страх и нежность слиты воедино; где сладость боли, боль сладка, и это меня томит сильнее, чем кручина. И если б мог я от неё уйти — я б всё равно не выдержал разлуки. Она, как рок, и нет в моей руки ни сил, ни прав себя спасти Стефан Георге «Любовь» Декабрь 1862 Дни, страшные уже тем, что в них светало, и в них время шло, как всегда, — страшные одним уже тем, что они были днями — белыми пятнами на полотне сознания. Дни были обтёсаны бесчисленными ударами, высечены страданием, презрением и пренебрежением — острыми, как осколки камня. Камня, который Джастин продолжал раздалбливать и перевозить на повозках к железным путям. А ночи были наполнены морозящим воздухом. Джастин делал свою работу, живя только одним ожиданием. — Эрик остановился у меня на четыре дня, поэтому в форте тебя быть не должно, — ровным, лишённым эмоций голосом произнёс Александр при их последней встречи. — Побудешь в лагере. Джастин почувствовал, как сердце предательски ёкнуло, поперхнувшись скрежетом кирок о гранит. Внутри всё похолодело. Он оглянулся на серые бараки, за которыми высились стены каменоломни — его личного ада. — Ты оставишь меня здесь? — Джастин заставил себя встретить взгляд капитана, хотя его пальцы мелко дрожали. — Не говори глупостей, — Эллингтон подошёл вплотную, сокращая дистанцию до предела. От него пахло дорогим табаком. — Я не для того вытаскивал тебя из грязи, чтобы утопить в ней снова. Потерпи. Как только Эрик уедет, я заберу тебя. Джастин кивнул, не в силах спорить. Он отчаянно жаждал верить в это обещание. — Я распоряжусь, чтобы тебя убрали с каменоломни. Найдём место на кухне или ещё где-то, — небрежно бросил Эллингтон, и звувал так, будто вопрос уже решён. — Нет, — Джастин сам не понял, как это слово сорвалось с его губ. Внутри него, точно в илистом дне, зашевелилось нечто холодное и скользкое — саднящий ком, пугающе похожий на стыд. — Не надо. Я… я останусь там. Эту работу я знаю. — Ты с ума сошёл? — Алекс прищурился. — Я предлагаю тебе человеческие условия, а ты цепляешься за каторгу? — Я останусь, — упрямо повторил Джастин. Голос его дрожал. Он не мог подобрать слов, чтобы описать тот тошнотворный, медный привкус, который имело его спасение на фоне этого беспросветного кошмара. Каждое утро видеть лица тех, кто обречён на безвестную смерть, и знать, что именно тебе уготовано выжить, было невыносимо. Это жгло его изнутри сильнее любой порки. Джастину было необходимо это истязание, эта малая доля общего страдания, как единственный способ не захлебнуться в ядовитом презрении к самому себе. — Всего четыре дня, — выдавил Джастин. — Справлюсь. — Ты издеваешься надо мной? — Александр резко схватил его за руку. В его голосе зазвучал металл, от которого у любого солдата гарнизона перехватило бы дыхание. Джастин же встретил этот выпад с пугающим равнодушием. Эллингтон крепче перехватил его кисть и с силой рванул на себя, заставляя Джастина качнуться вперёд. Губы его искривила презрительная усмешка. — Мученик, да? — хмыкнул он. — Ты выбираешь вонь каменоломни, чтобы… что? Чтобы твоя совесть не слишком зудела по ночам? Какая вульгарная, сентиментальная чепуха. Эллингтон опустил глаза на изувеченные руки Джастина. Он долго и красноречиво изучал его отбитые пальцы и почерневшие, сломанные ногти, словно пересчитывая цену этой нелепой верности. Затем он брезгливо разжал хватку, и рука Джастина безвольно упала вдоль туловища. Он отвернулся, и Джастин кожей почувствовал исходящую от него волну ледяного бешенства. С тех пор они больше не разговаривали. Александр с головой ушёл в дела гарнизона, предоставив Джастину полную свободу самоистязания, о которой тот просил. Несмотря на усталость, сердце Джастина томительно сжималось. Робкое, несмелое ожидание сменялось обольстительными видениями, приходившими ему в голову в сумерках убывающего дня и возвращающимися к нему с первыми лучами нового. Эллингтона он видел почти каждый день. Джастин следил за этим безупречным, холодным силуэтом, мелькавшим среди бараков. Это было мучительное, немое присутствие — Алекс был рядом, но между ними лежала пропасть, вымощенная гранитной крошкой и охраной. Тот, как и собирался, взял под свой личный контроль прокладывание железной дороги. Капитан стал вспыльчив, и его взгляд прожигал любого, кто попадался. Ругался резко, курил беспрерывно. С офицерами, впрочем, держался сухо и ровно, но стоило ему войти в раж, и превращался в сущего дьявола. Они боялись его, но очевидно не испытывали особого отвращения, принимая Эллингтона как неизбежность. И всё же каждый старался как можно скорее исчезнуть с его пути. За ним по пятам следовал майор Эрик Грэмпт. Джастин, часто наблюдавший за ними, давно заметил, что раздражение Алекса подпитывалось, среди прочего, и этой малоприятной компанией. Грэмпт принадлежал к той многоликой породе снобов, которую Джастин знал слишком хорошо: такие липнут без злого умысла, но с назойливостью, от которой можно отделаться только грубостью. Алекс это терпел, срывался, снова терпел, а Джастин всё больше убеждался, что Грэмпт становился одной из главных причин его утомлённой злости. Эллингтон давно перестал нуждаться в том, чтобы ежедневно демонстрировать на мундире свою героическую биографию. В гарнизоне и без того прекрасно знали, кто он такой и почему его прозвали «Железным молотом Потомака». На этом фоне Грэмпт выглядел лишь пёстрым пижоном. Рядом с Алексом, который даже в простом инвернессе, небрежно наброшенном поверх рубахи, сохранял суровую представительность и неизменно притягивал почтительные взгляды, напыщенный майор казался почти комичным. Наголо выбрив своё длинное, наглое лицо, Эрик облачился в лучший мундир, белые перчатки и зеркально сияющие сапоги, а затем, надушившись какой-то приторной дрянью, неотступно следовал за комендантом. Сам же Алекс, гордый и стремительный, широким уверенным шагом пересекал территорию лагеря, на ходу раздавая короткие распоряжения. Джастин постоянно выискивал момент, чтобы пройти за Александром в другую часть лагеря, берясь за любую, самую грязную и тяжёлую работу, чем вызывал безразличное согласие дневальных и искреннее недоумение у соотечественников. Всё чаще он ловил себя на том, что мечтает подойти к Эллингтону ближе, услышать его голос отчётливо, увидеть безупречные черты вблизи. И чем сильнее он распалял воображение, тем более безрассудные мысли лезли в голову. Иногда ему казалось, что куда легче было бы нажать на спуск револьвера, чем целыми днями терпеть муки беспомощного ожидания и надежды, пробуждённой каким-то диким, неестественным чувством. Но приблизиться к Алексу он не мог, и оставалось стискивать кулаки, скрипеть зубами и механически отрабатывать очередной серый день, чтобы вечером рухнуть в изнеможении на сырой пол барака. Чтобы заглушить эти мысли, Джастин начинал тихо напевать себе под нос мелодию давно любимых песен, названия которых сейчас уже не мог припомнить. Иногда, особенно ближе к вечеру, когда влажный лагерь проваливался в тоскливую серую тьму, его начинало ломать. Каждый раз, возвращаясь в барак и скидывая хриплой ночью сапоги, он чувствовал, как что-то скребётся и требует успокоения привычным способом, как растёт уродливое, настырное желание — нырнуть головой в темноту, которая пахнет спиртом. Там, где нет ничего. Хотел утопить в алкоголе своё томление, лишь бы на миг ослабить хватку ожидания, этот странный, болезненный ритм сердца, который не прекращался ни днём, ни ночью. Но стоило представить, что Эллингтон узнает, даже намёком, и Джастин сжимался изнутри, зажмуривался. Нет. Только не перед ним. Поэтому он глотал сухую слюну и пытался успокоить руки, которые подёргивались, помня форму бутылки куда лучше, чем он сам мог припомнить слова любимых песен. Эллингтон заговорил с каким-то человеком у края двора, вяло покручивая золотой портсигар между пальцами, затем достал сигарету, зажёг её и с привычной, почти вызывающей улыбкой повернулся к Эрику, указывая в сторону шахт. Он наблюдал, как огонёк сигареты колеблется на ветру, как Эллингтон втягивает дым и выпускает его в тонкой струйке, будто делал это специально для всех, кто рядом. Джастина душила горечь. Не от дыма, а от жажды, которую он не мог ни утолить, ни вытравить. Он боролся с этим желанием, презирал его, но оно поднималось в нём неотвратимой волной. Желание оказаться на месте этой сигареты, почувствовать хоть мгновение того лёгкого, дымного забвения, которое давало право на утрату контроля, которое давало свободу от телесного.

