Две войны

Зачем нам выпало так много испытаний? Неужто жизнь в плену и есть предел мечтаний? Способна птица петь на веточке простой, А в клетке — ни за что! Пусть даже в золотой! Люблю, кого хочу. Хочу, кого люблю я! Играя временем, себя развеселю я: День станет ночью мне, а ночь мне станет днем, И сутки я могу перевернуть вверх дном! Прочь рассудительность. Прочь постные сужденья! В иных страданиях таятся наслажденья, А во вражде — любовь. Ну, а в любви — вражда. Мартин Опиц «Свобода в любви» Январь 1863 Новый год ознаменовал начало иной жизни для лейтенанта Джастина Калверли. Каждый рассвет он встречал с человеком, который временами внушал животный страх, и при этом его дозированное внимание вызывало неясные надежды, пробуждало страсть и нежность. Он чувствовал себя гладиатором, брошенным в клетку со львом: малейшая оплошность и зверь, сорвавшись с цепи, разорвёт его на части. А затем арена, ещё окровавленная их схваткой, вновь засверкает под солнцем, посыпанная тонкой пылью толчёного мрамора, скрывающей следы гибели. Джастин не собирался сдаваться под гул рукоплесканий толпы. Ему казалось, что весь Север хочет его убить, и только Александр старается отгородить его от этого мира, запечатывая в ловушке. Война была для него не нова, однако безумие кровавых боёв меркло перед тем, что кипело в Александре — безумием, готовым уничтожить и врага, и того, кого он стремился защищать. Он разыгрывал перед Джастином тысячи утончённых ролей каждый день, пока на небе висело бледное зимнее солнце; держался в стороне от людей, укрываясь за безразличной, лицемерной учтивостью, обращённой ко всем, с кем ему приходилось иметь дело в гарнизоне, и к самому Джастину, живущему теперь в его покоях. Его воображение было сильным, ум — склонным к абстракциям, и всё же Джастин не мог отвести взгляда от того, как капитан менялся, умело примеряя чужие лица, одно за другим. Джастин ненавидел дни — бесполезные, холодные и промозглые, проходившие по одному сценарию. Только ночь могла согреть и принести успокоение в объятиях Алекса Эллингтона. Он знал все его привычки наизусть, и каждый раз, когда тот уходил, пустота вокруг наполнялась фантазиями, пока виновник этих грёз не возвращался. Джастин упивался устроенным для него спектаклем, понимая, что каждый день они соперничают за главную роль. Но стоило ночи опустить свой занавес, как игра заканчивалась. Под тяжёлым чёрным балахоном тьмы, при свете ламп и за закрытыми дверями строгий, опасный северянин, каким он был днём, переставал держать дистанцию. Исчезал офицер, оставался человек, позволявший себе то, что при дневном свете предпочитал скрывать. Работа на каторге больше не изнуряла его организм. Тело, ещё недавно ломкое и пустое, понемногу возвращало себе вес и тепло; дыхание перестало свистеть в груди, а сухой кашель отступал, появляясь лишь по утрам или после сырости. Тиммонз навещал его исправно, раз в несколько дней, без напоминаний, как если бы речь шла не о пленном, а о пациенте, за которого он нёс личную ответственность. Джастин знал: такая забота была продиктована волей Александра, и всё же был благодарен Эдгару. Он осматривал Джастина тщательно, долго слушал грудь и спину, водя холодным металлическим кругом стетоскопа, затем делал пометки в потрёпанной записной книжке и, уже собираясь уходить, доставал флакон с мутной жидкостью. Эдгар уверял, что состояние стабильно улучшается. Говорил, что доработал формулу, опираясь на промежуточные результаты, что препарат показывает себя обнадёживающе и уже применяется на других пленных с лёгочными болезнями. А таких в лагере хватало — кашляли здесь почти все, и по ночам бараки гудели, будто огромное больное лёгкое. — Ты позволяешь ему ставить опыты над людьми? — спросил Джастин однажды, когда за Тиммонзом закрылась дверь. Голос его прозвучал глухо, без обвинения, но с тяжёлым недоверием. — Откуда ты знаешь, чем именно он занимается? Александр не спешил отвечать, раскладывая перед собой бумаги. Он взял ручку, вынул тонкое стальное перо и на мгновение задержал его между пальцами, проверяя кромку. Провёл ногтем, вставил обратно в деревянный корпус до щелчка, обмакнул в чернильницу и лишь после этого поднял глаза. Всё снова было на своих местах. — Мне известен его потенциал, — сказал он наконец, коротко и быстро подписывая один лист за другим. — И поистине выдающийся ум. Эдгар по-своему гениален как врач. Я был убеждён, что из-под его рук выйдет нечто ценное. Он сделал паузу, словно подбирая формулировку. — У нас был уговор: я позволяю ему использовать любые ингредиенты со складов, а он ищет лечение для солдат. Не важно, своих или чужих. Меня интересовал результат. — Какой в том смысл? — тихо спросил Джастин. Александр не ответил сразу. Он расплылся в ухмылке, поднялся из-за стола и, поскрипывая сапогами, обошёл его. Упёршись одной рукой в столешницу, другой он сжал спинку стула, на котором сидел Джастин. Тень Александра легла поперёк комнаты, отрезав свет из окна, и он заговорил уверенно, спокойно: — Смысл в том, — произнёс он, — чтобы улучшать жизнь посредством прогресса и технологий. Я презираю людей, застрявших в прошлом веке. Тех, кто боится двигаться дальше. Устав сидеть, он потянулся и взял со стола свой тяжёлый, вульгарный портсигар, броско блеснувший золотом в полумраке кабинета. Щёлкнул замок. Алекс закурил, прикрыв огонёк ладонью в силу старой привычки, выточенной в полевых условиях, где ветер всегда выступал противником. — Таких, как мы? — понизив голос, прямо спросил Джастин. В