Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

— Я пойду с тобой. — То есть покинешь небоскреб? Да брось. Я не верю, что без тебя тут продержатся хотя бы час. Ты пленник лаборатории, уж не в обиду тебе как начальнику, Хэлл. — Я иду с тобой. — С ума сошел? — я взглянул на мастера слегка оторопев: отмахнувшись и бурча под нос что-то вроде «теории все серы, милый змей, а древо жизни я цвести заставлю…»¹, он собирал большой армейский рюкзак, набивая доверху ампулами, ватой и ценными приборами в пупырчатых оболочках, а также ловко распихивая по карманам устрашающего вида ножи, зажимы и крючья. Увесистый «багаж» получался. И где он только взял этот рюкзак… Не иначе ELSSAD подсуетился набить ему шкафы походным снаряжением на все случаи жизни. — Ну и как ты заявишься в особняк Асмодея в таком виде? Ману сразу же раскусит, зачем ты нарисовался в боевой раскраске, с безумными глазами и со скальпелем наготове, запаникует и даст стрекача. Он знахарей, лекарей и всяких прочих травников с детства недолюбливает. А сделать ему прививку от полиомиелита было событием года, пока его ловили с собаками по всей Аркадии и в итоге нашли в кукурузном поле. — Я иду с тобой, — в третий раз повторил упрямый гений, затянул лямки и взвалил рюкзак на спину. — Скоростной служебный лифт от последней двери налево, ключ я вставлю. Мне действительно нельзя отсутствовать дольше тридцати пяти минут без параллельной авторизации в аэропорту Гонолулу и фабриках Марса, иначе завоет тревожная сирена. Так что резче булочками наподдай. Не знаю, как мастер планировал уложиться в полчаса без того, чтобы поднять всех на уши и объявить себя в межпланетный розыск, но я рисковать нашим одним на миллион шансом не собирался. Так что гнал Астон Мартин не хуже пьяного гонщика-беспредельщика, чудом не посадив нам на хвост дорожный патруль (или не чудом: пусть я не проверил это, но, кажется, патрульная служба Гонолулу до последнего постового подкуплена уминать пончики, посвистывать и смотреть куда-то в сторону при появлении на трассе определенного списка автомобильных номеров «Hell Star Inc»). А за спасительную, дарящую легкость и невесомость фразу: — В домашнем компьютере у Ксавьера тоже есть модуль авторизации, меня не хватятся, — небрежно оброненную Солнечным Мальчиком уже в воротах поместья, я готов был убить. Его. Но не сию секунду, конечно же. Сию секунду он нужен Мануэлю. Дворецкий охренел со своей выдержкой, невозмутимо встретив на пороге правую руку президента и не окоченев при этом, отдавая честь, но нам здороваться всё равно было некогда. Мельком я сверил часы с большим зубчатым стимпанк-механизмом, украшавшим холл особняка — почти ровно пять вечера, традиционное время британских чаепитий — и уверенно повел Хэлла на крышу. — У него же скоро отлёт, сам говорил. Зачем ему торчать на верхотуре без дела, вещи небось не собраны, — ворчал инженер, но повиновался. Рюкзак время от времени перевешивал и угрожал укатить его вниз, так что я придерживал Хэлла за детского размера руку. — Да собрано всё, он аккуратным и исполнительным стал… с недавних пор. — А план обмана и перехвата ты продумывал на ходу? — Почти. Останься, пожалуйста, тут, — я показал уютные и безопасные углы в двух шагах от лестницы на крышу. Натворить он в них, пустующих, ничего не должен был по идее. Из чердачного люка в дом, как обычно, спускался кабель от звукового усилителя, хотя гитарной игры на крыше и не было слышно. Вполне вероятно, Ману отложил музыкальный инструмент, чтобы слопать очередную баночку джема. Пусть наслаждается. Еще несколько безболезненных секунд. Я заставил мастера снять рюкзак. — И приготовь подходящую дозу общей анестезии. — Уже, — Хэлл осторожно поднял вверх металлический баллон с внушительной стеклянной насадкой, заканчивавшейся дыхательной маской. Циклопропан. Целых сто сжиженных литров?! Чтобы вогнать меня в беспричинный ужас: понятно, что мастер не даст кузену вдохнуть его чистый сверх нормы, но… Да, бллин, пугаться тоже некогда! — Нам нужно, чтобы Мануэль вырубился на сорок минут. Час максимум. И чтоб очухивался потом еще часик до подходящей кондиции самолетного сухогруза. — Так не получится. Отходняк от наркоза полностью отсутствует, но после — ему просто будет больно от всех полученных ран. Сутки, как я уже сказал — если не больше, пока