Откровения

— Как ты можешь терпеть эти его выходки? Я постарался опереться о балконную арку, глядя вниз, на покрытую густой зеленью лужайку, где не самым скромным образом мой брат, полуобнажённый и чересчур весёлый, что-то восторженно рассказывал маленькой смертной из Мидгарда. А она, уже не настолько напуганная и смущённая своим пребыванием здесь, на чужой земле, ловила каждое его слово. И, пусть я был высоко над ними и не видел её взгляда — этих глубоких, зелёных глаз, в которые я впервые заглянул всего два дня назад — я был уверен, что она заворожена, и взгляд её потеплел, и в полнейшем понимании это наивное, маленькое создание слушало всё, о чём бы ни говорил этот самоуверенный идиот. — Нет, это просто нелепо! — я отошёл от края, взглянул на царицу, желая увидеть на её любимом лице выражение понимания. Но мать смотрела на меня с усмешкой, и это разгневало меня ещё больше. — Проклятье, я так и знал! — Что, мой милый? — Что ты не примешь мои слова всерьёз! Она покачала головой, не прекращая улыбаться, затем поднялась со своей софы, изящно, медленно, подошла к арке и посмотрела вниз. — Я давно уже равнодушна к привычкам Тора. — Это его не оправдывает... — Я не оправдываю, — возразила царица, и в глазах матери я заметил тень упрёка. — Всего лишь говорю тебе, что твои волнения по поводу его поведения пусты... — Пусты?! Я почувствовал такой укол оскорбления, что невольно готов был разразиться проклятиями прямо перед царицей, что не было похоже на меня, совсем не было похоже. — Ему быть царём, мама, — ответил я, и голос мой осип до шёпота, а всё из-за злобы. — Неужели я один, кого здесь волнует то, каким царём он будет? Я не верю, что его поведение относительно последних событий — это правильно, естественно... — Но Тор — ещё не царь. И пройдёт время, прежде, чем он сам осознает значимость своего титула, познает вес и тяжесть обязанностей... — Да, мама, да. Мне было трудно дышать, стоило лишь подумать о том, что брат вскоре возьмёт трон. Но я сдерживался при матери, и едва ли не все силы тратил на это. — Я знаю, как ты волнуешься за него, — Фригга положила руку мне на плечо, и я невольно расслабился. — Мы все это очень ценим, мой дорогой. Дай своему брату время, и он всё поймёт, а пока... будем считать, что это дитя из другого мира... его испытание. Которое он весьма успешно проходит. Она улыбалась мне, приветливо и нежно, когда я брезгливо дёрнулся, скинув её тёплую ладонь с плеча. В тот момент мне было всё равно, насколько груб и неучтив я был с ней. Ибо я не желал говорить о девчонке, думать о ней, тем более смотреть на неё или слышать... — Отчего ты так взволнован, стоит нам заговорить о ней? — Фригга вгляделась в моё побледневшее лицо, и, когда я попытался отвернуться, она настойчиво обняла меня за плечи. — Не из-за того ли вечера после её появления здесь? Я вспомнил ужин, когда так отчаянно разозлился на брата, на Сиф, на смертную, и вспылил, разгневавшись. В очередной раз я понял, что из-за девчонки я веду себя неподобающе, и от этого ненавижу её всё сильнее. И мать, видимо, прочла это в моих глазах. Кажется, её проницательность передалась мне, если не по наследству, то по нашей с ней крепкой связи. — Тор рассказал тебе о том вечере? — спросил я надменно. — Нет, но не так важно, кто мне рассказал. Ах, Локи, я знаю твоё отношение к Мидгарду. Но эта девушка не заслужила твоего презрения, она ничего не сделала... Вот именно, ничего не сделала, а мой братец и его друзья ведут себя с ней как няньки, решил я про себя. Да, презрение. Это не было пустое безразличие, нет. Это была нелюбовь, пренебрежение, да что угодно, но только не безразличие. Я зло посмотрел на Фриггу, сдерживая раздражение, затем вновь бросил взгляд на раскинутый перед дворцовыми стенами сад. — Так что насчёт того ужина, мама? — Ваше дело — молодое. Она улыбнулась так, что моё сердце, до этого наполненное злобой, забилось медленней, спокойней, и я снова подумал, что только с ней я чувствую мир, он в моей душе, он повсюду рядом со мной, когда мать улыбается мне