Во тьме подземелий

      Кристина очнулась под звуки музыки. Ее сознание не сразу смогло дать ей понять, где именно девушка находится, но спустя пару секунд в голове несчастной всплыли образы, от которых ей захотелось кричать. Кузнечик и скорпион. Взрыв. Смерть Рауля. Бесконечная боль. Ее выбор. И темнота, прерываемая лишь дьявольским звучанием этой музыки.       О, она была ужасна, и Кристина как никогда это понимала. Ее сердце замирало при малейшем отзвуке этих нот, трепетало от каждого прикосновения его пальцев к клавишам рояля. Запоздало Кристина вспомнила, как он играл на арфе ей в ту ночь, когда сказка была разбита, вспомнила, как на могиле отца звучала его скрипка... О, он был искусным музыкантом. И это заставляло ее восхищаться им.       Девушка лежала на спине и любовалась потолком. Его не было как такового, просто темные своды над ее головой, но они были несколько торжественны. Они подходили Эрику... и ей теперь.       Кристина не могла поверить, что теперь ей надо стать его женой. Вчерашняя Кристина Даае станет... кем? Ах, ну конечно. Просто Кристиной. У него ведь нет фамилии. У него нет ничего, кроме мрака и боли. И в это предстоит погрузиться ей, Кристине. Несчастная девушка не плакала – у нее уже не было слез. Все слезы она выплакала, и теперь могла только лежать безвольно.       Она не желала видеть его. Не желала слышать его музыку. Не желала думать о нем.       Не думать не получалось, все мысли девушки были прикованы к этому монстру. Он занимал все ее сознание, нещадно являя свой лик, бывая с ней неотлучно. Он был так темен, так ужасен, ужасен настолько, насколько его музыка. И Кристина Даае его боялась.       «Ах, Боже, почему Ты не распорядился моей судьбой? Почему не дал мне сказать такое блаженное «нет»? Я была бы мертва... но свободна», – думала Кристина.       Девушка встала с кровати, неторопливо подошла к гардеробу, открыла его и уставилась в ненавистное зеркало. В нем отразилась настолько ничтожная девушка, что Кристина вздрогнула. Она выглядела нищей, несчастной, измученной – такой, как он. И несчастная девушка лишь тихо-тихо прошептала что-то.       Музыка не стихала, и Кристине хотелось убежать и никогда не слышать ее. Девушка низко опустила голову. Ей чудилось, точно музыка стонала, точно она рыдала, умоляя ее, моля ее. Кристина зажала уши руками, но это не помогало – музыка играла все громче, все торжественней...       А потом она сменилась на более благозвучную. Кристина узнала эту мелодию – то был Вивальди, «Буря на море». Девушка вытащила из шкафа новую и чистую одежду. Даже если ее и можно назвать падшей женщиной, то она не позволит себе выглядеть настолько плохо. Синяки по всеми телу, порезы, ссадины, спутанные грязные волосы... Кристина направилась в ванную с ворохом белья и множеством других немаловажных предметов. Девушка поняла, что облачится в платье она очень и очень с большим трудом – слишком сложно будет хоть немного затянуть корсет. Но ходить голой она не будет, и Эрику нет смысла на это рассчитывать.       Кристина вышла из ванной в куда более презентабельном виде – нежно-зеленом платье, подчеркивающем ее красоту, с аккуратной прической, – и уселась на кровать. Ей не хотелось заниматься рукоделием. Эрик же наигрывал теперь «Симфонию №31» Моцарта, известную Кристине под названием «Парижской». Девушка тяжело вздохнула. В платье ей было не слишком удобно прибираться, но именно этим она и занялась, собирая осколки в угол, поднимая то, что еще можно починить. Девушка с опаской складывала все это на камин, на котором стояли такие безобидные шкатулки. Кристина больше не плакала. Она методично складывала в кучу кружевные салфетки, с трудом поднимала опрокинутые кресла, сметала носком туфли мусор... Девушка пыталась отвлечься, но, судя по всему, ей это уже не удастся.       