***

Перед ним на столике жирно горела свеча, словно огонь питался не только воском, но и сальной материей воздуха. Джастин сидел в солдатской столовой вместе с Дереком, греясь у печи, и уже добрых двадцать минут пытался отогреть закоченевшие пальцы. Приближалось Рождество, и пленным изредка позволяли заходить сюда, где им доставались остатки скудной солдатской еды. Джастин вздрогнул, когда рядом кто-то громко выкрикнул очередной анекдот. Он был привычен к резким жестам солдат, твёрдой поступи, грубым голосам, густому табачному дыму и бесцеремонной прямоте их манер, порой переходящей в вульгарность, — всё это он переносил, но не без усилия. Младший лейтенант, высокий, взлохмаченный, смуглый, расстегнул рубаху до пояса, выставляя напоказ шрамы, и, почти подпрыгивая на месте, с жаром рассказывал о боях. Его возбуждённая речь резала слух, и Джастин невольно сжал зубы от раздражения. — Так когда же ты отправляешься? — наконец осмелился произнести он после долгих минут молчания, с облегчением замечая, что голос звучит почти твёрдо. — Двадцать седьмого декабря, — ответил Дерек, вертя в руках дымящуюся чашку чая. Джастину показалось, что он сейчас утопится в кипятке. Маррей упорно избегал смотреть на него, словно таил на душе тяжесть ещё не совершённых убийств. — Это бесчеловечно, — вздохнул Джастин. Ни на мгновение его лицо не оставалось спокойным, он поглядывал то вправо, то влево, то внезапно напрягались плечи, слова срывались отрывисто, будто он с трудом подбирал их. — Чьё это распоряжение, Эллингтона? — Да… то есть, не совсем, — пробормотал Дерек. Он выглядел озадаченным и непривычно робким. — Майор Грэмпт ссылается на недокомплект в своём полку и просит Эллингтона выделить ему две роты. После Рождества их должны свести с частью где-то за Манассасом, ближе к Булл-Ран, к западу от переправ. — Манассас… Там скверный участок, — проговорил Джастин. На него вдруг обрушилась такая неподъёмная печаль, что он замер, не зная, куда деть собственные руки. — После всех боёв местность превратилась в пустошь. Дорог нет — всё перемешано с грязью, даже зимой не промерзает. Кругом старые укрепления, воронки, размытые тропы. Мосты через ручьи рассыпались в труху. Проклянёшь каждый шаг, вытягивая сапоги из этого месива. Он чуть передёрнул плечом, точно нащупывая под кожей старую занозу воспоминаний, из-за которой заново проживал каждую милю, пройденную среди брошенных редутов. — Там не бывает спокойно. Тишина там ничего не значит, — удручённо добавил он. — Что ж, если всё так, как ты говоришь, значит, мы в глубокой заднице, — заметил Дерек, вглядываясь в осунувшееся лицо Джастина. — Спасибо, что предупредил. Хотя бы буду знать, куда отправляют. — В самое пекло, где даже чертям тошно, — буркнул Джастин. Дерек лишь молча кивнул, принимая этот приговор. Джастин же, чувствуя, как внутри ворочается злость, спросил: — И откуда взялся этот выскочка-майор? Это какой-то дружок Александра, так? — Понятия не имею, но, кажется, он знаком с его отцом, — ответил Дерек. Будто в забытьи, он взял из сахарницы кусочек сахара, повертел его в пальцах и вновь положил обратно. В эту минуту он походил на пьяного. Калверли отвернулся, не зная, что ещё сказать. Он не хотел терять Дерека, не хотел, чтобы мальчишка уходил на войну и проходил через её боль, однако всё уже было решено, и слова мало что могли изменить. — Прости, лейтенант, — сказал Дерек совсем другим голосом, твёрдым, но глуховатым. Он неловко поднял глаза на Джастина. — Если чем-то обидел тебя… не держи зла. Я рад был нашему знакомству. Может статься, доведётся ещё увидеться. За тобой должок. А если нет — то почитай его уплаченным, коли сумеешь уцелеть. Джастин не нашёл ответа, лишь тяжело вздохнул. — Слушай, а тот человек успешно доставил письмо на станцию? — спросил он, сонно опустив голову. — Кто? — недоумённо покосился на него Дерек. — Твой приятель, — Джастин нахмурился. — На поезде. — Да… он… Насколько мне известно, доставил, — тот заметно смутился, морща лоб и сжимая губы. Джастин почувствовал, как уверенность в словах дрогнула. Разговор уже гаснул, как догорающая сигарета, и вдруг неожиданно распахнулась дверь, и волна свежего ночного воздуха внесла в столовую сержанта. Дерек вздрогнул. Солдаты за столами умолкли и замерли. Джастин обернулся и, пристально глядя на человека с залитыми кровью руками, медленно встал, насторожившись и приготовившись к самому худшему. Остальные пленные тоже привычно встали на ноги — сидеть при сержанте считалось занятием рискованным, почти вызывающим. — Поймал бунтовщиков. Твари решили нам праздник испоганить, — заявил моряк, скривив своё исчерченное оспой лицо, скользнул по столовой, задержался на Джастине — коротко, оценивающе — и тут же отринул его, как не стоившего внимания. — Кто сегодня дежурный? — Я, господин сержант, — Дерек сделал шаг вперёд, голос его прозвучал ровно и неожиданно твёрдо. — Рядовой Дерек Майк Маррей. — Следуй за мной, — распорядился тот и вышел за дверь. В столовой воцарилась тяжёлая тишина. Дерек беспомощно огляделся. Солдаты угрюмо уткнулись в свои полупустые тарелки, всем видом демонстрируя полное безразличие к тому, что происходит в лагере. — И действительно… — выдохнул Дерек, накидывая шинель. — Испорченный праздник. Он попытался улыбнуться, в уголках рта дрогнула слабая тень, и тут же исчезла. Затем он быстро, решительно шагнул к выходу, где в чёрном проёме ждал сержант. Дверь захлопнулась. В столовой стало так тихо, что слышно было, как догорает огарок свечи. Джастин направился следом, решив наконец лечь спать. В темноте он различал дорогу скорее по памяти, чем глазами. Издалека доносились знакомые звуки лагеря: окрики часовых, лязг железа, скрип ворот. Обычно они пробуждали тревогу, но сейчас странным образом бодрили его, разгоняя вялость, точно душный туман под порывом ветра. Воздух впереди вспорол пронзительный, хлёсткий крик — безумный вопль человека, в чьё горло вцепилась ледяная оторопь смерти. Следом за ним, не давая опомниться, грянул нестройный, бешеный лай. Звериный, утробный рык смешивался с человеческим и катился над грязным снегом. Джастин нагнал Дерека, но вместо того чтобы благоразумно пройти мимо, последовал за ним. — Что тут? — спросил Дерек, и они почти одновременно ускорили шаг, приближаясь к карательной полосе. Силуэты вокруг проступали сквозь мглу всё резче. Пленные стояли тесной серой массой, молча, без жеста, без слова, и в этой мертвенной неподвижности вся их воля была устремлена вниз — на распластанных на снегу. Над ним возвышался надзиратель, как изваяние из тёмного, холодного камня, с плетью в руке, поднятой так, словно сам мороз поддерживал её в воздухе. На земле лежали два искромсанных тела, а вокруг них бешено носилась свора псов. Они накидывались на несчастных, отдирая мясо от костей, впивались в руки и ноги. Красная пасть схватила одного полуживого за обнажённое горло — и тут же завыли человек и пёс одновременно. Они слились в один хриплый, надрывный гул, доносящийся будто из самых глубин преисподней. Кровь лезла наружу горячим, клокочущим потоком, пузырилась сквозь грязь и мясные лохмотья. Но животные не