Грешница

Полная луна, чьё мягкое серебристое сияние прокладывало Наги дорогу к алтарю, магической дымкой поддёрнула часть её воспоминаний, обращая их в тающий туманный сон, что рассеивается без следа на рассвете. Образ мессира, поначалу яркий и реальный, ускользал из подсознания призрачной пылью, укутавшись завесой тайны и забытья. Наги помнила лишь то, что весь он был словно соткан из огня, и пламя его передавалось ей в момент соединения их тел, но не обжигало, подобно освященному крестику, а пробуждало в ней новые непостижимые силы, новые неизведанные страсти, живущие в ней и ранее, но не проросшие, не нашедшие выхода самостоятельно без безупречного катализатора — силы мессира. В эти моменты Наги с облегчением и ностальгичной нежной улыбкой понимала, насколько неправа была её глупая мать, слепо подчиняясь слову божьему, живущая по законам глупого Папы и его глупых советников. «Искушение таит в себе грех, и грех — есть наслаждение», — новые истины разрушали её мировоззрение, выстраивая его по-новому, впитывались в её тело вместе с пламенем, вместе с пробужденной ото сна врождённой силой. Грех — совсем не слабость человеческого рода; это сила, способная воспротивиться божьему учению, противостоять его ограничивающим оковам, насильно сковывающим с рождения при крещении, и познать блаженство, привести в равновесие желания и способности, окунуться в неизведанный мир, в котором сулит счастье сам король Преисподней. Познать жизнь, глупо проплывающую через чреду запретов, месс и постов, узнать её настоящую. Жизнь, о которой мечтает каждый, даже самый набожный человек. Когда грех пропитал её мироощущение, её тело и подсознание, Наги, вкусив запретный плод, отвергнутая Христом и своим народом, познала любовь, что крепче металлических оков невольника, связала себя нерушимыми узами родства с сёстрами по крови, обрела жизнь без забот и тревог, где грех прокладывает дорогу к счастью паутинным плетением заклинаний. Вернувшись домой с ранней зарей, Наги обнаружила зареванную мать, стоящую на коленях перед иконами. Её заплаканные серые глаза в полутьме отдавали неясным голубым свечением, и Наги вдруг вспомнился совершенно другой человек. Погрузившись в свои воспоминания и ощущения, она улыбнулась глупо, безучастно, мысленно находясь на отдалённой опушке в глубине леса. — От тебя пахнет мужчиной. — Мать с ужасающей силой сжала её запястья, словно хотела переломить их пополам, но Наги, опьянённая мгновениями растворяющихся в небытие воспоминаний, так похожих на сон, и не думала сопротивляться, покидать свой славный мирок, сплетенный из ритуальных хороводов, адского греющего пламени и синих глаз мессира. «Мама, я стала наречённой Сатаны и разделила с ним ложе, коим служил алтарь, на глазах у тьмы людей. Я не хочу возвращаться в твой надуманный идеальный мир», — хотелось сказать ей. Поделиться своим счастьем, разделить его с единственным родным человеком. Однако в глубине души осознание того, что мать — другая, что она не достойна милости мессира, трогали её сердце холодящей печалью, омрачая мгновения радости. В то утро мать заперла её в погребе, заставив стоять на коленях на сырой земле, непрерывно читая молитвы до следующего рассвета. Наги не было холодно, не было больно, когда обращения к Богу царапали горло, впивались в язык ядовитыми иглами и обжигали губы, заставляя их всечасно кровоточить. Наги было радостно. Наги с нежностью, трепетом и невыносимым томлением в груди ожидала следующего воскресного вечера, чтобы встретиться с сёстрами, развести огонь и благоговейно ждать, когда из адского пламени, сплетенного заклинаниями, прибудет мессир, чтобы вновь согреть её сердце взглядом ледяных синих глаз. Много воды утекло с той поры — менялись сезоны, менялась Наги, только люди, её окружавшие, оставались неизменны. Так прошло два года, и Наги исполнилось шестнадцать лет. Несмотря на то, что в обществе ведьм и колдунов она была одной из самых юных, ей в совершенстве удалось овладеть мастерством колдовства и заговоров, получить милость мессира и одобрение ведьмы-наставницы. — Пришла пора измерить твою силу, Наги. — Марта по обыкновению расчёсывала её длинные волосы, достающие уже до бёдер. Близился воскресный Шабаш, в ходе которого Наги должна была освободить свою силу, и, чем сильнее окажется её воздействие, тем ближе она сможет подобраться к мессиру. Ступая босиком вдоль влажной травы, она чертила пальцами, измазанными в лошадиной крови, заученные наизусть знаки и символы, нашептывая её первое самостоятельное заклинание, сотканное из четкого алгоритма слов. В памяти, быстро сменяя друг друга, быстро мелькали лица жителей деревни, подкрепляя произнесённые слова силой ненависти. Это не было местью — это было наказанием, что заставит их раскаяться за свои поступки, за свое стадное мировоззрение, за слепое рабство Всевышнему, бессильному перед сверхъестественными силами, отравленными грехом. С наступлением летнего времени в мирные края, не знающие ранее ни смертельных эпидемий, ни наводнений, ни оползней, тихо и незаметно, как подкрадывающаяся к добыче змея, подступила чумная лихорадка. Люди сгнивали заживо, и те, кто еще оставался здоров, избегали их так же усердно, страшась заразиться, как когда-то избегали маленькую Наги, боясь навлечь на себя проклятие. Наги не без удовольствия следила за результатом своих трудов — деревня медленно вымирала, полыхая пламенем новых костров. Ей нравилось следить за тем, как люди поджигают дома своих друзей, родственников и любимых в попытке спастись от чумы, но лишь навлекали на себя новые проклятия. Рушились угольные шахты, заживо хороня бесконечное количество шахтёров, а западный ветер принес тучи саранчи и крыс, стремительно уничтожающих посевы в полях и сушеные зерна в амбарах. Мать окончательно потеряла рассудок. Она твердила про себя, что проклятие избегает их лишь до поры до времени, внутренне отрицая, что совсем рядом с ней находится самый сильный оберег — её собственная дочь; ведьма, навлекшая беду на неугодных ей. И сейчас, стоя на коленях у амбара, Наги вышкребала из ладони впившийся в неё крестик с кусочками прилипшей к нему горелой плоти. Крестик мягко упал на влажную землю, потухнув; исчерпав силы, вложенные материнской молитвой. Проревевшись, она вырыла небольшую ямку рядом с местом его падения и осторожно скинула его кончиками пальцев, тут же присыпав землей. Разодранная ладонь постепенно затягивалась мышцами и кожей, а слёзы, высыхая, стягивали скулы до судорог, но она упорно продолжала читать заклинания, пока боль не испарилась, а поврежденная рука вновь не стала здоровой. Отсидевшись у амбара еще несколько минут, чтобы перевести дыхание, она поднялась, чувствуя, как сила медленно покидает её, иссушается — огромное её количество расходовалось и на проклятье, имеющее свое действие до тех пор, пока не сгинет последний неугодный ей человек. Деревенские улицы были тихи и мирны, что не могло ей не нравиться. Она единственная чувствовала себя здесь спокойно и легко, свободно, зная, что чумная лихорадка не коснётся её, без зазрения совести рассылая проклятия в сторону людей, потревоживших её уединение с опустелой улицей своим присутствием. Грех объял её подобно адскому пламени, из которого не было выхода. Наги медленно приближалась к проселочной дороге, еще не ведая, что за очередным поворотом притаилась её судьба.