так. — О, Локи. Не знай я тебя, то решила бы, что тобою движет настоящая ревность, мой милый. Всё ещё раздражённый, я отвернулся, коснувшись пальцами перил балкона. Я посмотрел вниз, но Тора и смертной там уже не было. — Жаль, что ты такого низкого обо мне мнения, мама. Ревновать эту... эту... Да я знаю её всего лишь два дня! Я никогда не забуду того выражения на её удивлённом лице! Мало того, что эти слова выдали мои самые сокровенные чувства, я, к тому же, глубоко заблуждался. Её ответ до странного был наивным и коротким: — Я говорила о твоём брате. А когда Фригга уходила, она вдруг остановилась и произнесла, оглянувшись: — Никто не может встать между вами, Локи. Никто, кроме вас самих. В тот день до самой ночи я размышлял над её словами. Как она могла такое предположить, когда я сам терялся в догадках, кого я на самом деле так рьяно ревновал: брата к смертной девчонке или же наоборот. Возможно, их обоих, и по-разному. Это было странно и в то же время глупо, так по-детски, и я не хотел и близко касаться их отношений. Кто знает, возможно, я бы смог удержаться от искушения, от этого неестественного для меня тогда желания плоти, если бы смертная сама не поддалась. Она была первой из нас, кто выдал свои чувства, кто раскрыл их с такой простой и искренней наивностью, что это напугало меня, внушило одновременно страх и заставило желать её. Ведь не различи я в ней женщину, такую же, как и все другие, может быть, я не подступил бы так близко. Очень давно, когда я был ещё зелёным юнцом, мои товарищи по играм только-только открывали в себе мужчин, важных и по-деловому дерзких, и девушки становились кем-то большим, чем просто объектами для насмешек и дразнилок, я прятался от этих новых чувств, словно запирая себя от взросления. Мой разум желал иных знаний, нежели коротких поцелуев или объятий, и я смотрел, как Тор и другие с лёгкой радостью поддаются девичьим чарам. Я мог, презренно хмыкнув в сторону брата, убежать, но не тогда, когда между нами встала Сиф... Она была не такой, как другие. И я восхищался ею, её силой, ловкостью, смекалкой... И как по-ночам на жарких празднествах под открытым небом она танцевала, чувственно... грациозно... Я не мог терпеть её безразличия, я желал её, как мужчина желает женщину. Но её единственной целью был Тор. И они обожали друг друга, пока я, сгорая от ревности и зависти, бродил в одиночестве, бессмысленно думая о том, что она, конечно же, выбрала его. И не нужно гадать, почему... О, я был съедаем собственной беспомощностью перед любовью, она была повсюду в то время. Но только не для меня. Я был один со своими желаниями, ощущая себя таким несчастным, и я думал, что никогда больше не испытаю этой любви, и никто её со мной не разделит. Что ж, возможно, не будь Тор таким любвеобильным, таким желанным, в отличие от меня, я бы ещё долго оставался неискушённым принцем, живущим своей безмятежной жизнью. А, может быть, то была вина Сиф? Она и её смех, её прекрасные волосы и лицо, и умение вставить острое слово... Пока целая Вселенная утопала в этой любви, которая и из меня должна была сотворить мужчину, я пребывал в собственном несчастном одиночестве в том возрасте, когда я начал терять интерес к магии, к истории Миров... И однажды я просто устал от этого гнетущего порока, от этого клейма дикого безразличия Вселенной ко мне, что я сам решил стать к ней безразличен. Я закрыл себя для любви, нежности и всего того, что могло бы ослабить меня. Я смог это сделать, и я утонул в своём превосходстве над похотью... Я тонул сам по себе, из тени наблюдая за товарищами и братом. И так продолжалось долгое время, пока во дворце не появилась ОНА... и пока она не разрушила мою крепкую бесполую стену, заставив меня почувствовать себя мужчиной и возжелать её с самой примитивной яростью, с самым диким плотским влечением, какое я только мог себе вообразить. Впервые я так возненавидел Сиф за её упорные старания, когда она не подпускала девчонку ко мне, рассказывая ей о гнусностях, которые я творил своей магией... Да, я творил, но