отпускали, продолжая свою гнусную работу, натасканные на вкус человеческого страха. Джастину стало плохо, и он заставил себя смотреть на третьего — ещё живого, сжавшегося у ног сержанта. — Попытка побега в Рождественскую ночь, — процедил тот, зло сплюнув на неподвижное, изломанное тело. — Что скажешь на это, Маррей? Как, по-твоему, мне распорядиться с ним? — Господин сержант, ради всего святого! — выдавил Дерек, глядя в горбоносое лицо. В выцветших, разжиженных годами солёных ветров глазах мерцала такая ярость, что у Джастина подкосились ноги. — Эй, вы двое, — голос Дерека сорвался, но он жёстко взял себя в руки, указывая на рядовых, застывших по обе стороны от сержанта. — Прогоните этих тварей и сожгите тела. Нам не нужен выговор от капитана Эллингтона. И тем паче в Рождество. Джастин приблизился к фонарю. Кровавая лужа на снегу росла, превращаясь в чёрную дыру. Пленный, распластавшийся у ног мучителя, поднял голову. Этот взгляд ударил Джастина наотмашь. Зрачки, разверзшиеся от запредельного ужаса, поглотили цвет глаз, оставив лишь две тёмные воронки, лишённые всякого следа мысли. Подлая смерть кривлялась и гримасничала, точно мерзкая обезьяна, обезображивая черты стоявших рядом и злобно передразнивая их. Глядя на эти живые трупы, Джастин с беспощадной ясностью осознал, что помощи ждать не от кого. В этом месте никто не рискнул бы собственной шкурой ради спасения ближнего — они и так ежедневно ставили жизнь на карту ни за что, только ради того, чтобы протянуть ещё один бессмысленный день. Джастин больше не страшился смертельного забвения, слишком часто видя перед собой — во снах и наяву — яму, полную мертвецов. Его мораль окрепла и держала голову прямо. Перед ним на миг промелькнуло лицо безымянного солдата, лежавшего с пулей в груди среди чужих гор. А Джастин стоял, позволяя янки убивать своих людей и тогда, и теперь. Лунный свет окрашивал снег ровным, холодным блеском, совсем не созвучным с земным безумием. Оставшийся в живых корчился, дёргался, пытаясь вцепиться в лёд, найти опору, но руки соскальзывали, а дыхание сбивалось в сиплые всхлипы. Джастин изумлённо выдохнул; сердце внезапно ухнуло куда-то в подложечку. Мир стал теснее, сжался до этого круга людей, до плети в руке надзирателя, до белого, пропитанного кровью снега. Пуля взрыла землю совсем рядом с его ногой, и Джастин отшатнулся, запоздало осознав, что подошёл слишком близко к лежащему Майклу Розенбауму. В морозном воздухе повис густой, металлический привкус крови. Псы взвыли в один голос, отзываясь на его зов. — Назад, — сержант предупреждающе щёлкнул кожаной плетью. Резкий свист должен был заставить Джастина отпрянуть, но он не сдвинулся с места. Его кулаки были сжаты до белизны, а всё естество захлестнула непостижимая, ровная злость. Смотря на то, во что эти звери превратили его приятеля, Джастин чувствовал, как внутри него каменеет холодная, беспощадная решимость. Старая обида уже давно истлела под гнётом их общего бытия, а нелепая попытка бегства вызывала лишь жалость. В глазах Джастина Майкл превратился в тень, чья мера мук была столь же велика и безнадёжна, как и у любого другого на этой каторге. Не было ни нужды, ни сил перечислять все те изуверские ухищрения, какими здесь умели окончательно отравить жалкое существование. Он не винил его за желание бежать. В отличие от Джастина, Майкл был лишён всякого выбора и всякой защиты. Для него это место перестало быть временным пленом — оно грозило стать его окончательным пристанищем. Вина и раскаяние обжигали его, и этот жар жил в каждой жиле — позорный ожог за собственное право на жизнь. Джастин, видя, как тот стонет на промёрзлой земле, был готов разорвать всех и каждого на части. Ему до дрожи, до исступления хотелось видеть чужую кровь и чувствовать, как под его пальцами, сквозь хруст суставов и крики врагов, наконец восстанавливается справедливость. — Убери от него руки! — сорвавшись с места, выкрикнул он. Одним яростным рывком он отшвырнул сержанта прочь и упал на колени, закрывая собой Майкла. В эту секунду Джастину было плевать на последствия. Лицо его вмиг утратило краски, когда в круге света он разглядел Майкла. Он водил мутными, бессмысленными глазами, кожа — серо-бурая, вздувшаяся уродливыми буграми, — сочилась грязной влагой, оставлявшей на лице липкие белёсые следы. Но он был жив и понимал, что сейчас только Джастин стоит между ним и смертельным ударом. Надзиратель возвышался над ними несколько долгих секунд, пока Калверли осторожно ощупывал рёбра, стараясь приподнять его как можно бережнее. Крючковатый конец кнута угрожающе качался у самого виска Джастина. — Вставай, сука, — раздался хриплый голос. Бесшабашная храбрость, гнавшая Джастина вперёд мгновением ранее, испарилась без следа. Ноги враз стали ватными, тело предательски непослушным; он замер в немом оцепенении, и лишь из-за этой внезапной немощи не выполнил приказ. Сержант расценил этот ступор как личное оскорбление — молчаливое упрямство, не менее дерзкое, чем тот яростный толчок. С глухим рыком он вскинул руку и обрушил на него всю тяжесть своего гнева. Кожаный хвост кнута со свистом рассёк воздух и впился в Джастина. — Это тебе послужит хорошим уроком, — сказал он, когда тот с криком схватился за ошпаренное болью лицо и свалился на спину. — Господин сержант, — неловко начал Дерек, поспешно подступая к рассвирепевшему сержанту, — давайте хотя бы в Святой праздник обойдёмся без этого. Пусть они уходят… Он едва сдержался, чтобы не кинуться к Джастину, парализованно лежавшему на спине. — Нельзя спускать подобную наглость, — отрезал тот, в очередной раз поднимая руку с занесённым над головой кнутом. Джастин вскрикнул, когда острая боль прошибла спину; слёзы выступили, холодный смрадный пот страха смешался с кровью, струившейся из раны, пересёкшей лицо. Картина была столь ужасна, что Дерек, забыв обо всём, стал между ними. — Сержант Морейн! — выкрикнул он, загораживая Джастина. — Я буду вынужден составить отчёт о случившемся капитану Эллингтону, указав, что вы превысили свои полномочия. В праздничные дни было велено воздерживаться от всякого членовредительства. Если бы Джастин остался, то непременно бы услышал, как сержант, скрипя зубами, втолковывает солдату, что малодушие непростительно в отношении таких, как Джастин — бунтовщиков и недругов Союза. Однако он, плохо соображая что делает, повинуясь одним лишь инстинктам, уполз с плаца, протащив за собой бесчувственного Майкла. Джастин очнулся в бараке и сразу понял, что правый глаз заплыл от удара, лицо мучительно пекло, дёргало, левая щека распухала, нос болел. Он судорожно втянул воздух и прислушался к ощущениям, проверяя, что ещё не так: спина протяжно ныла, но без сомнения, основной урон пришёлся именно по лицу. Кончиками пальцев он пробежал по ране, с ужасом глядя на окровавленные руки. — Майкл? — позвал он сквозь боль, оглядываясь и пытаясь припомнить, как дополз до их блока. Майкл лежал на своём месте, не шевелясь, но дыша. Джастин решил его не тревожить, сам не понимая, что теперь делать. Едва удерживаясь на ногах, он направился к каменоломне. Работа не отменялась, и в бараке он умирать не собирался.

