Грешница

Когда лихорадка сошла на нет, с очередным рассветом Наги проснулась совершенно другим человеком, совсем незнакомым ей самой. Болезненный жар в груди не исчез, не испарился вместе с приступами полуночного бессвязного бреда — усилился втрое, заставляя её сердце усиленно и гулко биться с непонятными тоской и страданием. Подаренный платок, ослабивший боль в её лодыжке, был выстиран, накрахмален и словно специально постоянно притягивал взгляд. На легкой дорогой ткани в самом углу значились инициалы «M.R.», вышитые крупными буквами, отражаясь в её душе странно схожим созвучием: «MesseR». И думать об этом было невыносимо; боль пронзала почти физически, как молитвенное обращение к Христу, словно её подсознание противилось неосознанному сравнению этих двух разных-похожих личностей. Мессир принял её такой, какая она есть. M.R. был добр с ней, несмотря на своё положение. И в какой-то миг Наги осознала, что уже не может думать о них по раздельности. — В последнее время ты очень бледна и печальна, — мать взволнованно обняла её, присаживаясь рядом на скамью. — Что-то тревожит тебя? — Не знаю, — честно призналась Наги, подставляя лицо её тёплым ладоням, обещающим успокоение и ласку. Острая зависимость кольнула внутри, заставляя глаза потяжелеть от надвигающихся горячих слёз, покачнувших затуманенный обзор. — Знаешь, я каждое утро молюсь о твоём благополучии. И недавно у меня появился повод порадовать тебя счастливой вестью. Наги замерла с настороженной улыбкой, до побеления костяшек сжимая материнское . — Недавно сюда приходил фермер, которому ты прислуживаешь. Ты слегла с лихорадкой и не помнишь этого, но… Он приходил не только, чтобы поинтересоваться твоим здоровьем. Видишь ли, его жена умерла недавно и теперь он подыскивает себе новую супругу. Знаешь, он находит тебя очень ответственной и… нежной. Наги молчала, дожидаясь окончания монолога и до ломоты в челюсти стискивая зубы. Супружеская жизнь — табу для той, которая заживо сгорит в синем очищающем огне, едва переступив порог церкви. Казалось, Наги знала об этом с самого рождения, только матери были неведомы те простые истины, разъединяющие их параллельные вселенные. — Я дала согласие, Наги, — как ни в чём не бывало, продолжала она. — Потому что мама всегда заботится о тебе, мама любит тебя как никто другой. И когда ты обвенчаешься, я смогу уйти на покой с лёгким сердцем и спокойной душой. Наги зажмурилась, когда мать коснулась её лба поцелуем, пропитанным силой материнской любви и заботы, только вместо благодарности и радости она чувствовала себя заживо похороненной. Слёзы всё-таки брызнули из глаз — это стало последней каплей в бездонной чаше её терпения. — Сейчас я уйду, матушка, — начала она дрожащим от слёз голосом. — Как только дверь за мной захлопнется, растопи печь и сожги моё приданное, — тёмный силы, не подпитанные кровью, заметно слабнут, и Наги спасала лишь сила собственных чувств и вялое сопротивление матери её проклятью. — А затем — полезай в печь сама. Головокружение поглотило её мысли и чувства, на миг заставив отречься от своего собственного «я». Это совсем не она рыдала на коленях матери. Это совсем не она подвергла её тяжкой, мучительной смерти. Словно в ней и правду была другая она, эгоистичная и чёрствая, втихомолку затаившая злобу на весь мир, на собственную мать, давшую ей жизнь. Наги взглянула в глаза матери на прощание — её взгляд был опустошённо-равнодушным, подчиняющимся. Губы — сурово сжаты, словно внутренне она сопротивлялась тяжко принятому решению, но не могла ему воспротивиться. На деревянном столе лежал платок. Тот самый, выстиранный, разглаженный и накрахмаленный, с большими вышитыми буквами в углу. Наги бережно коснулась его, словно он служил ей оберегом, как молитвы и крестик для верующих. Осторожно сжав его меж пальцев, она покинула дом, слыша неторопливые шаги матери, направленные к сундуку с приданным. Выйдя во двор, она прижалась спиной к амбару, медленно оседая на землю и прижимая к лицу платок. Недавно произошедшее казалось жутким кошмаром, произошедшим не по её собственной воле, а по велению подсознания, прокручивающем перед её взглядом страшные, но нереальные моменты. Лаки, словно почуяв её внутренние терзания, ласково потерся о её ногу, требуя ласки и внимая, пытаясь отвлечь от грустных мыслей. — Что я наделала, Лаки? Я же одна совсем-совсем не справлюсь. Котёнок мурчал, устроившись в полах её платья, чувствуя себя полноценным хозяином этого дома и положения. Наги потрепала его по белоснежной макушке, и тяжелые капли слез упали на расстеленный на коленях платок. Какое-то время она сидела неподвижно, всматриваясь в вышитые буквы, пока сознание не поплыло, сделав их мутными и расплывчатыми. Ей вспоминалась безграничная доброта его обладателя, и в сердце, отравленное смутой, с новой силой проникла печаль. — Пусть не сможет он без меня, как не может небо без светила, — еле слышно прошептала она, указательным пальцем расчерчивая по глади платка магические знаки и символы. — Пусть просыпаться и засыпать он будет с моим именем. Пусть любовь его будет столь же сильной, как вера в Христа. Пусть найдет он меня, пройдя тысячи миль, и вернет в моё сердце покой. Закончив заклинание, сплетенного из случайных желаний, она почувствовала, как сходит на нет внезапное помутнение рассудка, а мысли становятся четкими и ясными. Наги вздохнула, вытирая с щек размазанные слёзы, понимая, что пути отступлений уже не осталось, и уже свершилось то, что должно было. — Не смотри на меня так неодобрительно, Лаки, — улыбнулась она, пропуская меж пальцев пушистую шёрстку. — Христос убережёт его от проклятия любви к ведьме. Оно было настолько слабым, что не достигло бы и сердца уже влюблённого. Это просто секундная блажь, наваждение… Она не знала, в какие цвета теперь окрасится её будущее, съеденное траурно-черным одиночеством. Она не знала, хочет ли жить вообще. Лишь встречи с сёстрами и мессиром пробуждали в ней тягу продолжать существования, но и они не доставляли прежней радости, не пробуждали в её душе, сложившей обугленные черные крылья, томление и благоговение. Через месяц практически полного затворничества к её дому подъехала карета. Вышедший из неё человек, в ком Наги с изумлением признала кардинала, упал у её ног, пачкаясь в разводах грязи и, обхватывая руками её дрожащие колени и прижимаясь к ним щекой, клялся ей в вечной любви.