словах скользнула неуверенность, почти стыд. Он поспешил опустить голову, разглядывая криво сросшиеся пальцы, чувствуя, как в груди поднимается неловкость. На столе стояли тарелки с сосисками и тушёными овощами; от горячей еды поднимался густой пар, и Джастин продолжил трапезу, стараясь заглушить смущение и затолкать его поглубже. — Раз уж ты это озвучил — да, — спокойно кивнул Алекс, затягиваясь. — Ваши устои и нравы — пережиток прошлого. Рабство должно быть искоренено. Оно несёт деградацию для обеих сторон. Джастин ел медленно, с напряжением проглатывая каждый кусок, заедая тяжесть мыслей от осознания его правоты. — Странно слышать это от тебя, — небрежно бросил он, нацепив на вилку сосиску и задумчиво откусив. — Хоть ты и комендант, а не рабовладелец… и всё же люди здесь всё равно живут хуже рабов. — Не в моих силах изменить порядок вещей в этом месте, — ровно ответил Эллингтон. — Мне не дают должного финансирования. Не считают это целесообразным. Мне не по душе морить людей голодом, но запасы наши скудны. Джастин покосился на мясо в своей тарелке. Кусок застрял в горле, пришлось запить водой. — И всё же, — вздохнул он, отложив приборы. — Можно ведь что-то сделать. В лагере свирепствуют болезни и голод. Да и членовредительство твоих надзирателей… не помогает. — Я знал, что люди, ожесточённые войной и ненавистью к бунтовщикам, способны быть неправомерно жестокими, — Алекс недовольно поджал губы. — Сержант Морейн… — он коротко провёл пальцами по собственному лицу — в том месте, где у Джастина тянулся шрам. — Тот, что наградил тебя этим. Он поощрял подобное отношение. Мне об этом не докладывали. Его боялись. Да и меня, как ты знаешь, стараются избегать лишний раз. Он сделал затяжку и неспешно выдохнул дым, снова отвлёкшись на какой-то документ. Джастин удивился, поняв, что прежде не знал его имени, а может, просто забыл, так старательно, как сейчас пытался вычеркнуть из памяти весь образ жестокого контрабандиста. Прошло несколько долгих минут. Он вслушивался в монотонное потрескивание дров в камине и скрип старых оконных рам, уже не ожидая продолжения разговора. — Пока тот дневальный, что таскался с тобой, не явился в Рождество и не доложил о его поведении, — продолжил Алекс, осторожно стряхивая пепел в пепельницу, внезапно вспомнив, что не один в комнате. — Он ослушался приказа. — Я был убеждён, что всё это происходит с твоего попустительства, — признался Джастин, глядя на него тяжёлым, усталым взглядом, неохотно вспоминая зверства, которые порой творили янки. — Не хотелось верить, что ты это одобряешь. — О чём-то знал, о чём-то догадывался, но точно не давал подобных указаний, — спокойно произнёс Алекс. — Честно говоря, я не слишком утруждал себя этим. Человеческая жестокость давно перестала быть для меня неожиданностью. Пока всё не сошлось разом — Морейн оказался предателем, и тогда я счёл казнь вполне заслуженной. В назидание другим, чтобы знали, что не всяк, кто страшен и силён, бывает непобедим. Он устало откинулся на спинку стула. — Сейчас в лагере стало спокойнее без его разрушительного влияния. Солдаты поутихли, перестали устраивать прилюдные экзекуции. Лучше и не придумаешь. Вот что может сделать одна вовремя отсечённая голова, — невесело хмыкнул капитан. Он перевёл внимание на стопку бумаг, на мгновение задумался, а затем лениво подцепил картофель с тарелки, наконец вспомнив, что уже вечер и пора поесть. Бумажные дела были отложены, пока запах тушёных овощей вновь привлёк его внимание к реальности, а не к бесконечным отчётам и распоряжениям. — К слову, спасибо, что передавал мне лекарства и еду через Дерека, — пробормотал Джастин, чуть понизив голос. — Кого? — Александр вскинул брови, озадаченно. — Того дневального, что доложил о сержанте. Я продержался больным и не умер в одну холодную ночь только благодаря микстурам от кашля, которые он приносил. Я думал, что ты… — Джастин замялся, заметив непонимание на его лице, и умолк под внимательным взглядом. — Вот как, — протянул Александр, неторопливо жуя овощи. — Значит, у тебя здесь есть неожиданный союзник. Могу я поинтересоваться, почему он вдруг оказывал тебе подобную милость? Руки Джастина непроизвольно задрожали. В груди защемило, сердце забилось быстрее, дыхание стало прерывистым. Как будто он опрометчиво распахнул дверь, за которой скрывалось самое страшное, острое, опасное состояние Эллингтона, при котором его рассудок иссыхает под гнётом внутренних пожаров его неизлечимого недуга. Джастин внезапно ощутил, как близко подошёл к краю, замечая, как тень угрожающе скользит по зелени ясных глаз. Паника накатывала тихо, но неотвратимо, сжимая грудь и лишая спокойствия, заставляя ум судорожно искать способ вернуть себе контроль. — Не могу знать, — отчеканил он, стараясь выровнять дыхание и держать спину ровно, поддавшись старой привычке выпрямляться при звуках жёсткого военного тона. — Что ж. Очевидно, мне стоит прояснить этот вопрос с ним лично. — Его нет, — поспешно ответил Джастин. — Он ушёл с твоим приятелем Грэмптом. — Как удобно, — сухо бросил Алекс, затушив сигарету и медленно поднявшись со стула. Он подошёл к окну, упёр ладонь в раму и задержался, осматривая лагерь. За его стенами лес тонул в сумерках; вечер окрашивал деревья в тёмно-синий на фоне угасающего серо-голубого неба. Джастин, наблюдая за ним, почувствовал холодок раздражения — с недавних пор он перестал любить этот цвет. Он поднял со стола флакон с лекарством, оставленным Тиммонзом, и направился в уборную готовить укол.