***

Единственный глаз, который ещё мог видеть, был полон пыли и жёг. Руки стёрты молотком и верёвками, огрубевшие, потрескавшиеся, жилистые. В волосах забилась каменная крошка, лицо было серым — такое может принадлежать только больному, измученному человеку. Весь день солдаты и дневальные держались от него подальше, не приближались и даже не смотрели в его сторону. «Я так сильно изуродован, что им, должно быть, противно смотреть мне в лицо», — думал он, не зная, радоваться этому или нет. Несмотря ни на что, день обошёлся без новых неприятностей. Джастин медленно брёл к бараку, с мрачной иронией размышляя: «Такого Рождества у меня ещё не было. Интересно, Дерек и вправду доложил Эллингтону о том, что случилось?» Его разбитый глаз и исчерченная щека выглядели ещё безобразнее в сумерках заходящего солнца, и даже южане опускали головы, видя, как он идёт им навстречу. Под вечер Джастин смог открыть глаз, и со стороны тот казался полностью чёрным, лишённым белка, радужки и зрачка — сплошная дыра в лобной кости. И всё видел через призму коричнево-бордовой пелены. Он брёл, устало волоча ноги, не замечая никого вокруг. Все молча расходились по баракам, стремясь урвать несколько часов сна перед началом очередного ужасного дня. Джастин остановился и привалился к стене. Терпкий кисловатый запах пота резко ударил в нос. Одежда, пропитанная грязью и снегом, липла к коже, каменная пыль жгла ладони. Он стёр её остатки с лица и с отвращением посмотрел на руки с искривлёнными, сорванными ногтями, как у трупа какого-то бедняка, найденного когда-то ими с Кристофером в нечистотах Чёрной Долины, ещё в мальчишеские годы. Сломанные пальцы всё ещё заживали, а самодельные шины покрылись грязью. Изодранная ткань поверх них давно нуждалась в замене, но времени на это не находилось. Влажный вечер дышал зловонием, густым и зависшим над лагерем. Джастин медленно двинулся дальше, раздражённый, нервный, злой, не думая ни о еде, ни о сне, ощущая невыносимое чувство собственного уродства и тяжесть в груди, готовой разорваться, разлить вязкую кровь по земле. Подойдя к бараку, он заглянул в открытую дверь, ища Майкла. Он спал на своём месте, укрытый двумя одеялами, с ковшом воды рядом, как Джастин и оставил его утром. Соплеменники, судя по всему, не сочли нужным помочь раненому, хотя вчера видели всё, что с ним произошло. Калверли это не тронуло — скорее, наоборот, странным образом успокоило. Лучше, чтобы его не тревожили. Он не доверит Майкла никому в этом гадюшнике. Слишком хорошо он помнил, каково это — лежать в бреду и чувствовать на своём горле чужие пальцы, желающие поскорее избавиться, точно от лишнего, ненужного младенца. Тот вкус страха и обиды до сих пор сидел у него под рёбрами. Он не хотел заходить, предпочитая ждать, пока все уснут; в последнее время ему нравилось скользить по лагерю в тишине, разыскивать Алекса, наблюдать за ним и тайно желать встречи. Сегодня Джастин не хотел попадаться капитану на глаза. Если бы тот увидел его таким, едва ли захотел бы приблизиться хоть на триста футов. Бесконечные мысли об Эллингтоне, отчаяние, пылкие желания и острая ненависть к собственной беспомощности рвали Джастина изнутри, пока он бесцельно брёл по Вайдеронгу. Резкая боль под рёбрами накатывала волнами, сбивала дыхание, заставляла идти, согнувшись, цепляясь за стены бараков и хозяйственных построек. Он останавливался, переводил дух, снова шёл — так, рывками, добрался до центрального двора и замер. Там царил беспорядок. Над толпой стоял плотный гул голосов, то и дело прорезаемый грубой бранью. Солдаты напирали друг на друга, отталкивали тех, кто оказывался на пути, не разбирая ни званий, ни погон; офицеры срывали голоса, стараясь вернуть порядок в гарнизон. Такого в Вайдеронге Джастин ещё не видел. Создавалось ощущение, будто началась вторая война. С трудом взобравшись на старую телегу у сарая, он наконец разглядел центр двора. Там стоял Эллингтон. Его мундир был в бордовых пятнах крови. В руках он что-то держал, но разобрать, что именно, Джастин не смог. Спокойное, почти бесчувственное выражение на лице Александра настораживало. Джастин слишком хорошо знал, что обычно за этим скрывается. Вокруг теснились офицеры; из них он узнал только наглую рожу Эрика Грэмпта, да и тот выглядел болезненно бледным. Остальные пытались приструнить солдат, лезших вперёд, чтобы разглядеть, что происходит во дворе. Эллингтон держал саблю высоко над головой — рука прямая, неподвижная. Клинок был густо перепачкан кровью. — За что он его так? Сквозь гул Джастин с трудом разобрал взволнованный шёпот солдата справа. Тот вытянул шею, пытаясь увидеть больше, и почти вплотную наклонился к дневальному. — Говорят… за предательство. По толпе прошёл рваный шум, кто-то охнул, кто-то выругался вполголоса, кто-то замолчал совсем. Джастин резко выдохнул и невольно отступил назад. Нога соскользнула с края телеги, он потерял равновесие и едва не рухнул, когда разглядел, что Эллингтон держит во второй руке. Голова смотрела на них застывшими, уже не мигающими глазами. Лицо моряка начинало оседать, черты расползались; по переносице и щеке тянулась тёмная, неровная полоса — след клинка.

***

— Ты это видел? — вырвалось у Джастина. — Полный… дьявол, Эдгар! — он дёрнулся, когда Тиммонз слишком сильно надавил на припухлость у брови; острая боль отозвалась в глазу. — Будь ты проклят, скажи мне, что за бес в него вселился? — Зрение не плывёт? Переносица ноет? — не отрываясь, спросил Тиммонз. Он уже больше часа возился с Джастином, быстрыми, почти незаметными движениями доставая из своей сумки всё новые инструменты, назначения которых тот так и не понимал. Осмотр тянулся бесконечно. Утомляло не столько само лечение, сколько упорное молчание Тиммонза. Он будто нарочно избегал любых вопросов об Алексе. К тому же список неполадок в организме Джастина увеличивался: к лёгочной хвори прибавлялись новые предписания и новые, малоприятные процедуры, которым предстояло подвергнуться без всякой надежды на объяснения. После первичного осмотра Эдгар сухо заметил, что шрам на пол-лица останется навсегда, и это было сказано так, будто речь шла о пустяке. Гораздо больше его беспокоил правый глаз. Белок затянуло мутной коричнево-жёлтой плёнкой; Тиммонз аккуратно поддел её пинцетом и снял, предупредив, не глядя на Джастина, что зрение может остаться мутным или ослабнуть. Весь день он трудился над ним без отдыха, точно одержимый. Он методично зашивал глубокую рану на щеке, в месте, где плоть была истерзана сильнее всего. Прикладывал травяные примочки, накладывал ледяные компрессы на разбитую переносицу и с болезненным усердием вычищал из ран следы гнойного налёта, боясь упустить малейший признак заразы. Время от времени всовывал в рот новые пилюли — не объясняя, от чего именно они и помогут ли вообще. Джастин ловил себя на одной и той же мысли: он не хотел прожить остаток жизни слепым на один глаз, с изуродованным лицом, от которого люди будут отводить взгляд. Но стоило вспомнить Алекса, и страх отступал, теряя вес. Всё остальное на этом фоне казалось второстепенным. Этой ночью он так и не смог заснуть. В памяти снова вставала картина отсечённой головы с очень похожим увечьем, как у него. Тело человека, который ещё вчера наводил ужас на весь гарнизон, было сковано окоченением, покрыто глубокими ранами, ссадинами и синяками; обнажённое, оно