Мечты играли им

Там, где нельзя больше любить, там нужно пройти мимо. © Фридрих Ницше

Донателло не до конца понимал, зачем он в отсутствие братьев дома установил видеокамеры. Идея пришла как-то неожиданно, совершенно спонтанно, и ощущение лёгкости принятия решения было даже в какой-то степени приятно, отвлекало от мыслей о том, что именно подвигло его на нечто подобное. Первое время умник всерьёз опасался того, что он может начать ревновать Рафаэля к старшему. Но, как ни странно, ничего подобного не было и ниндзя испытывал смутное облегчение, так как для него было бы проблемой, если бы его отношение к Лео начало изменяться из-за этих новых, непривычных для него эмоций. Он был не готов питать подобные чувства, не был готов и к тому, что они с собой принесут. Тихонько наблюдая за Рафаэлем со стороны, он испытывал какую-то странную эйфорию от этой никем не отнятой у него привилегии и это придавало ему сил. Не имея права влезать в чужие отношения, владелец бо, тем не менее, не видел ничего страшного в том, чтобы урвать маленький кусочек Рафа. Он чувствовал себя как-то погано, когда размышлял об этом, словно он снова вот так вот незаслуженно принижал обладателя алой повязки, будто бы тот - кусок мяса, который если и отнять у более сильного не получиться, то откусить чуть-чуть незаметно будет вполне возможно. Его понятие «любовь» к Рафаэлю основывалась на уважении, заинтересованности, просыпающейся симпатии и увеличивающейся потребности в его обществе, а ещё… А ещё существовала нежность, которая не давала о себе знать в нём ещё с тех пор, когда они были детьми. И эта нежность, и эти дурацкие мысли, которые она неизменно влекла за собой, всё это заставляло настораживаться и снова тщетно пытаться прогнать подобные чувства прочь, делая лишь только хуже. И когда умник осознавал, что все его попытки бесполезны, он отмечал, что эти самые попытки с каждым разом становятся всё более вялыми, после чего зачем-то стаскивал со своей постели простыню, кутался в неё, забираясь с ногами на вместительное кресло на колёсиках, и лишь ближе подъезжал к монитору. Затем он обычно шарил рукой по рабочему столу в поисках кружки с тёплым какао, и, нахохлившись, всё так же сосредоточенно смотрел на монитор одного из своих рабочих компьютеров, на которых все чаще и чаще мелькали изображения Лео и Рафа, проводящих время вместе. Белоснежное покрывало было предназначено не для того, чтобы согревать, ему не было холодно. Белоснежное покрывало создавало иллюзию того, что к нему кто-то прикасается мягкими скользящими движениями, что кто-то обратил на него внимание, что кому-то не противно. Братья наслаждались друг другом по ту сторону экрана, а он наслаждался ими здесь, в гордом одиночестве оставаясь всего лишь наблюдателем. И когда им было хорошо, то, как ни странно, иногда ему тоже становилось чуточку лучше. Что он мог сделать, вот правда? Признаться Рафу в своих чувствах, чтобы тот начал винить себя или же презирать его? Попросить Лео уступить место ему, причинив при этом боль Рафу? Заменой становиться не хотелось, но и прекращать «любить» - тоже. И пока что Донни решил ничего не трогать и не ворошить, пока судьба не преподнесет какого-нибудь там знака свыше или же не проснётся супер-пупер интуиция, которая возьмёт и заорёт однажды: «эй, вот он, тот самый момент, так что хватит отсиживать задницу, ноги в руки и вперёд!». Не то чтобы он вот прямо взял и поверил в судьбу, интуицию… Нет, его выводы и размышления от начала и до конца в большинстве своём продолжали быть логичными. Просто однажды он исключал возможность когда-либо влюбиться и только лишь из-за этого на данный момент не имел никакого плана и вообще не представлял, что ему теперь делать, а это было не очень хорошо. Ведь обычно у Донни всегда был план.