***

Тиммонз оставался единственным, с кем Джастин мог говорить в отсутствие капитана. Ему разрешалось выходить из замка, видимо, Алекс проникся осторожным доверием и подписал документ, который Джастин обязан был носить с собой, чтобы не угодить под плеть или пулю за отлынивание. Без письменного ордера или личного распоряжения коменданта прогулки по лагерю были строго запрещены. Держа в кармане жилета разрешение на свободное передвижение по гарнизону, он чувствовал относительное спокойствие, ведь ни одна тварь не могла ему угрожать. Это внушало радость, омрачавшуюся лишь отсутствием Дерека Маррея, уехавшего на фронт. Джастин признавался себе, что скучал по нему, и молил всех богов сохранить ему жизнь и вернуть домой, где бы тот ни был. Он навещал Вайдеронг, общался с Майклом, который благодаря усилиям Тиммонза почти полностью поправился и вернулся к работе уже через две недели после побоев. Теперь он был тих и мрачен каждый день, но отсутствие сержанта, чуть не забившего его до смерти, заметно сказывалось на его настроении. Со временем Майкл отошёл от пережитого, перестав ежедневно падать к ногам своего спасителя и благодарить его. В целом Джастин видел улучшения в работе лагеря и понимал, что Александр не слукавил, когда сказал, что казнь усмирила янки. Заключённым жизнь не усложняли, а наказания в виде удержания пайков за провинность были отменены лично Эллингтоном. Джастин ликовал, наблюдая, что даже самые суровые из охранников теперь были сдержаннее, а пленные брались за работу без прежнего страха и подавлявшего дух напряжения. Он чувствовал, что лагерь медленно становится терпимым местом, где выживание перестало быть ежедневной пыткой, и впервые за долгое время в нём появилось осторожное чувство облегчения. Казалось, Вайдеронг подстраивался под внутреннее состояние Александра: перемены в нём рассеивали прежнюю тревогу, и воздух в лагере больше не был отравлен её тяжестью. Другие дни Джастин проводил, шатаясь по старому форту, изучая строгую симметрию колониальных стен и массивные каменные балки, о которых он читал в книгах по архитектуре. Чаще всего он устраивался у камина в малой гостиной, укрывшись книгой из коллекции Эллингтона, наслаждаясь теплом и тихим уединением. Он всё больше ненавидел северную зиму и жался к огню, стараясь не вспоминать о палящем солнце над Техасом, где даже самая суровая зима была почти бесснежной и сухой. — Ты что, любишь Вальтера Скотта и Марка-Антуана Мюре? — удивлялся Джастин, увлечённо рассматривая книги на полках, пока Алекс подписывал какую-то очередную бумагу, мурлыча себе под нос незамысловатую мелодию. Такие моменты выпадали редко. До вечера Эллингтон почти всегда пропадал в Вашингтоне, решая организационные вопросы, а возвращаясь в гарнизон, ещё долго проверял работу в лагере и давал указания в зале для собраний. Сегодня воскресенье, и, судя по его словам, он уже успел уладить дела и посвятить вечер себе. — Нет, я их всего лишь читаю, но если бы они были живы, я бы не отказал им в любви — большой и чистой, — капитан отложил документы и хрустнул суставами пальцев, устало вздохнул, откинувшись на спинку кресла, и расплылся в совершенно бесстыдной улыбке, наверняка предаваясь сладким грёзам. — Тогда в числе твоих любовников так же Бэкон, Гоббс, Декарт, Гассенди… — Джастин провёл пальцами по корешкам плотно стоящих книг, осматривая собрание сочинений, затем вынул одну, раскрыл наугад и улыбнулся прочитанному. — Неужели вы, лейтенант, ревнуете? Джастин видел сдержанную радость, на его лице читалось торжество и веселье. — К покойникам? — пролистав несколько страниц, Джастин старался игнорировать навязчивое желание, которое появлялось каждый раз, когда Алекс бросал тот провокационный взгляд, словно вызывая на дуэль. — Ни в коем случае, господин капитан. Я больше остерегаюсь живых. Он оставил на тумбочке у кровати раскрытую книгу и приблизился к Алексу, зайдя к нему со спины, положив руки на широкие плечи и сделав несколько массирующих движений. Тот хмыкнул и откинул голову назад, глянув своими чертовски́ми глазами. — Моя жизнь связана только с тобой, а на тот свет я пока не собираюсь, так что тебе не о чем волноваться. — Если вдруг соберёшься, не забудь мне сообщить, — сказал Джастин, без тени юмора. Он никогда не относился к смерти легкомысленно и не насмехался над костлявой сукой, но, живя с Александром, многое уяснил: в первую очередь, то сумасшедшее и извращённое в некотором роде восприятие действительности, через которое Алекс классифицировал мир внутри своей больной головы. Все его слова в конечном счёте сводились к некоему подобию старой шутки, и Джастин со временем привык, стал воспринимать их не так буквально, и не с такой страстью, как прежде, перестав оспаривать каждое его слово и перечить через каждые пару секунд. Он открывал для себя страсть в новой ипостаси. Теперь Джастин действительно ко всему относился со страстью, даже к такому неестественному явлению, как близость с мужчиной. — Непременно. И что тогда ты сделаешь? — с напускным безразличием поинтересовался Алекс. — Вытащу тебя, — ответил Джастин, надтреснуто и хрипло, следя за блестящими губами и не в силах сдержать внезапный порыв, накрыв их своими. Только когда Алекс наваливался всем своим весом на него, обвивал руками шею, прижимая сильнее, он чувствовал себя принадлежащим живому потоку бытия, будто бы до этого момента его вовсе не существовало. Истекающий член казался тяжёлым, как кусок свинца, и, застонав под руками Алекса, он бесстыдно потёрся об его ногу, призывая действовать быстрее. Он знал, как развести огонь, а Алекс прекрасно знал, как заставить его гореть. Джастин нетерпеливо стянул