Музыка смолкла, а вскоре в дверь постучали, и мадемуазель Даае была вынуждена отворить дверь. На пороге стоял ее жених, но то был не Рауль, а жених, свадьба с которым была ненавистна Кристине заранее.       – Вы уже проснулись, мадемуазель? Я рад. Советую Вам переодеться в свадебное платье, ибо мы идем в церковь.       – Но я не смогу надеть его сама! Я видела его в шкафу, но там слишком много сложных крючков, и я...       – Вы вполне с этим справитесь, Кристина. Я могу Вам помочь, если Вы желаете...       Кристина испуганно попятилась, она отшатнулась от него, и успела заметить, как в его глазах промелькнула тень разочарования. Конечно, ведь он рассчитывал на нее... Кристина точно знала лишь одно.       Он к ней не прикоснется.       – Я буду ждать Вас, мадемуазель. И поторопитесь.       Сказав это, Эрик ушел. Все, чего Кристине хотелось – это упасть на кровать и зарыдать. Но она стиснула зубы. Нет. Она заслуживает всего этого. Теперь, когда Рауль мертв...       Мадемуазель Даае принялась надевать платье. И, хоть ей пришлось едва ли не вывернуть себе руки, она не позвала его и с трудом справилась с этой задачей.       Эрик ждал ее у дверей этого подземного дома. И Кристина, признаться, хотела лишь одного – смерти. Она понимала, что это низко, что это подло, что это недостойно... и все равно была не в силах смотреть на него. Эрик надел ту самую маску, которая искусно скрывала его лицо и делала его похожим на человека. И теперь Кристина понимала, что ей хотелось сорвать эту маску при всех, при всех...       Она не помнила, как они доехали. Не помнила, как произнесла клятву. Не помнила, как коснулась губ, нарисованных на маске. Не помнила, как на ее пальце появилось кольцо.       Кольцо, которое она будет носить, пока смерть не разлучит их.

***

      Она терпеливо выслушала свадебную мессу. С ее губ не сорвалось ни единого слова упрека или возмущения. Кристина боялась Эрика. Она знала, что он способен на все, и чем меньше она будет с ним спорить, тем лучше для нее.       – О чем Вы думаете, Кристина? Скажите мне. Супруги должны делиться мыслями.       – О всякой ерунде, Эрик. Это неважно.       Она попыталась улыбнуться, понимая, что ей придется играть роль его жены всю жизнь.       – Я полагаю, что эту «ерунду» зовут Рауль де Шаньи? – прошипел Эрик. Он встал из-за рояля и взглянул на Кристину, сжавшуюся практически тут же. Она сидела на небольшой скамеечке и казалась испуганным ребенком.       – Нет!       Это «нет» прозвучало слишком быстро и испуганно. Эрик расхохотался, и его хохот был страшен. Кристина подалась назад.       – О нет, Кристина, я вижу в Ваших глазах, что Вы лжете! Я неплохо разбираюсь во взглядах, и я знаю, что такое ложь, Кристина! Вы лжете! – прокричал он, но тут же снова принялся говорить спокойно. – Вы боитесь меня, Кристина! Вы просите быть милосерднее, но у меня нет милосердия, поймите! Я не из тех, кто милосерден к жертвам, я не из тех, кто будет нянчиться с Вами. Кристина, поймите, теперь Вы навеки моя. Но Вы не любите меня! – Его голос сорвался, и Эрик какое-то мгновение молчал. Кристина боялась дышать. Он расхаживал по комнате, этой мрачной комнате с гробом, мрачной комнате со странными стенами, и смеялся, смеялся истерично, точно пьяный демон. – И никогда не полюбите! Я никогда не получу немного Вашей ласки, немного Вашего сострадания... Я люблю Вас, Кристина...       