болталось на столбе в центре двора. Говорили, сержант передавал информацию конфедератам в лесу. Джастин не мог уложить в голове, как можно так виртуозно притворяться чудовищем, издеваясь над теми, кому тайно предан. Это смущало его сильнее, чем прилюдный самосуд Эллингтона, словно они по-прежнему жили в прошлом веке. Тот кровавый спектакль, который он устроил, выходил за любые рамки, даже если речь шла о шпионах. Мысли сокрушали, и Джастин был не на шутку взволнован. Когда следующим утром его ввели в ворота форта, он не знал, выйдет ли оттуда живым. Он всерьёз опасался, что Эллингтон теперь может и его связать с теми разведчиками в лесах. Эллингтон держался невозмутимо, но с лёгкой отрешённостью; с Джастином он не обмолвился ни словом и, стараясь не смотреть ему в лицо, ограничился лишь коротким: «Буду к пяти», — небрежно произнесённым Тиммонзу. Весь день Джастин провёл рядом с молчаливым, подавленным Эдгаром. Почти невозможно было добиться от него внятного ответа, и это постепенно лишало Джастина покоя, оставляя лишь растущее чувство тревоги и раздражения. Он в очередной раз выдохнул и медленно сосчитал до пяти, придвинув кресло, пожалуй, чересчур старательно, однако ему всё ещё никак не удавалось придать себе желанную непринуждённость. — Мне что, пойти удариться башкой об стену? — вспыхнул Джастин, чувствуя, как внутри разрастается бурное, злое беспокойство. Он раздражённо откинул с лица длинные волосы. — Это ведь будет то же самое, что и наш с тобой разговор. Как ты мог его упустить? Он вдруг запнулся и голос перешёл в тягучий шепот: — Ты что, издеваешься надо мной?.. Он придёт через несколько минут. И что, по-твоему, я должен делать? Тиммонз впервые за долгое время встретился с ним взглядом. В его глазах читалась холодная, выверенная выдержка — то редкое спокойствие, которого Джастину так отчаянно не хватало. — Ты сам всё знаешь. Александр хотел, чтобы все видели, что он делает с теми, кто ему не угоден. — Он был его первым помощником, твою мать! — прошипел Джастин, наклонившись к нему. — И он так просто избавился от человека, которому доверял, легко назвав его предателем? Ты сам веришь в эту отговорку? — Просто для кого? — Эдгар невозмутимо убирал инструменты в сумку. — Может, для тебя всё просто и легко, но лучше веди себя естественно и не лезь к нему с этим. Он поднялся, пригладил растрёпанные волосы, нервно облизнул губы. Затем налил в стакан светло‑серую жидкость из одной из многочисленных бутылок на столе и протянул Джастину. — Пей и ложись. Я наложу повязку. Тиммонз оставался тихим и собранным, как змея, затаившаяся в засаде. Джастин почему-то был уверен, что даже в разгаре неистовой драки он не потеряет самоконтроль и не впадёт в истерику, которая, казалось, решила обосноваться в нём, заставляя отшвырнуть стакан с мутным пойлом. — Как бы не так, Тиммонз. Пока не усмирим внезапный припадок Алекса, я смогу лечь разве что в гроб, — сказал он. — Поэтому предпочту оставаться на ногах, пока это возможно. — Ладно, что ты хочешь от меня? — спросил тот, внимательно рассматривая взволнованного Джастина. Так обычно смотрят на преступника, стараясь определить, что же, собственно, выдаёт в нём преступные наклонности; так и Джастин сейчас выглядел полностью помешанным. Тиммонз, опираясь на врачебный опыт, пытался понять, что он задумал, наблюдая за упрямо выступающим подбородком, сжатыми губами и напряжением в плечах. — Работай, чёрт бы тебя побрал! Делай своё дело, — вскричал Джастин. Ему казалось, что один из присутствующих в комнате — настоящий кретин или, наверняка, хочет им прикинуться. — Назначь другое лекарство… Ты же видишь, что ему всё хуже. А что потом? Он и меня, и тебя прикончит, если в голову ему дурь стукнет. — Я приостановил приём его лекарств на полторы недели. Они вызывают тяжёлое привыкание, так что перерыв обязателен. Это не обсуждается, — пристально изучая его, сказал Эдгар. — Просто делай, как я тебе говорил: помалкивай, поддакивай, не нарывайся. — Проклятье, что за бардак тут творится? — устало фыркнул Джастин, падая на кровать, раскинув руки в стороны. — Бинтуй уже и дай мне ту дрянь вонючую… ну, которая боль снимает. Мне что-то хуже стало. Когда Тиммонз закончил, Джастин уже успел потребовать зеркало и с некоторой смелостью посмотрел на перебинтованное лицо, надеясь, что всё окажется не так страшно, как он себе представлял. Красная, свежая рана, тянущаяся от правой брови, по диагонали через переносицу — к левой щеке, щедро покрытая едкой мазью, выглядела неприятно. Впрочем, это было куда меньше того, что он ожидал увидеть. С глазом всё было значительно хуже. Эллингтон появился ровно в пять вечера, под размеренный стук часов. К тому моменту Тиммонз уже успел заглянуть на кухню и попросить приготовить еду для капитана и его «гостя». Джастин сидел на кровати, скрестив длинные ноги, и перебирал книги из коллекции капитана, но, увидев его, случайно выронил раскрытый том. Александр молча подошёл, поднял упавшую книгу и протянул её обратно Джастину. Тот, не чувствуя собственных рук, принял её и, глядя единственным зрячим глазом, молча уставился на Эллингтона снизу вверх. — Александр, как всё прошло? — первым нарушил тишину Эдгар, помогая ему снять шинель. — Что в городе? — Беспорядки, — не очень охотно ответил тот. — Народ против мобилизации. Западная дорога перекрыта бунтовщиками. Пятеро моих ребят ранены. Спустись и осмотри их. Тиммонз кивнул и, забрав сумку, вышел за дверь. Джастин понимал, что, возможно, собирается совершить грандиозную глупость, но удержать язык за зубами, как советовал доктор, он уже не мог. — Алекс, зачем ты это сделал? Капитан медленно, почти задумчиво коснулся его волос, провёл ладонью по тёмным прядям, и в этой непривычной мягкости Джастин улавливал скрытность и сдержанность, которые обычно были так чужды этому жесткому прямолинейному человеку, словно бы тот боялся не совладать с собственным телом. В этом жесте таилась вся невысказанная нежность, грубая и бесконечно бережная, трепетная и неумелая. Джастин поднялся и резко сократил расстояние меж ними. Нельзя было понять, о чём он умалчивает, однако, встретившись с этими зелёными глубинами, Джастин внезапно ощутил, что ответы, которых он искал, уже нашли его сами. И всё же Эллингтон заговорил. Он медленно повернул голову в сторону, будто выныривая из какого-то собственного мрака, и провёл ладонью по здоровой щеке — там, где висела тонкая, почти видимая тень усталости. — Зачем? — переспросил он, даже не подняв голоса, и на мгновение Джастину показалось, что Эллингтон обращается не к нему, а к какой-то далёкой, давно заглохшей части самого себя. — Неужто ты думаешь, что я мог оставить его в живых? После того, что он сотворил? Он сделал один ленивый шаг назад и плечом упёрся в деревянную раму балдахина, словно эта тёмная, отполированная опора была старым, привычным собеседником. — О чём ты говоришь? — нахмурился Джастин. — Сержант был гнилью, — продолжил он, чуть прищурившись, будто проверяя, не шарахнётся ли Джастин от прямоты. — Отравлял форт изнутри, и ты это знаешь не хуже меня. Суд? Разбирательства? Чёрт бы их побрал. Всё это только дало бы ему время засесть поглубже. Такие люди… — он качнул головой. — …такие люди живут между строчек закона, ты же видел это у себя на Юге. Вы, сепаратисты, возомнили, что вам всё дозволено. — Равняешь