с себя штаны и повернулся к Эллингтону спиной, склонил голову, опираясь ладонями о стол и расставив ноги в совершенно развратной позе, чувствуя, как от стыда горят уши и щёки, но то вожделение, которое сотрясало каждый дюйм его тела — заглушало всё иное в нём. — Я всё же был прав, — прохрипел Алекс за спиной, отложив на стол баночку со смазкой и пристраиваясь возбуждённым членом между его выпяченных ягодиц. — Ты шлюха, Джастин… какая же ты шлюха. — А ты всё же тварь, Алекс, — нечётко огрызнулся Джастин, испытывая непреодолимую муку от своего изнывающего члена и всё сильнее желая испытать это жуткое и великолепное наваждение. — Давай… возьми меня. Он услышал смех за спиной. Алекс тёрся головкой между его ягодицами, дразнящими движениями скользя между яичками и анусом, вырывая из Джастина проклятья, мольбы, всхлипы и ругательства. И в момент, когда капитан мягко ввёл в него головку, выгнулся и томно застонал, двигаясь навстречу осторожным медленным движениям, отдаваясь во власть острой первоначальной боли, в которой он научился распознавать мельчайшие моменты проскальзывающего наслаждения, в последствии сменяющегося сладким забвением. Широкие ладони сжимали, теребили, пощипывали пальцами выпрямившиеся и затвердевшие коричневые соски, и Джастин не мог оторваться от своих ощущений, не мог держать под контролем своё тело. — Быстрее… — взмолился он, впиваясь пальцами в столешницу до боли в костях, пытаясь двигаться сам, но сильные руки мешали ему это сделать. — Алекс, сукин сын, быстрее! Алекс продолжал свою варварскую сладостную пытку, но всё же немного ускорил темп, подавая член глубже в горячее нутро Джастина, а руки скользили вниз по животу, и от тепла движений ладоней шли приятные горячие волны. Джастин, сжав зубы, подался назад, сильней насаживаясь на твёрдую плоть и подстраиваясь под новый темп, вскрикивая на особо глубоких толчках, задевающих железу. Чувствовал, как болезненно обтирает кожу жёсткий стол; от того, как сильно в него вколачивался Алекс, он терял равновесие, практически распластавшись на столе. Александр прошёлся губами по его затылку, лизнул распалённую кожу под линией роста волос, сдавленно дыша, лаская слух приятной музыкой стонов. Джастин задрожал, чувствуя, как напряжение в мошонке разрывает его на части, и закричал, бурно излившись в руку, сжавшую его член в момент наслаждения. Алекс, крепко держа за талию обмякшее тело, сделал ещё пару глубоких толчков, выдохнув, замер и со стоном кончил, вливая в него горячие струи, будто кипящее масло с сургучом и креозотом, после чего легко ссадил его со своего члена и отодвинулся. Джастин, кое-как отдышавшись, поднялся со стола, на который упал грудью, не найдя в себе силы остаться на ногах, и с трудом добрёл до кровати, свалившись на холодные простыни. — Живой? — деловым тоном спросил Эллингтон, закуривая сигару и отшвыривая на диван свой золотой портсигар, жадным взглядом пожирая распластавшееся тело на своей кровати. — Живее всех живых… — простонал Джастин, не в силах даже поднять глаза, но точно зная, что тот сидит в своей любимой вальяжной позе, закинув ногу на ногу, рассматривая тлеющую сигару. — Это лучше, чем книги. Капитан расхохотался, сделав несколько глубоких затяжек, затушил сигару и сел рядом на кровать. — Книги вместо развратного тела — да, это не то блюдо, которое следует подавать в постели, — довольно сказал Алекс, и, не дождавшись ответа, подхватил его под лопатки, поднимая и усаживая напротив себя. — Как ты меня там назвал? Ну и мерзавец же ты, — выдохнул Джастин, заметив довольную ухмылку Эллингтона, следящего за тем, как в нём закипает гнев. — А разве это не так? — безобидно поинтересовался он, сжав член Джастина с такой силой, что тот мелко вздрогнул и вскрикнул, схватившись за его руку, со стыдом и недоумением почувствовав, что снова возбуждается. Опять этот чёртов янки его переиграл. Сминая возбуждённый орган в ладони, другой удерживая за бёдра, Алекс припал к его губам. И со странным выражением в глубине зелёных глаз, как будто испытывая не меньшее изумление от собственных действий, продолжил активно водить ладонью по члену Джастина и ниже, ласкающими пальцами задевая поджавшуюся мошонку, нежно надавливая на сочащуюся на головке дырочку и размазывая по ней смазку. Липкий от подсохшей спермы член в его ладони вздрагивал, сильнее наливаясь горячим потоком. Вторая рука скользнула с поясницы вниз, дотронувшись до влажного отверстия, откуда всё ещё истекало семя Эллингтона. Легко ввёл в расслабленное кольцо мышц палец, быстро найдя знакомый бугорок наслаждения, ухмыльнувшись, когда в ответ на это Джастин зашёлся новым стоном, в неосознанном порыве сжав его руку. После чего снова ускорился, сильнее и крепче обхватив твёрдую влажную плоть. Движения стали резкими, и только когда через несколько коротких минут Алекс услышал низкий гортанный стон и ощутил на своих пальцах густую белёсую жидкость, позволил Джастину упасть на подушки и забыться глубоким сном. Эллингтон отдышался и, повинуясь нервной привычке, достал карманные часы, размышляя, успеет ли навестить доктора Тиммонза, который ещё около двадцати минут должен быть где-то на территории гарнизона, пока его экипаж не прибыл. Он обтёр тело влажным полотенцем и быстро оделся, но, уже выходя, задержался на миг, посмотрев на мирно спящего парня, чьё присутствие делало его унылое существование намного ярче и живее, даря второе дыхание. Александр улыбнулся уголками губ и поднял с тумбочки книгу, которую Джастин начал читать, и первое, что он увидел на раскрытой странице, заставило улыбку померкнуть: «Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надёжнее выбрать страх».