Он опустился перед ней на колени, закрыв лицо руками, из-под обычной его черной маски ему на шею стекали слезы. Плечи его подрагивали, но рыдания были беззвучны. Его вид тронул бы каменное сердце. А у мадемуазель... ах, простите, мадам Даае, как будем мы называть ее пока, сердце было не каменным. Девушка не могла сидеть безучастной.       – Эрик, это не так!       Он не ответил. Кристина заставила себя пододвинуться ближе к нему. Она безумно боялась его, но еще больше она боялась в эту минуту за него. Если еще кто-то – пусть даже он! – будет страдать из-за нее, мадам Даае себе этого не простит.       – Это так, и Вы прекрасно знаете это! – с трудом выговорил он, борясь со слезами. – Вам противно просто прикоснуться ко мне! Уверен, что если бы на моем месте был он, Ваш драгоценный виконт, то Вы бы пожалели его. Но меня Вам противно даже видеть!       Эрик застонал. Кристина осторожно коснулась его худого плеча. Эрик вздрогнул. На мгновение он замер, но спустя всего пару мгновений он вскочил, стряхнув ее руку.       – Прочь! Оставьте меня! Кристина, уходите! Уйдите к себе, умоляю! Вам будет хорошо, Вам-то наплевать! Мне не нужна Ваша жалость, мне не нужны Ваши христианские добродетели! Ах, какое же Вы прекрасное дитя, Кристина! Конечно, у Вас чистое сердце, Вы же желаете теперь быть хорошей, ибо боитесь Ада... О, Кристина, он ждет нас обоих!       Он снова расхохотался и метнулся к стене. Он ударился об нее головой, схватил пустой подсвечник и замахнулся им в воздухе. Кристина сидела на скамейке ни жива ни мертва. Она побледнела, и все ее испуганное сердечко тряслось. Девушка вскочила и метнулась к себе – прочь от него, прочь ото всех ужасов.       Кристина сползла на ледяной пол, заперев дверь за собой. Ее всю трясло. Кристина не могла понять, что именно ее заставило убежать. Она должна была попытаться успокоить его, убедить в том, чего не было... или было? Если бы она знала, любит ли она Эрика, все было бы еще проще. Но Кристина знала, что их отношения всегда были слишком сложны.       Кристина боялась Эрика. Его лица, манер, привычек, образа жизни, дома... Кристина верила Эрику. Слишком долго он учил ее. Кристина ненавидела Эрика за смерть Рауля, за ее заточение, за свадьбу... Кристина восхищалась Эриком. Он сумел создать такую гениальную, пусть и темную, музыку, он умел практически все... Кристина поражалась ему, она готова была признать, что что-то удерживало ее рядом с ним. Жалость ли? Да, вполне возможно. Он был прав – ей были присущи христианские заповеди. Кристина была очень и очень религиозна, и ей была свойственна жертвенность. Кристина вполне могла списать все на жалость.       Но ведь было же что-то еще? Было, она точно это знала. Кристина готова была поклясться, что она испытывала незнакомый прежде трепет, волнение, какую-то нежность... пока не увидела его лицо и не поняла, что он был порожден смертью.       Или нет? Был ли он человеком?       Был ли?       Кристина мечтала узнать ответ. Нет, он просто не мог быть человеком. У него не было сердца, он не понимал, что значит смерть Рауля для нее. Он не мог быть человеком, ведь человек не может обладать столькими талантами сразу. Он не мог быть человеком, ведь человек не может писать такую музыку.       Но он им был.       Он любил ее. И он мог плакать.       Слезы – это признак того, что перед ней человек. Ангелы не плачут. Демоны не плачут. Животные не плачут. А Эрик плакал.       И Кристина сама невольно разрыдалась. Девушка плакала, но не из-за Рауля, не из-за себя, а из-за Эрика.       Кажется, второй или третий раз.       Девушка встала с пола. Завтра надо будет объясниться с ним. Но это завтра. А пока ей можно лечь спать. И, наконец, разобраться в своих чувствах.       Кристина легла на кровать, и сон смежил ее веки.