его с нами? — удивился Джастин и дёрнул кончиком губ в неловкой попытке усмехнуться собственным абсурдным словам. Голос дрожал, но он старался скрыть это за резкостью. — Это звучит как сущий бред. Мне кажется, ты убил его не за это. Александр медленно, с привычной холодной уверенностью, скрестил руки на груди, тяжело перегружая вес на одну ногу — привычка человека, который слишком часто стоит перед строем. — Сержант передавал сведения о работе лагеря и форта вашей разведке, — твёрдо заявил он. — Мне это известно доподлинно. — Откуда известно? Ты его застал? Он ненавидел южан пуще всех живых, можешь мне поверить. Я знаю, что говорю. Джастин машинально покачнулся, плечи непроизвольно сгорбились, когда воспоминания о жестоких методах моряка тяжёлым грузом свалились на спину. Эллингтон внимательно наблюдал за ним, казалось, не моргая, взвешивая каждое слово, прежде чем решиться продолжить разговор. — У меня есть доказательства его связи с твоими людьми, — сказал Александр и шагнул ближе. — И ещё он замышлял кое-что против меня лично. Он предатель. А с предателями разговор короткий. Он придвинулся — без угрозы, без спешки. Тяжесть его присутствия давила, отмеряя каждый вдох. Пальцы Джастина сжались, мышцы напряглись сами собой, а пространство между ними сжалось до предела, где вся власть оставалась за капитаном. — Я спрошу тебя, Джастин, один раз и больше не стану. Скажи правду. Ты что-то знаешь об этом? — Нет, — выдохнул он, ощутив, как кожа под бинтом снова нагрелась, а лицо вспыхнуло. — То есть… я знаю, что они в лесу. Но я с ними не вступал в контакт. Джастин чуть качнул головой, как человек, который понимает, что оправдания звучат слабее собственного дыхания. — Нет, — тихо повторил он. Говорил больше самому себе, шепча признания в трусости, в слабости, в добровольном отказе от побега. Он протяжно выдохнул. Заблудился в липком, едва уловимом страхе, таком приземлённом, человеческом, что даже признаться в нём самому себе казалось постыдным. Оказаться зимой в чужих лесах, рискуя погибнуть, снова вернуться на войну, вновь нести бремя командования, видеть в отчётах сотни имён павших, снова переживать их смерть как собственную, снова становиться тем, кто считает, кто приказывает, кто подчиняется, кто отвечает. Сердце стучало надрывно, дыхание сбивалось, и каждая мысль была оковами, что не отпускали, тянули вниз, к неизбежной роли, от которой хотелось бежать. Даже в плен. Даже к врагу. Джастин замотал головой, понимая, что соврать не мог. Просто физически. Ни ему, ни себе. Всю жизнь он стремился бежать от чего-то, и эта привычка оставалась неизменно рядом, верным спутником. Эллингтон, вероятно неверно истолковав напряжение, сжал губы, с подозрением рассматривая его. — Не думаю, что ты врёшь, — сказал он с лёгкой озадаченностью. — В чём же тогда дело? — Алекс… но ведь, — выдохнул Джастин, запнувшись. — Ты же казнил его на глазах у всех. На глазах у майора Грэмпта. Без следствия… Не опасаешься, что он может обернуть это против тебя? Александр коротко фыркнул и отмахнулся тыльной стороной ладони, как от навязчивой мухи. — Грэмпт? Он мне не угроза. Любой из тех, кто видел это, может донести. Но не он. Эллингтон говорил легко, но тон не совпадал с небрежностью, в нём слышалась какая-то подспудная, тёмная нота — то ли воспоминание, то ли разочарование. — Я знаю его целую вечность, — продолжил он, ухмыльнувшись. Склонился ближе, что Джастин почувствовал его дыхание, тёплое, с едва уловимым запахом крепкого кофе. — Он мне обязан куда больше, чем готов признать вслух. И… — Александр на мгновение отвлечённо посмотрел в сторону, прикидывая, стоит ли вообще объяснять что-либо, — …и прежде нас связывало чуть большее, чем служба. Слова прозвучали буднично, без бахвальства. Точно он сообщал нечто очевидное. — Эрик хочет вернуть то, что было, — добавил он уже спокойнее, поправляя на Джастине ворот рубахи, движением чересчур близким, домашним. — Он старается, выслуживается, лезет из кожи… лишь бы я заметил. Чертовски смешно, если подумать. Он ведь страшно боится, что я оттолкну его насовсем. Так что не верь его показной суровости — он не тронет ни меня, ни тем паче тебя. Джастин сжался от той лёгкости, с которой Александр говорил о чувствах другого мужчины, и от того, насколько близко он стоял. — Он здесь? — В городе. Мы одни. — Алекс… — он выдохнул, чувствуя, что слова цепляются друг за друга, цепляются за горло. — Ты говоришь так, будто Грэмпт у тебя в кулаке. А если ошибаешься? — Если ошибаюсь, — прервал его Александр, наклонившись так, что их лбы соприкоснулись. — То, право слово, Грэмпт будет не первой ошибкой моего жизненного пути. Только не тревожься так. Его ладонь сомкнулась на запястье Джастина. Жест был властным и спокойным; он прижал подушечки пальцев к пульсирующей жилке, точно пересчитывая удары его сердца. — Я бы больше опасался, что ты решишь сбежать к своим, — откровенно сказал он. — До ужина я был почти уверен, что так и случилось. — А даже если и сбегу, что я им предоставлю? — с губ Джастина сорвался короткий смешок. — Я не выведал ничего, что могло бы заинтересовать командование. Ты надёжно хранишь документы. Я проверил. — Поэтому и не уходишь? — Александр медленно сжал его руку, не давая отстраниться. — Опасаешься, что окажешься бесполезным? Боишься, что тебя вновь посадят на цепь, заставляя исполнять чужую волю ценой собственной жизни? — И да, и нет, — выдохнул Джастин, и захлебнулся в горьком признании. — Я остаюсь, потому что в этом хаосе только ты мне понятен. Здесь я хотя бы знаю, чего ждать. Хотелось бы думать, что знаю. — Берёшь только надёжное, — понимающе протянул Эллингтон. — Верный выбор. По иронии судьбы, эти стены сегодня — твоё единственное убежище. Здесь ты под моей защитой, Джастин. — А что, если я совершаю самую большую глупость? — осторожно спросил Джастин, пытаясь разглядеть в его глазах ответ. — Ты учишься справляться с жизнью, — тихо ответил Алекс. — Глупости неизбежны. Но ты здесь, со мной. А это чего-то стоит. — Мне всегда казалось, что подобное мне не дано, — пробормотал Джастин глухо, точно признавался в старом пороке. — Тебе дано больше, чем другим, — уверенно бросил Александр. — Просто прекрати сомневаться в себе. Джастин дёрнулся уловив всю силу этих слов не только разумом, но и телом. Тишина между ними стала плотной, а стены комнаты сжались, и единственным звуком было их дыхание. Эллингтон притянул его к себе, и Джастин позволил этому случиться, не сопротивляясь. Холодный капитан, всегда несгибаемый и несокрушимый, созданный из стали и приказов, теперь просто стоял, прижавшись лбом к его плечу, как будто ища опоры после долгой битвы, и на мгновение позволяя себе слабость. Усталость, тревога и шаткое доверие смешались в единую зыбкую воронку. И Джастин смело заглянул в неё. Он заметил, как содрогнулись плечи Алекса, когда тот глубоко вдохнул аромат его волос. В этом жесте было столько невысказанной жажды, что Джастин внезапно всё понял. Капитан обитал в пустыне столь огромной, что отыскать там изнанку его силы было непросто, и всё же он нащупал брешь. Джастину открылась пугающая истина. Александр был заживо погребён в одиночестве — куда более глубоком и беспросветном, чем то, в котором тонул он сам. Эллингтон отошёл первым, оставив после себя призрачное, липкое тепло, с едва заметным покалыванием на коже.