всё не начнет затягиваться. Если хочешь, по окончании я применю обширную местную анестезию, действие которой закончится одновременно с транстихоокеанским перелетом. В сознании, чтобы показывать документы и отвечать на формальные вопросы, малыш останется, но на посадку его надо будет нести, потому что все опорные мышцы я приведу в состояние желе. — Я отнесу, какие проблемы. — А что будешь объяснять воздушным офицерам по поводу его состояния? — Да ничего. Скажу, что у него ножки болят. Брат я старший, совершеннолетний, фамилия та же, кто сможет придраться? — Я бы придрался. — Иди ты в угол, мастер! — Иду, иду… Итак: цель — крыша, перекидываюсь с Ману парой нежностей, отвлекаю внимание (хоть поцелуем, а хоть и минетом, без разницы), потом спускаюсь по лесенке первым, он следом — прямо в мои руки. Я его крепко хватаю в удобной позе, повернув к нужному углу чердака, а Хэлл ретиво прижимает к его удивленной мордашке маску и пускает циклопропан, после чего я уже крепко прилаживаю маску на голову кузена, зацепляю на резинках, чтоб сама случайно не свалилась. И мы делаем с мирно отключенным телом все необходимые тошнотворные процедуры — сверлим, срезаем, вырываем, соскабливаем и складываем под стекла, в замороженные колбочки и пакетики. Поврежденный, но счастливо переживший экзекуцию Мануэль добирается до аэропорта. По дороге Хэлл аккуратно заклеивает ему все раны, предварительно сбрызгивая лидокаином, или что там у него в качестве местного анестетика в запасе. Я прохожу все контрольные посты, сдаю багаж, звоню Энджи в случае, если без поддержки мафии в самолет не пройти по чужому посадочному талону — и прохожу. Удостоверюсь, что Ману надежно пристегнут, обеспечен едой, питьем и мягчайшими подушечками. Возвращаю мастера в Хайер-билдинг, сам качусь домой, получаю нагоняй за самоуправство, но также и целый вагон морального удовлетворения. Идеальный план. И он в действительности был таковым… до момента, как я влез на крышу и увидел кузена лежащим пузом вверх на зеленовато-черной черепице. Он дремал. Ласковый и беззащитный. У науки быть мразью есть свои уровни. Когда взбираешься на ступеньку повыше, она сопровождается экзаменом. Первый уровень я одолел, когда «убил» Сайфера. Второй — когда прогнал Гэлбрайта. А третий… я провалил прямо сейчас. Почти буквально: равновесие меня покинуло, не отчитавшись, куда вообще исчезает, тело без моего участия спикировало вниз, с хрустом ударяя обе коленки, лицо вдобавок проехалось по шершавой черепичной керамике, лишаясь верхнего слоя кожи. Страшно. Страшно, что Мануэль услышал и проснулся… Но не проснулся. Безмятежный пленник Морфея — божества ночи, играющего, как я уже понял, за мою чёрную команду. Экзамен ждет, я должен сдать. Должен… хотя лежать ничком на содранном лице куда приятнее, чем что-то делать, в очередной раз преодолевая добродетельную трусость и сомнения. И лишь ощутив наконец какое-то подобие боли, медленно объявшей голову, вкус крови, медленно заполнившей рот, рану, невыразимо медленно наливающуюся огнем, рану, в которую превратилась вся моя правая щека… я смог продолжить. Разогнать время, ускоряя тем самым собственный черепаший бег, и вскарабкаться туда, куда должен был, куда меня гнали чудовищные боги. Так тихо, как позволили расшибленные ноги, я вернулся к Хэллу, не говоря ни слова отнял баллон циклопропана, еще раз подкрался к Ману, не споткнувшись и не разбившись по пути, и… ну, наверное, секунды за три полностью лишил его чувств, толком не приладив к личику маску, но как следует отвернув вентиль. Только Демон, холодно ржущий на горизонте сознания, знал, каким безумцем я себя чувствовал: преступником, клятвопреступником, а еще — придурком, совершенно взбесившимся от передозировки адреналином. Жарко? Зябко? Тошно? Пот струится реками? О да. И омерзительное чувство, будто вот-вот сам в потном обмороке с крыши покачусь. И вкус то и дело набегавшей в рот крови, тепло солоноватый и омерзительный, заставлял жадно сглатывать в необъяснимом приступе звериной жажды, но спустя секунду, будто опомнившись — кривиться и отплевываться. Закончив вводить в легкие Ману усыпляющий яд, я ощупал содранную скулу, скользкую от непрерывно сочащейся розоватой влаги, собрался из внезапно уставшей и ничего не хотящей тряпки и бодро заорал: — Мастер, сюда! Принимайся за дело!