***

Сначала возникло смутное ощущение, как при болезни, когда просыпаешься с тяжёлой головой и всё внутри гудит, качается от мыслей. До сих пор Джастин жил почти бездумно в своём тесном, ограниченном мире, заботясь лишь о том, что казалось важным или забавным тем, кто им распоряжался, будто бы навязывая свои мысли человеку с ограниченным разумом, никогда ни к кому не проявляющим горячего интереса. Он давно растоптал и похоронил для себя понятие «честь» и «долг», понимая, что настоящие душевные потрясения были ему неведомы до этой войны и плена. Все его домашние дела были упорядочены, вся жизнь — заранее распланирована. В силу воспитания он покорялся семейному долгу, соглашаясь на брак с женщиной, которая казалась ему сущим наказанием, — тогда как в мечтах он видел рядом помощницу и супругу в одном лице. Одну из тех превосходных женщин, которых называют хлопотуньями: домовитую, вечно суетящуюся, трепетную к детям. Но Джастин всегда знал, что подобное возможно разве что после второго пришествия. До той поры он оставался банкротом, вынужденным передать остатки семейных земель будущей жене. Как проходимец и альфонс; и жизнь его постепенно принимала одностороннее направление. Казалось, вся она сводилась к бесконечному, самозабвенному служению людям, навязывавшим ему свои интересы. Так вплоть до самой смерти, заранее распланированной: в мягкой постели, в присутствии наследников, покорно и скорбно склонивших головы. А затем они разойдутся к своим праздным, устроенным жизням, легко и без оглядки, стряхнув с себя траур, как ненужную пыль, и почти сразу забудут о его блеклом существовании, служившем им просто удобной ступенью. Беспечность царила в сердце и в мыслях Джастина, пока не пришла проклятая война. Война обрушилась внезапно, разломав его мир и впустив в него боль и утраты, всколыхнувшие поверхность его отупелого спокойствия. В тот короткий миг осознания, когда лейтенант стал тем, кто он есть, и, глядя в полные гнева глаза своих противников, в которых отражалась неведомая ему прежде глубина человеческого порока и низости, — какая-то плотина рухнула в его душе, и наружу хлынул неудержимый поток горячего понимания, вызвав скрытую лихорадку, которая для него самого оставалась необъяснимой, как для всякого больного — его болезнь. Для Джастина всё, что относится к прошлому, опустилось на дно морское, просело под натиском тёмной воды; у него есть воспоминания о прошлой жизни, но образы утратили свою живость, стали мёртвыми и ненужными, как изъеденные временем мумии, застрявшие в сыпучих песках таинственного Египта. Припоминая свою жизнь в Техасе, он видел лишь гнилые, покрытые плесенью обломки, которые с тягучим скрипом уходили во тьму. Всё чаще Джастину казалось, что его прежнее существование уже завершилось, но на останках затонувшего корабля бытия стремительно вырастала иная, более цельная жизнь — та, что могла всплыть из глубин и причалить к странному, манящему Авалону его сознания. Джастин сидел, пристально глядя в огонь, вспоминая извилистые тропинки своей короткой жизни, чувствуя, как внутри бурлит подогретый океан, выплёскивающий наружу грязные волны дикого прилива, поднявшего со дна весь хлам и мусор того, что должно было кануть в пучину и остаться там навечно. Пока не высохнет шар земной или его душа. При всём том, что теперь его жизнь походила на отдых у целебных вод Сан-Маркос-Спрингс, он никак не мог отречься от своих несчастий — камень внутри, который он перекатывает с места на место, садя корабль на мель, выбрасывая карты, ломая навигаторы и загоняя себя в тупик. Источником, откуда он черпал свои жуткие наслаждения, были долгие зимние вечера, которые он проводил в комнатах капитана, но чаще всего, глядя на Алекса, он ощущал пугающую дрожь наравне с вожделением, и от этой смешанности собственных чувств сходил с ума. Страшно и неожиданно приятно было быть ничем не обязанным. Больше не было той ответственности, которую возложили на его плечи вышестоящие и предостерегаемой Джеффом в письме. Ни ненависти, ни волнений, ни забот, ни предубеждений. Только страсть — нервная, листающая страницы, с раскрасневшимися впалыми щеками и лихорадочно блестящими глазами. — Так дашь или нет? — спросил Джастин, не отрываясь от танцующего пламени, до боли в глазах всматриваясь в горящую точку. — Я уже сказал свой ответ. Это не обговаривается, — огрызнулся Эллингтон, отшвырнув очередной лист и метнувшись к окну, через которое пробивался лёгкий сквозняк. — Чёрт, как же холодно… Эти ублюдки совсем ополоумели? Я что, котельную для вида построил? — его голос резанул Джастина по ушам, подобно ядовитому лезвию. Он вздрогнул, оглянувшись через плечо, недовольно посмотрев, как Александр резким движением задёргивает шторы. У каждой медали не просто две стороны — тёмная и светлая, — но и ребро. Частичка безумия. Были вечера, озарённые страстью и наполненные нежностью, как бокал густого сладкого бордового вина. В такие моменты Алекс мог рассказать за один вечер столько историй, сколько Джастин переваривал бы месяцами, и ясно было, что он наделён множеством талантов, равно как и недостатков. Обладатель поистине великолепной памяти, острого красноречия и незаурядного ума. Джастин понимал, что новизна не страшит капитана, потому что ничто не было для него ново. Постоянно следя за развитием событий в мире, наблюдая за чужой жизнью, видя, как меняются люди, как они увядают и опадают, словно листва, покидающая дерево жизни, Алекс