***

Яма, что раньше являлась во снах, растворилась, оставив скользкий страх вернуться в ту реальность, где порядок правят порох и сталь, где отчёты о погибших пестрят красным и чёрным. Он обнаружил себя стоящим на узкой полоске земли в месте, которого не знал. Вокруг не было ни ветра, ни звука. Джастин посмотрел на свои руки и увидел, что кожа на них покрыта мелким каллиграфическим почерком — его собственная жизнь превращалась в текст военного приказа. С каждым прочитанным словом земля под ним становилась всё мягче, всё податливее, пока наконец не превратилась в болото. Джастин больше не видел дна; перед ним расстилались бескрайние топи. Он увязал в них, захлёбываясь, пока вокруг, подобно сухим листьям в урагане, неслись ненужные приказы, штабные карты и чертежи укреплений. Он тонул заживо, трясина чавкала под его ногами. Карты, пролетавшие мимо, были сделаны из человеческой кожи; с красными стрелками наступлений, они кружили в воздухе, как стервятники, и Джастин видел, что на каждой из них жирной точкой отмечено место его гибели. Листы приказов облепляли его лицо, забивали рот и ноздри, не давая вздохнуть. Линии на бумаге ощущалась как шрам на теле. Джастин хотел закричать, но из его горла выплеснулась лишь мутная болотная жижа. Он вскочил, тяжело дыша, сел на кровати и дрожащей рукой вытер пот со лба; зубы стучали в ритме канкана. Джастин наклонился вперёд, в темноту, и казалось, что тело тянет внутрь себя — кости и жилы ныли тупой тяжестью, голова забита одной мыслью: быть готовым к следующему удару, к любому повороту, не терять контроль над собой. Каждое движение казалось слишком громоздким, каждая мысль была крючком, зацепившим грудь, и Джастин почувствовал, как внутри растёт напряжение, будто кто-то притаился за углом комнаты, наблюдая, проверяя его готовность к новому дню. Или к бою. Он услышал, как глубокое ровное дыхание рядом прервалось, как сопение перешло в сдавленный, хриплый после сна шёпот. — Джастин? Что случилось? — устало, но настороженно спросил Алекс, словно пробудившись от какого-то внутреннего толчка. Джастин обнаружил в своём сердце змеиные зубы. Они входили всё глубже, медленно, с мучительным терпением. Яд уже растекался по жилам, обращая в оцепенение, умертвлял его. Он заставил себя повернуться к Алексу, который, приподнявшись на локте, смотрел напряжённо, но не торопил, а спокойно ждал. Он поддерживал его жизнь тем, что снова и снова выталкивал его на самое дно, заставлял драться, выдерживать, ломаться и собираться заново; и к собственному удивлению Джастин понял, что это у него действительно получилось. Он более не гнал от себя эту правду. Джастин обручился с тем невыносимым, обжигающим напряжением, которое Александр когда-то заставил его принять как заповедь выживания. Джастин жил, пока боролся. И потому не мог позволить себе расслабиться. Стоит уступить усталости, позволить страху взять верх — и тот стержень, что не давал ему сдаться, просто лопнет. Малейшая потеря бдительности, малейший отход от правил этой тиранической, но необходимой опеки — и его отравленная кровь обратится в вязкое болото. И в этой чёрной глубине он нашёл бы свой бесславный и окончательный конец. — Кошмар, — коротко прохрипел Джастин, борясь с неистовым желанием вскочить и кинуться к бару, опорожнить все бутылки разом и рухнуть там же, позволив спирту добить то, что от него осталось. — Я думал, уже всё закончилось, — тень тщательно скрываемого испуга мелькнула во взгляде Алекса, пригасив на мгновение привычный глумливый блеск. Он сел рядом с Джастином, придвинувшись поближе. Волнения этой ночи выглодали, наконец, из него всё человеческое. Джастин был разбит, мысли путались, образ сидящего рядом плыл и двоился. Не в силах найти иных слов, он невнятно пробормотал: — Прости, что разбудил. Через замёрзшее окно проникали первые голубоватые лучи восходящего солнца. Утренний мороз прижимал туман к земле. Джастин испытал мимолетное облегчение. Спасительный рассвет пришёл, чтобы вырвать его из лап ночи. Снаружи всё было снежно и безмолвно. А сам он плавился, чувствуя, как реальность стекает с него, обнажая раскалённое добела нутро. Горячая кожа парила, пот стекал по вискам, дрожь сжимала, неясно, от ночного ужаса или от холода, который пробирался под рёбра, в самый хребет. — Велю Эдгару принести тебе лауданум, — улыбнулся Алекс и ласково погладил его плечо. — Будем вместе глотать эту горькую дрянь. Она помогает. Временами. У Джастина внутри зиял разлом. Страх тянул в одну сторону, отчаяние — в другую, и он сам был этим канатом, на котором двое неумолимо рвали волокна. В изнывающей душе царил раздор, достаточный, чтобы разорвать его на части. Он пытался выстоять, уменьшить напряжение, хоть как-то унять дрожь, но тревога не отпускала, высыхала на костях, лишала даже надежды на короткую передышку. В голове то ли шумела кровь, то ли за окном завывала вьюга, забрызгивавшая белым полотном всё живое, оледеняя мысли, гасившая чувства — кроме одного. Тёплые, сухие ладони касались его так легко и всё же настойчиво, и этого касания хватило, чтобы мир снова качнулся. Джастина мягко, но безапелляционно опрокинуло назад, на подушки. Эллингтон смотрел на него так, словно видел всю его боль, горечь, страх и ужас воспоминаний, таких же тёмных, как зимняя ночь за окном. — Может, мне лучше уйти? — закрыв глаза, прошептал Джастин и вздрогнул от пронзительного воя ветра, вклинившегося в голову острой иглой. Эллингтон скользнул кончиками пальцев по его подбородку, едва коснувшись жёсткого края бледных губ, и коротко рассмеялся. — Ты никуда от меня не денешься. Джастин услышал теплоту, почти нежность; он говорил тихо, однако в голосе чувствовалась жёсткость, которая заставила повиноваться без дальнейших сомнений. — Поцелуй меня. Джастин совершенно не колебался, когда придвинулся ближе к его лицу и невесомо дотронулся до губ. Алекс улыбнулся, провёл по ним языком, выхватив тихий вдох, ощутив глубинный отклик в худом теле, полном жизни и желания, которое выгнулось ему навстречу. Алекс углубил поцелуй, слегка закусив нижнюю губу, но тут же, ласково поглаживая, скользнул по ней, и от его смелого напора, его нетерпения, Джастину пришла в голову мысль, что тот ждал этого слишком давно и мог получить сразу же, не спрашивая, не прося, не медля. Алекс наконец отстранился. Он ловил каждый его тяжёлый, горячий вдох, изучал его заново. И именно тогда Джастин ощутил настоящий страх — не перед войной, не перед кошмарами, а перед тем, что ни годы, ни расстояния не сотрут из тела эту ночь из памяти, как и все предыдущие. Скулы обожгло огнём; Джастин шумно втянул воздух, пытаясь удержаться на поверхности, и нетерпеливо запустил пальцы в короткие волосы Александра, снова припав к его рту — жадно, вызывающе. Должно быть, потому что он больше не играл, не подражал актёрам в театре, эта роль была выполнена прилежно, не будучи ролью вообще, а став неотъемлемой частью его натуры, которая прорастала из него самого, как что-то тёмное, врождённое, и разжигала в нём порочные, тяжёлые желания. Он раздвинул ноги, чуть скованнее, чем хотело его разгорячённое, уступающее соблазну тело, прямо отдающееся искушению, словно бы он сдавался без борьбы, на которую больше не оставалось ни сил, ни воли, ни желания. Джастин был готов к тому, что Эллингтон возьмёт его сразу, но тот мягко положил руки на его полусогнутые колени и, помедлив немного, достал из прикроватной тумбочки флакон, выплеснув небольшое количество жидкости себе на ладонь. — Не торопись, — прошептал он, медленно растирая на пальцах масло. В паху у Джастина всё сладко и болезненно дёрнулось от предвкушени. И в этот момент Алекс вошёл в него одним пальцем, безошибочным, уверенным движением, и сопротивление тугих мышц растворилось само собой. Казалось, он нащупывал внутри него каждую потаённую точку, заранее знал, где именно дрогнет дыхание, где сорвётся приглушённый вскрик. Второй палец вошёл постепенно, всё тем же обезоруживающим нажимом, и с сухих губ Джастина вырвались тихие, непокорные стоны. Наклонившись, Алекс коснулся его щеки губами. Рука всё так же медленно, но настойчиво впитывала жар гибкой формы, страстно и жадно принимающей его в себя. Он