* * *

Тайны из сахарной зависимости больше нет, хотя как-то заметно легче от предательства мне не стало. Хэлл с непроницаемой физиономией кивнул на батарею пустых скляночек из-под джема, зубами затянул очередной жгут, протер тонкую иглу от ферментной слизи и воткнул в следующее мягкое местечко на ноге Мануэля. Он работал, а я просто рядом трупом валялся. Хорош же ассистент… Но я сам аккуратно раздел кузена, с нотками ревности в сумасбродном голосе спросил, нужны ли какие-нибудь репродуктивные клетки, и успокоился, поняв, что не нужны. Тем не менее в паху маленького избранника Ди появились два бритых и заклеенных эластичными коллагеновыми полосками участка (и что бы сказал сам киллер, заметив их?), еще одну полоску я сам наклеил Ману на спину, между шестнадцатым и семнадцатым позвонками, а от самого глубокого и болезненного просверливания до слизистой желудка меня непроизвольно скрючило в три погибели. Хэлл понимающе фыркал, то надевая, то снимая инженерские очки с прозрачными дужками, через которые что-то внимательно разглядывал на острие иглы — но не комментировал. Мои ссадины чуть погодя тоже обработал в молчании, когда устроил себе быстрый перекур с чашечкой крепкого эспрессо, сваренного Жераром, судя по запаху, из бобов дерева, заставшего еще эру динозавров. Вся инквизиторская процедура над Ману, заняла, кстати, едва ли четверть часа. Иэн дольше ходил туда-сюда с кофейником. — Местный наркоз, — напомнил я, когда мастер принялся паковать пробирки с кровью, лимфой и гистологическими срезами в компактный металлический кейс-морозильник. — Ты ничего не вбрызнул сразу, когда резал. — Немного подождать надо. Накарябай ему записку пока и в карман сунь. Ману заслуживает особого отношения после «казни». Поподробнее объясни ему, почему я такой изверг. И извинись. — А почему ты сам не напишешь? — Потому что подзатыльник нарисую тебе сейчас. — Понял. Сроки какие-нибудь дай? Это первое, что он захочет знать. — Сутки — на анализ, двое суток — на первичные тесты, неделя — на исправление лекарства в соответствии с тем, что покажут тесты, еще неделя — вторичные тесты улучшенного лекарства. В любом случае мне придется помещать Ману в закрытый магнитно-резонансный ящик. А выпитое им лекарство отнюдь не чудодейственный эликсир, а просто средство скоординировать излучение и защитить от окислительных процессов в клетках и от перенасыщения цитоплазм свободными радикалами. Все криволинейные процессы выпрямятся, а метаболизм, как я уже говорил, ускорится. Мануэль не станет таким же тоненьким, как Ксавьер, потому что Кси — уникальная, носимая ветром аномалия, которую мне не изучить — он же в руки не дается, упрямец. Но я обещаю Ману максимально возможные стройность и изящество и полное отсутствие проблем с лишним весом, и индекс массы его тела намертво застрянет у нижней допустимой границы. — Спасибо, — я оглядел инженера с головы до кроссовок. Со страхом и уважением. И немедленно пробудившимся любопытством. — А почему Ксавьер отказывается сотрудничать? — Его спроси. Он люто ненавидит медицинский департамент и все мои существующие и несуществующие исследования. Из-за его бараньего «нет» я до сих пор мучаюсь, гадая, как устроен пирокинез. Как белый удав генерирует экзотермический всплеск, чем или как поджигает кислород, почему его живые, во всех прочих аспектах очень уязвимые и капризные ткани не реагируют на огонь… Короче, не береди мне душу. Мелкого кузена в лапы бери? И марш в аэропорт. — Местный наркоз, — напомнил я еще раз, когда Хэлл с раздраженным «вжик» закрыл свой необъятный рюкзак. — Никуда я не двинусь, пока не закончишь работу на совесть. — Некуда тебе двигаться, ты и так двинутый, — Хэлл зыркнул на мою зиявшую голым мясом щеку, но всё-таки больше ничего не прибавил. Сделал