черпал из этого знания. Оттого и все его разговоры были весьма любопытны. В нём было множество суждений о человеческой природе, и, говоря о людях, он всегда употреблял какой-то важный и вместе с тем насмешливый способ выражения, так что нельзя было угадать, в самом ли деле он считал людей бесхребетными тварями, неспособными к выживанию, или опять сводил всё к шутке. Любое его желание оборачивалось прихотью, воля — жестокой схваткой с измученным разумом, а любовь — исступлением. Сердце Эллингтона вспыхивало равно от солнечного луча и от адской искры, и жар его был одинаково неистов. Оно могло согреть, а могло испепелить. Джастин привык нежиться в этом огне, упиваясь его сладкой лихорадкой, но в такие вечера, как сегодня, пламя не грело — оно оставляло на теле глубокие ожоги. Природа одарила Эллингтона всем, что делало бы его человеком в нравственном смысле, однако извращённые предрассудки и небрежность прогрессивного воспитания изувечили в нём всё, что некогда служило опорой душе. Теперь в ней оставалось место лишь для двух крайностей: изнуряющей болезни и страсти, что кормилась этим недугом, пожирая его. Но иногда Джастин не мог заглушить в нём эти странные душевные метания; временами сил было недостаточно, чтобы удержать вторую сторону его натуры, и тогда зверь внутри Эллингтона выбирался наружу, точа зубы о шеи окружающих. В такие минуты Джастин старался не выходить из комнаты и не попадаться ему на глаза, чтобы не нарваться на гнев. Но сегодня всё было иначе. — Полегче, капитан, — процедил он с досадой, сквозь плотно сжатые зубы. — Ты говоришь о моих соотечественниках. Не забывай этого. Он отвёл взгляд и уставился перед собой, надеясь, что тот не заметит ни презрения, ни злости. В таком состоянии Эллингтон был непредсказуем, и одна искра могла стоить ему спокойствия. Александр хищно оскалился и вопросительно наклонил голову; выражение его лица помутнело, утратив всякий разумный смысл. — Они тебе никто, потому что ты для них — ничто. Хватит ныть. Весь вечер ноешь, ноешь… При этих словах он привстал на мысках и начал мотать головой из стороны в сторону, зажимая уши ладонями и раскачиваясь всем телом. Затем свирепо затряс головой, точно пытаясь вытряхнуть из ушей несуществующих насекомых, остервенело потёр глаза и, наконец немного придя в себя, глотнул коньяк из стакана, ухмыляясь уже откровенно безумно. Джастина пробирал озноб, как всегда, когда он различал плеск безумия в глубине хризолитовых глаз. Он был уверен, что безумие капитана не заразно, а собственное давно стало привычным. И всё же он застыл в кресле, ощущая, как шевелятся волосы: его внимание наткнулось на странное нечто, похожее на паутину, тянувшуюся из одного угла комнаты в другой, пролегавшую у ног Эллингтона и опутывавшую его щиколотку. Страх и отвращение хлынули разом, и Джастин в бессознательном порыве вскинул руки и резко вскочил. Забытая на коленях книга с глухим стуком рухнула на пол. Он резко подался вперёд, но тут же наткнулся на невидимую преграду. На миг он застыл, уверенный, что Алекс тоже видит эти странные завитки паутины, захватившие часть комнаты. Он поднял голову, пытаясь понять, обо что ушибся, но стоило ему отвести взгляд от жуткого видения, как наваждение исчезло. Комната снова погрузилась в привычный полумрак и тишину, не оставив и следа от пугающих игр воображения. — Этот шум меня доконает… — неожиданно простонал Эллингтон. Джастин изумлённо уставился на него и с внезапной ясностью понял, что тот ничего не видел. Странные витки паутины были лишь порождением его собственного расшалившегося подсознания. Настолько осязаемые кошмары пугали куда сильнее обычных страхов. Они грозили тихим, незаметным помешательством. Джастин боялся сойти с ума вместе с капитаном-янки. Эллингтон иногда признавался, что в часы бездействия, когда работа не держала его в узде, а тело не находило выхода в утехах, к нему подкрадывалось холодное ночное отчаяние. Оно не говорило и не проявляло себя, но давило до рассвета, пока дела вновь не возвращали миру привычные очертания. Было нечто такое, что, по разумению Джастина, видел только он один. К этому выводу он приходил всякий раз, слыша в редкие минуты, когда Эллингтон терял над собой контроль, обрывки бессвязных речей — слов, которые тот, обретая равновесие, потом горячо отрицал. Но теперь Джастину начинало чудиться, что граница эта более не столь прочна. Он и сам ловил себя на взглядах, задержанных там, где не было ничего, и на мыслях, возникавших без причины. Ему приходило в голову, что безумие способно передаваться, не как внезапный удар, но как медленное заражение, как паразит, незаметно пускающий корни в чужой голове. Джастину хотелось рассмеяться, но он до боли закусил губу, не позволяя истерике прорваться наружу. В сознание брызнул вязкий, суеверный страх, и, как острым лезвием, особенно болезненно в этот раз, полоснуло по сердцу чувство, знакомое всякому, кто хоть раз стоял на краю рассудка, — непоколебимая уверенность в собственной нормальности. Он давно заметил за собой эту странную особенность: слишком точное, пугающе чуткое восприятие всего, что происходило с Алексом. Будто импульсы расстроенного, помутневшего рассудка того находили в нём готовую почву, впечатывались в плоть и нервы, соединяя их не словами и не мыслями, а на каком-то более низком, опасном уровне. Он не слышал ничего, кроме сухого треска угольков в камине да глухого воя ветра в трубах. За окнами бесновалась природа: снег вперемешку с градом скрёбся в стекло, ветер гнул деревья к земле, и вместе с ними, казалось, медленно и неотвратимо кренилось в бездну сознание человека, стоявшего напротив. Руки предательски задрожали, но на лице не дрогнул ни один мускул, когда Александр остановил на нём своё тяжёлое, давящее внимание. — А ты что думал? — Джастин почувствовал резкую нехватку воздуха, дыхание стало тяжёлым и прерывистым, паника настигая его, когда он осознал всю абсурдность сегодняшнего вечера. — Что, заперев меня в четырёх стенах, отрезал от мира? Думал, я не узнаю, что творится на фронте? Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом горячей похлёбки и сырого дерева; с кухни тянуло хлебной коркой и копчением. Звон посуды, приглушённый смех, глухие голоса, сливавшиеся в одно. Джастин проходил между столами с подносом в руках, останавливаясь то у одного, то у другого, исполняя мелкие поручения повара этим утром. В этом будничном, непрерывном гуле слова солдат сами находили дорогу к слуху. Слушать их не хотелось, но они несли в себе правду, от которой нельзя было отмахнуться. — Мы разгромили «серых» под Арканзас‑Постом, — довольно сказал низкорослый солдат с перебинтованным лбом, хлебая суп и размахивая куском чёрного хлеба. — Взяли форт Хиндман, значительная часть конфедератов сдалась. Говорят, удар открыл путь на реку Арканзас и укрепил позиции у Виксбурга… С контролем над этой частью Миссисипи угроза нападений на транспортные пути почти снята. — Оба лагеря жалуются на потери, — второй рядовой пожал плечами, поправляя очки. — Люди дохнут, мороз косит их, как траву, а мы хвалимся «победой», будто это утешение. — Да, жертвы велики, — кивнул первый. — Но что это по сравнению с тем, что получили? Полный контроль над Миссисипи, открытый путь к Луизиане, укреплённые позиции в западной кампании — вот настоящая победа. Потери — ничто, если результат таков. Орехи без скорлупы, друг мой. Всё ясно как день. — А если бы тебя туда отправили, — наклонившись к нему через стол, тихо спросил парень в очках. — Ты бы лёг костьми за чужие свободы и амбиции генералов? — Так ведь не отправят, — сухо хмыкнул первый, отодвигая тарелку. — Не наш фронт. Генерал Эллингтон снесёт их подчистую, давление на них усиливается, сопротивление слабеет с каждой новой операцией. А прокламация об освобождении рабов? Наверное, они взвыли от этого! — Пустые слова и лишние заботы, — недовольно отмахнулся второй. — Очередной способ запудрить нам мозги. С наших налогов их содержать придётся. А если и нет, то ты готов поступиться рабочим местом какой-то деревенщине из южной глубинки? — Победа измеряется силой, а не жалобами, — огрызнулся первый, зло сверкнув глазами. — Бунтавщиков пора призвать к ответу. Это они будут работать на восстановление страны, а не мы. — Верно, — вставил ещё один рядовой, до этого молча пивший кофе рядом с ними. — Они обречены. Это вопрос времени. Мы держим Виксбург и участок у Арканзаса — и перекрываем противнику путь вниз по Миссисипи. Сепаратисты на западном берегу Луизианы в ловушке: ни войск, ни провианта перебросить нельзя. Скоро они там сдохнут. Так будет и с остальными. Калверли выскочил из столовой, не замечая стен и людей, быстрым шагом направляясь к Тиммонзу. Тот подтвердил их слова. Флот Союза спокойно патрулирует Миссисипи, не давая южанам ни вывести людей, ни снабдить гарнизоны. — И что теперь? Мы проиграли? — Джастин не чувствовал ног и припал спиной к холодной кладке, чувствуя, как к больному сердцу прикасаются ледяные каменные стены. — Конец войны близок? — Боюсь, что ещё нет, Джастин, — покачал головой Эдгар, капая мутные капли в стакан с водой и протягивая ему. — С этого момента правительство Конфедерации считает положение критическим. Слухи доходят, что часть войск планирует перебазироваться ближе к Атланте. Ричмонд больше не в безопасности. — Господи… — он одним глотком осушил стакан, не почувствовав горечи полыни. — А Луизиана? Бои там всё ещё продолжаются? Джастин успел заметить газету на столе капитана, прежде чем тот вернулся. Пришлось тут же отвести взгляд и сделать вид, будто он вовсе не задерживался у стола и не пытался ничего вынюхать в кабинете. И даже не в себе, Эллингтон оказался достаточно проницателен, чтобы вывести Джастина на признание. Порт-Хадсон. Тревога сжимала грудь, как зуд под кожей. Если Миссисипи почти полностью под контролем Союза, если флот свободно ходит по реке, значит, этот выступ на высоком берегу — последний узел, сохраняющий влияние Конфедерации в штате. Удержат Виксбург и Арканзас‑Пост, и Порт‑Хадсон окажется в ловушке. Вскоре им придётся либо сдаваться, либо выживать под непрекращающимся огнём. Мысль зацепилась и не отпускала. Если давление усилится, Порт-Хадсон долго не продержится. Он поднял глаза на доктора, надеясь на хоть какую-то хорошую новость. Джастин хотел верить, что письмо нашло Джеффа до полной блокады штата, что тот передал сведения своим командующим, а те дальше. Но почему-то генерал Ли не предпринимал ничего. Джастин боялся думать, что это значит. — Не совсем, — честно отозвался Эдгар, сочувственно покачав головой. — Партизанские отряды, повстанцы и отдельные гарнизоны пытаются вести диверсии. Армия генерала Алана Эллингтона уже заняла ключевые города и укреплённые пункты. Луизиана фактически под контролем Союза. Джастин? Джастин задохнулся от тихой злости и страха, выныривая из воспоминаний: так, должно быть, чувствует себя мелкое