это было так давно! Это было до неё! И по истечение всего пары ночей, которые не должны были ничем отличаться от предыдущих, я уже не мог думать о чём-то ином, только о ней и о том, как сделать её своей. Я упорно отвергал эти желания, потому что боялся их силы, а стоило мне увидеть её с братом, как тут же я забывал о гордости и безразличии, и я ненавидел её за то, что она оказывалась такой же, как и другие женщины. Они все желали Тора, и она тоже, я в этом не сомневался... Но от этого я не становился сильнее, моё тело отказывалось подчиняться мне, а в голове крутилась лишь одна дикая мысль: взять её силой. С каждым нашим новым разговором я убеждался в том, что она, такая простая, даже примитивная, вышедшая из своего маленького мирка, невероятно ранимая и сломленная внутри. Но в ней был этот стержень из гордости и упрямства, который так ценил Всеотец в своих подданых. Её стержень заставлял меня волноваться, презирать её за её смелые слова и в то же время восхищаться ею за это же. Карли... Её имя никогда не казалось мне красивым, необычным, ласкающим слух, нет. Оно просто было её именем. Именем той, которая заставила меня потерять контроль и забыть о том, к чему я стремился. Время её пребывания во дворце уже насчитывало несколько дней, и всё потому, что я не желал снимать наложенное на Врата заклятье. Я хотел сделать это раньше, но разожжённый во мне интерес к волновавшей меня гостье сломил мою волю, и я забылся... Однажды ночью я лежал без сна, зная, что она где-то совсем близко во дворце. Что она слишком слаба и безвольна предо мной и моей магией, и я мог бы заставить её делать такое, что не снилось этому глупцу Тору... Но я подавлял свои желания, ругая себя животным, недостойным титула принца; и я лежал на простынях и подушках, обнажённый телом и душой, и представлял себе, что сделаю с этой смертной, окажись она в моих руках. Ещё немного, и я был близок к тому, чтобы ублажать самого себя, предаваясь диким фантазиям. И вот тогда я проснулся, дрожа и прокляная себя и её за её невинность и сочувствующие взгляды, которыми она награждала меня время от времени при встречах. Это по её вине я едва не опустился до того, чтобы освободить себя от жгучего желания таким примитивным способом... Это шло вразрез со всем, что я знал, чему меня учили! И это стало последней каплей... Я пришёл к ней ночью, прячась в тени покоев, любезно предоставленных для неё. И я увидел её на широкой постели за поднятым тонким пологом, под лёгкими белыми простынями, и до того, как я взглянул ей в лицо, я был готов сделать то, ради чего пришёл. Силой взять то, что я уже посчитал своим. Я так стремился завладеть её невинностью, что совсем забыл о ней, как о личности, словно она была лишь средством для удовлетворения моей похоти. Я не был влюблён, не был ослеплён красотой, которой она не обладала. Я знал множество женщин, превосходящих её во всём... Но теперь, стоя перед её постелью, на которой она мирно спала, открыв мне своё лицо, я понял, что одной силы мне будет мало. Я не смогу обладать ею, пока она будет сопротивляться или же спать в дурмане. Она никогда не будет моей по-настоящему, пока я буду слепо следовать одному лишь желанию... Я не знал, придёт ли она ко мне по своей воле, или же я стану перед ней на колени первым, но я знал лишь, что ожидание будет стоить того. Я смотрел в её чистое лицо, её ресницы дрожали, а полные губы то и дело приоткрывались, словно приглашая меня стать их бессменным хозяином... Но я не пошевелился. Я не взял её той ночью. Но понимал, что буду обладать ею ещё до того, как Тор станет этим проклятым царём... Времени оставалось мало, чтобы склонить её ко мне. Но существовало множество способов покорить невинную девушку. Например... Змеи! Девушки боятся их, едва ли не с ума сходят от одного вида этих гадов, что готовы бросится в объятья к первому, кто сумеет их защитить... Невероятно гордый собой я шёл тогда по знакомым коридорам дворца в предвкушении предстоящего дня... и ночи, которая, возможно, подарит мне наслаждение и покой.