четыре укола Мануэлю сквозь наклеенные бинты, и мне — один. Лицо приятно онемело практически мгновенно, так что благодаря идиотскому незапланированному поцелую с черепицей дьявольского особняка я проверил, по крайней мере, что анестетик, обещанный кузену — очень мощный и отлично сработавший. Жаль, что поход в редакцию опять откладывался. В терминале отлета поугорал с себя в зеркале, ну и приуныл. Пугать Паскаля своей схожестью с Двуликим² неохота. А сколько моя рана заживать будет? Придется, очевидно, пожить несколько дней в морфе удава, чтобы новая кожа наросла быстрее. Пограничная и таможенная службы отнеслись ко мне без враждебности, но и безо всякого интереса. В багаже и ручной клади нет ни боеприпасов, ни наркотических веществ, обыск на предмет травки — и опять ничего? Значит, шевелитесь дальше, вверх по эскалаторам. Дежурный офицер на последнем пропускном пункте, отвечавший за погрузку пассажиров непосредственно в брюхо воздушного судна, обещал доставить геморрой. Так как билет ровно один, на имя спящего в моих руках мальчика, а я с ним не лечу. И каким способом ему следует добираться до трапа и до своего кресла без посторонней помощи? Если я не могу его разбудить. Как и не могу признаться, что его в ближайшие семь-восемь часов нельзя разбудить. А если разбудить, введя снотворный антидот — он умрет от боли, зайдясь диким криком. Боже… Но при чем тут бог, верно. Если я играю за другую команду. И через служебный вход, снабженный солидной дверью с цифровым замком, в зале ожидания появляется «дикий кот». На фоне толпящихся в очереди на посадку людей — в основном это красные от загара туристы с материковой Америки и несколько японцев — он кажется невозможно гибким и хищным, чрезмерно красивым и излишне стройным. Пока я понемногу начинаю осознавать и ужасаться, что нашу чужеродность выдает нечто большее, чем двойной генетический код, он неторопливо прорезает толпу телом-ножом. Замирает в фирменной обворожительной позе рядом с офицером. На нем обычная рабочая форма ELSSAD, что обтягивает бойцов не так уж сильно, но всё равно привлекает внимание, любое внимание. Черный, никогда не блекнущий цвет ткани, черная же фурнитура, переплетение ремней, застежек и пуленепробиваемых вставок, вызывающий «нацистский» покрой. Внимание офицера целиком и полностью отдано алой нашивке на левом рукаве. Мое же — лицу невероятного посланца корпорации. Я недолго побыл их фотографом (хотя Ангел коварно не уточнил, подписал он приказ о моем увольнении или нет), я… я плохой фотограф. Раз запомнил не всех. Или просто не всех застал? Кто-то постоянно отсутствовал в длительных командировках. Например, этот — интригующий тип с очень терпеливыми глазами и таким же мягким терпеливым голосом. — Проблемы? — спросил он офицера. Знаком велел мне еще раз отдать посадочный талон на сканирование и отрывание контрольной полосы. — У вас есть пассажир по фамилии Санктери, несовершеннолетний. Я уполномочен проследить, чтобы сопровождающий молодого господина Санктери взошел на борт и затем покинул борт до взлета. У него нет доверенностей, подтверждающих близкое родство или факт опекунства, но я выступаю его поручителем. Если процесс транспортировки пройдет с нарушениями — разбираться с нами будет капитан борта, как высший представитель исполнительной власти в воздухе. Вопросы? Боец развернул неизвестное мне удостоверение, блеснувшее тремя голограммами и жирной черной печатью. По-моему, там еще был золотой масонский глаз в треугольнике, но я не успел вникнуть в детали: офицер проявил волнение, резко захлопнув предъявленную ему корочку. Похоже, к нам на огонек заглянула власть покруче той, что доступна капитанам какого-либо коммерческого авиалайнера. Но, черт возьми, как его зовут, этого ясноглазого? Не Аполлона, а