чуть прикрыл глаза, но взгляд его оставался прикован к телу, к тем искрам, что пробегали по бёдрам, к тому, как дрожал и извивался его добровольный пленник. Двигался как музыкант, знающий инструмент наизусть: пальцы легко перебирали чувствительные струны его тела, вызывая дрожь, переходящую в короткие, сдавленные вдохи. Алекс удовлетворённо хмыкнул, когда Джастин снова выгнулся, впуская его глубже, раскрываясь под настойчивыми, уверенными движениями. Пальцы легко выскользнули, мягко помассировали мышцы вокруг ануса. Потом рука коснулась яичек, провела по всей длине твёрдого, пульсирующего члена, вызвав у Джастина резкий судорожный стон. После этого пальцы вернулись вниз, на ягодицы, раздвигая их ещё шире. Алекс осторожно, но быстро закинул правую ногу Джастина себе на поясницу, а второй тот сам обвил крепкий корпус, подавшись вперёд, чувствуя, как от нетерпения сводит ступни. Он знал, что боль больше не будет неожиданной: она стала ясной, понятной и уже не сможет его остановить. Поэтому когда Алекс прижал влажную от масла и выступившей смазки головку к слегка приоткрытому отверстию и, войдя одним рывком, замер, Джастин, не теряя ни минуты, сам стал насаживаться, прижимаясь сильнее, ещё глубже принимая в себя член. Капитан чуть придержал его порыв и замедлился, стараясь избежать любой неосторожно вызванной боли, упоенными и страстными толчками входя в него, с тем неукротимым напором, который граничил с отчаянием. Скользя потными ладонями по напряжённым бёдрам, наклоняясь вперёд и откидываясь назад, он был так божественно прекрасен и гибок, что Джастин готов был кончить от одного взгляда на него. Он вбирал в себя это невиданное, потрясающее воображение зрелище, а удовольствие, как тягучая карамель, растягивалось горячим липким наслаждением. Налитая мошонка вздрагивала в те мгновения, когда головка скользила по бугорку внутри, и Джастин цеплялся руками за влажные плечи, живо отзывался на каждое движение — либо стоном, либо судорогой плотных мышц, мягко обхватывавших член Эллингтона. Алекс поймал ногу, оказавшуюся рядом с его лицом, и запечатлел на щиколотке короткий поцелуй. И в этой связке, в тяжёлом дыхании, в дрожи под ладонями, в тихой, почти беззвучной жадности — было что-то куда большее, чем просто страсть. Они оба это чувствовали. Джастин сам задавал ритм, поднимал бёдра, бросался навстречу движениям, принимая в себя истекающую плоть и уже не пытаясь сдерживать разгорячённую, заходившуюся в поте и крике страсть. Разрядка настигла его неожиданно и сильно, накрыв тёплой волной. Он почувствовал, как, освобождаясь, пропускал через себя пульсирующий спазм, и услышал протяжный стон Эллингтона. Тот тоже ощутил этот толчок в тесноте сжимающихся вокруг него мышц. Джастин шумно выдохнул и обмяк, распластавшись на спутанных простынях. Александр соскользнул с него и почти рухнул вперёд, уткнувшись лбом в его колени, тяжело дыша и невнятно простонав что-то почти беззвучное. Калверли накрыла усталость и приятное покалывание в конечностях, оглушительное ощущение завершённости, когда даже пошевелиться страшно, потому что тишина, повисшая в комнате, кажется пугающе хрупкой. Она всё ещё удерживала слабый отголосок их стонов и криков, звуки, которые теперь принадлежали другим людям — более смелым, более счастливым, тем, кто вольны были слушать желания своего тела, а не слепые рассуждения разума. — Алекс, — Джастин повернулся к нему, и почему-то стало больно дышать, как будто лёгкие забило дымом. — Алекс… Тот привстал, и Джастин быстро подался вперёд, сев рядом. Он смотрел в зелёные глаза и смутно замечал, что за окном уже светает, а комната, залитая голубым светом, словно сжималась, концентрируясь к изумрудным глазам. — Как жаль, что ты безумен, — ему казалось, что слова разъедали горло и стекали вниз кислотой, а взгляд его прирос к пылающему напротив сиянию. — Как я боюсь этого. Я вижу это в том, как ты смотришь на меня, как касаешься, вижу по каждому твоему движению. Этот страх убивает меня… Эллингтон промолчал, внимательно слушая. Джастин, покачнувшись, рухнул ему на грудь, стискивая за плечи и закрывая глаза, чтобы не смотреть в лицо. Оно казалось болезненно искажённым, бледная кожа прорезана глубокими морщинами. Он так хотел сказать что-то другое, слова тепла и надежды, но истина была сильнее, ютившаяся в центре сознания, предостерегая. Джастин почувствовал, как согревает затылок тёплое осторожное дыхание, сильные руки, касающиеся его виска, зарываются в волосы, и нашёл губами нежные пальцы, начал исступлённо, как сумасшедший, целовать их, прижимая к себе ладонью и тихо шепча: — Ты знаешь, как мне больно видеть тебя таким? Я хочу помочь, но не знаю как. — Ты умудрился всё во мне разнести к чертям, а сейчас пытаешься собрать воедино по кускам? — Алекс обхватил его лицо ладонями, заставляя встретиться взглядом, а пальцы, ещё влажные от масла, скользили по скулам. — Не кажется ли тебе, что тот, кого ты стремишься создать, будет ещё хуже, чем сейчас? — Хуже быть не может, а лучший — мне не нужен, — он сказал чистую правду, утомлённо послав подальше доводы трезвого рассудка. Опьянённый, оглушённый, задыхающийся, дрожащий, как после тяжёлого боя, он понимал, что теперь игра бесповоротно окончена, оставив после себя руины бывшей жизни, на просторах которой завывал одинокий зимний ветер — режущий, колющий, пронизывающий. Плечи его содрогались, словно он едва сдерживал подступающую истерику, а глядя в глаза Алекса, где светилась неприкрытая боль, и вовсе сорвался на сдавленный всхлип. Свет в глазах любовника становился всё ярче, на него было невыносимо больно смотреть, и отвернуться было невозможно. Эллингтон молчал, но измождённое лицо, залитое бледным утренним светом, озарила загадочная улыбка, придавая его чертам странную, почти неистовую выразительность. — Спасая близких, действуй без опаски. Таить любовь опаснее огласки, — до Джастина донёсся тихий ровный голос, подобный стону северного ветра, и он с упоением слышал в нём отражение собственных мыслей, высеченных в голове, ощущая, как душа Александра поселилась в его собственном теле, дрожа от желания и изнывая от жажды любви. — Опасней и вредней укрыть любовь, чем объявить о ней, — тихо продолжил Джастин. Он нетерпеливо нашёл жаркие, податливые губы, скользнул по ним и поймал дразнящий язык. Каждое прикосновение отзывалось почти физической болью, сводящей с ума, судорогой, сковывающей мышцы, скручивающей в тугой узел. Напряжение не давало сдвинуться с места. Чтобы разорвать это затягивающее наваждение, оставалось поддаться чувствам. Джастин уже мысленно привыкал к жизни в подорванном состоянии, где каждый день рядом с раздробленной сущностью Эллингтона становился всё опаснее. Его боль и страдания ложились на руки и ноги холодными оковами, якорем тянули на дно тёмного болота души, и порой казалось проще признать себя слабаком, чем сопротивляться. В осознании собственной порочности было что-то тёплое и уютное. Смертоносное болото, которого он так боялся, на деле оказалось заросшим озером с тёплой водой, укрывающей измученные силы. Они оба понимали, что им нравится быть извергами, издеваться над собственной душой, насмехаться над естественным порядком, ложась вместе в одну кровать. Как будто один не оставлял саблю на кресле, а другой не искал револьвер глазами — и через переплетение пальцев передавалось нечто похожее на доверие. Это было экстраординарное ощущение, из тех, которые не под силу воображению здорового ума; Джастин чувствовал себя ущербным и в то же время готов был послать целый ад куда подальше, отвергнуть все ангельские песнопения, лишь бы это чувство не покинуло его, лишь бы избавить Алекса от его болезни, но остаться при своей — той, от которой он полностью спятил. Засыпая, Александр машинально коснулся губами горячего лба, провёл пальцами по бинтам на лице. Джастин придвинулся ближе, следя, как усталость скрадывает зелень глаз, как веки медленно опускаются, ресницы отбрасывают слабые тени на щеки. Он изучал знакомые губы, твёрдый подбородок с лёгкой ямочкой. Время шло, а он просто лежал в объятиях спящего и смотрел на безмятежное лицо, заполняя его образом пустую комнату, залитую ярким солнцем.