животное, когда змея уже рядом — шипит, приподнимаясь и обнажая яд. — Я даже знаю, какая сволочь тебе сказала это. И я его прибью, — зло отчеканил Александр. — Эдгар не при чём, — возразил тот. В камине рдела большая куча углей, дышала сухим жаром, но от взгляда капитана по спине прошёл мороз. Приблизившись к окну, Алекс притронулся кончиками пальцев к стеклу, очерчивая и точно повторяя ледяной узор, застывший по ту сторону. И, как этот рисунок, кажущийся случайным, но рождённый строгими законами, чувства Джастина холодели и тускнели. Всем своим существом он отдавался этим ощущениям, тихо и беспокойно дрожа; и то, что он считал своим «я», начинало сжиматься и темнеть, сходясь в точку, готовую выскользнуть из плоти. Осязаемость его облика таяла, и он различал себя лишь по смутным откликам и чувствам. — Я хочу увидеть газету, — выдавил он наконец, когда зелёная пропасть отвернула от него свой взор. — Покажи мне её. Сейчас же. — Попридержи язык, — не оборачиваясь, бросил Эллингтон. — Ты здесь не в том положении, чтобы что-то требовать. Или забыл, что находишься в плену? Смотри, как бы моё хорошее отношение к тебе не переросло в хорошее желание врезать по твоей челюсти. — Хоть в порошок зубы истолки — я выплюну тебе их под ноги. Дай газету. Мне нужно знать, что происходит. — Я не считаю нужным тебе что‑либо давать. Эллингтон развернулся и направился к бару, где шум комнаты глох под стеклянными полками и тяжёлым запахом спирта. Джастин машинально отвернулся. Горло сдавило, ладони вспотели, а в памяти поднялась знакомая тяжесть, уже однажды стоившая ему слишком многого. Он сжал челюсти и шагнул в сторону, не желая подходить ни к стойке, ни к воспоминаниям, тянувшимся за ней следом. Это непоколебимое упрямство било по Джастину, как хлыст, вызывая новый, рваный прилив горя, отчаяния, сопротивления и страха. Всё между ними, вероятно, могло бы обойтись мирно — если бы Алекс не выбирал роль неприступной твердыни, раз за разом возводя вокруг себя баррикады. В такие моменты как этот, он не воспринимал Джастина как личность в определённом времени и пространстве, так как под влиянием своей болезни едва мог осознавать себя самого, как что-то отвлечённое, самостоятельное. — Там мой брат, — вырвалось у Джастина; пожалуй, это был последний довод, который у него оставался. Думая о том, что Джеффа, возможно, уже нет, представляя, как он — единственный защитник маленькой, болезненной сестры, доброй матери и непоколебимого отца — отсиживается в логове злейшего врага, предаётся разврату и греху, не в силах совладать с собственными желаниями, Джастин испытывал жгучий стыд за себя и глухой, давящий страх за родных. Мрачное воображение рисовало вереницу бедствий, нависших над его семьёй: насилие, голод, пули, сабли, погребение заживо. Его замутило, голова закружилась, и, пошатнувшись, он облокотился о спинку кресла. Перед ним будто разверзлась бездна, и он всё падал в это чёрное, бесконечное пространство. Это было хуже слёз, глубже сожаления и горя. Та пропасть, из которой нет выхода, где не существует ни света, ни голоса, ни прикосновения — только холод и тьма. — Он в Луизиане, а не в Арканзасе, — сухо заметил Эллингтон. Капитан по-прежнему не желал понимать чужих переживаний, словно перед ним находился не человек, а неодушевлённый, скрипучий механизм. — Мне всё равно, — резко выдохнул он и подался вперёд, едва не оступившись. — Это и моя страна тоже. Я хочу знать. И имею на это право! — У тебя здесь нет ни прав, ни страны. Ты пленный, Калверли, — сдержанно и отстранённо сказал Эллингтон, наливая из новой бутылки в пустой стакан. — И это всё, что ты хочешь мне сказать? — спустя минуту замешательства Джастин вскинул глаза, полные слёз и сверкающего гнева, уже понимая, что разговор окончен. — Это всё, что ты должен знать, — Алекс сделал глоток и поморщился. — Я ухожу. — Куда ты? — Выбью из твоего дружка всякое желание болтать, — от его тихого, но жёсткого голоса мурашки расползались по коже. — Так приводят в чувство тех, кто слишком много говорит и слишком мало думает. — Он тут ни при чём, — Джастин кинулся за ним, перегораживая выход, и угрожающе вскинул свой мощный кулак. — Не смей его трогать! — воскликнул он со страшным негодованием. — Отойди, Джастин, — грозно предупредил Эллингтон, в упор глядя на него, и от этой пустоты сжалось сердце. У него была уйма причин полагать, что Алекс на днях перенёс тяжёлый срыв, и тем страннее казалось его молчание. Ни слова Тиммонзу, который ещё вчера вечером, заметив резкость и внутреннее напряжение капитана, пытался его расспросить, но Эллингтон просто выставил Эдгара за дверь, отправив в Вайдеронг на внеплановый осмотр солдат. Теперь Джастин, в силу собственного непонимания, не знал, к чему может привести этот срыв, но и отступать не собирался, страшась, что если сейчас позволит Эллингтону уйти в таком состоянии, то уже через четверть часа доктора Тиммонза может не стать. «Ты отнял у меня Дерека, отправив его со своим дружком Грэмптом на войну, теперь хочешь забрать у меня единственного человека, с кем я ещё могу поговорить». — Нет! — выпалил Джастин. Ответ последовал мгновенно. Удар в грудь был таким тяжёлым, что воздух вышибло разом. Джастин пошатнулся и рухнул у двери, захлёбываясь и судорожно хватая ртом пустоту. Лицо и шея налились синевой, сознание плыло, тело не слушалось. Сквозь гул в ушах он различил голос — спокойный, насмешливый, с ленивой издёвкой: — Выпей. Может, станет легче.