скорее Зевса. Взрослый такой, мегасерьезный. Волнистые темно-каштановые волосы до плеч, короткие густые ресницы, пигментных пятен на лице нет. А без них клановую принадлежность не вычислить, не настолько я знаток. — Сэр, у вас бизнес-класс? — обратился «дикий кот» ко мне. — Да, места 2A и 2B, первое — кресло у иллюминатора, а второе — технически выкуплено, чтобы оставалось свободным. — Разумно. С двумя местами бизнес-класса на одного хрупкого пассажира авиакомпания обязана проявить учтивость и пропустить вас вне очереди. Прямо сейчас. Наверное, это скоро войдет в привычку — возвращаться с любого поля брани триумфатором, если в кармане у меня ELSSAD. Это нечестно. Сила их мозгов и бицепсов — не моя сила. Я хочу сам иметь вес. Нагонять страх или внушать уважение. А пока все эти «радости» дарит людям Демон. Его отряд, его воспитанники, его высший пилотаж по укладыванию на обе лопатки. Меня ударила сильная дрожь от вида безжизненного кузена в объятьях кресла, сразу для него разложенного в диван, жизнерадостное щебетание стюардессы и гора мягких подушечек ни в чем не убедили. Я пять раз проверил его карманы на предмет записки. Пять раз заявил себе, что он всё прочтет, он всё поймет, должен. Я извинился, я два листа мелким корявым почерком исписал, объясняя, что делал Хэлл, что творил я сам… но совесть не желала успокаиваться. Поэтому я почти не удивился, когда при спуске с трапа боец взял меня, нервного, под руку. — Я скоро опять лечу в Европу, — прошептал он задумчиво, будто и не мне. — Окажусь поблизости. Присмотрю за твоим братом. Есть и другие… норвежские и итальянские коллеги. Они примут телефаксы, получат инструкции. Если понадобится — проявят смекалку там, где кончается приказ и начинается риск. Всё для тебя. Улыбнись. Быть мафией — это не только терять друзей, доверие… или заключать болезненные сделки с совестью. Улыбаться я не стал. Кто он такой?! Почему говорит о протекции? Пусть он не манит физически, как конфетный Бэл, и не сшибает с ног, как безумец Сайфер, но в его выдержке и осведомленности вырисовывается особая интрига, что-то вроде тайны мадридского двора. Я попытался представить его нагим для очередной фривольной фотосессии ELSSAD — и не смог. Он ни разу и не присутствовал на них, не записывался, я не помню его, совершенно наотмашь не помню. Он не Гэлбрайт, но он в броне без брони. Но… наконец-то я припомнил хоть что-то. И почувствовал себя страшно посрамленным. Загадочный напарник Рауля — а больше никто столько не пропадал, выполняя задание за заданием вне стен корпорации. Неуловимый, почти невидимый. Я не зря штудировал досье. Первый боец из всех, возможно, лучший: самый опытный — никто не уложил из огнестрела столько негодяев, сколько он; самостоятельный — путешествовал по всему миру один, в прикрытии нуждался только в первое тренировочное полугодие; наименее скандальный — в прессе о нем не появлялось ни пьяных разудалых фото, ни приукрашенных историй, только корпоративные новости на специальном отрывном листе «Вампиреллы»; и верный — в этом мне откровенно признался Рауль. Эмиль Слёйтер по прозвищу «Олдермен». Обстоятельства, при которых я с ним столкнулся, вот ни черта меня не радуют. Эмиль — идеальный не подкопаешься… С чем мне обратиться к нему? Что спросить? Мне стыдно, стыдно до заикания и внутричерепного зуда, ведь я склонял Рауля к измене. И хоть моя мораль лишь временно падала столь низко и я не позволил тогда похоти возобладать, разорвав преступный поцелуй — я не могу теперь взглянуть им обоим честно в глаза. Я мразь, безвольно шедшая на поводу у инстинктов. — У меня есть груз, который очень нелегко тащить в гору, — выпрыгнуло вдруг моё отчаянное альтер эго из селезенки. Я шикнул на него, но смысл? Завет Демона не менялся и должен быть исполнен: отпиливать цепи, сбрасывать камни, освобождать себе ноги, плечи, спину и голову. Пока не получится дышать свободно, идти ровно, смотреть прямо и думать кристально чисто. — И только ты мне поможешь его сбросить. — Давай сначала покинем аэропорт. И встретимся для разговора в Хайер-билдинг. — Нет. Я чувствую, что будет правильно сделать всё сейчас, при людских свидетелях, — чтобы не возомнить себя сверхрасой, полубогами. Мы умеем быть подонками с невинными мордашками, у нас хватает проблем с порочностью и неумело задавленными комплексами неполноценности. Но этого я вслух, конечно, не прибавил. Мысль, что через минуту он меня возненавидит, заставила иррационально хотеть, чтоб он крепче обвил мою руку — и сделал смерть от контраста слаще. — Поэтому, прошу… — Как скажешь. Что за груз? — Рауль. Трап гудит позади нас. А впереди — автобус, полный пассажиров эконом-класса. Он доезжает до разделительной полосы и встает боком, но водитель не открывает двери, ждет подтверждения и разрешения по переговорному устройству. И примерно полсотни людей за переливающимся бензиновыми разводами стеклом окон следит за каждым движением Эмиля, потому что из нас двоих он сильнее притягивает внимание. Эмиль не замечает этого. Моё предплечье, однако, отпускает мягко, без намека на растущую агрессию. Но я отлично ощущаю исходящую от него угрозу. Я зверь, мы оба — звери, мы не можем не знать, если один хочет разорвать другому глотку. — Как много он весит… твой контейнер с грузом? — Немного. Подоконник, подсвечник, книга и три подушки, — я стараюсь говорить твердо, но голос слабеет, становится тише. Хочется спрятаться. Я трус. Зрители не слышат, но напряженно следят за артикуляцией наших ртов. Эмиль скрещивает руки на груди. Этот суд похож на библейский. Аллегоричный. Суд Соломона. — Ты открывал контейнер? — Искал способ. Рауль разбил один замок. — Ты принял его помощь? — С благодарностью. — Ты вынул всё из контейнера? Забрал? — Нет. Осмотрел, трогал руками, кое-что попробовал. И попросил закрыть опять на ключ. — Что ты пробовал? Я в затруднении. Чем можно заменить «губы» и «поцелуй»? Ему будет больно, невыразимо больно, как ни выкручивайся. Давненько меня не обливал горячий пот. То есть в последний раз — два-три часа назад, предыдущее испытание на крыше особняка. Но с Ману я и то меньше боялся облажаться. Кривое построение ответной фразы заставит Эмиля подумать, что я не целовался, а намного ниже по телу Рауля прогуливался с наглостью шлюхи. И никакие дополнительные оправдания его не разубедят. — Два лезвия бритвы. — Как ты их пробовал? — Языком… А потом я улетел. Правда, не регулярным рейсом, как Ману, а на реактивной тяге кулака. Приземлился возле вовсю работающей самолетной турбины, спасибо, что в нее нечаянно не всосало. Обколотая анестетиком содранная щека ничего нового не чувствовала, Эмиль, разумеется, и не стал бы в нее бить. Вообще в лицо или челюсть не целился — пожалел, видать. Так что я улетел от левого хука по печени, а приземлился на задницу, торчащие из спины кости и затылок. Больно, но терпимо. Вставать не хотелось, так что я без энтузиазма ждал, что поднимут силой. Ведь надо продолжить. И одного удара — мало. А водитель настолько не хотел нам мешать, что до сих пор задерживал в автобусе прилипших к окнам зрителей. — Язык сильно порезал? — спокойный до оскомины Эмиль сгреб меня в более-менее ровно стоящую охапку и оттащил от ревущего самолета. — Не то слово. Но остановился. Сам. — Действительно сам? — Контейнер… Рауль подтвердит. — Хорошо. — Хорошо?! — Если ты сказал правду — то вопросов больше нет. Тебе самое время расстаться с грузом. — Как? Я по-прежнему чувствую себя дерьмом. Виноватым и пристыженным дерьмом. И опять я улетел. И снова не трансокеанским рейсом Гонолулу — Рим с пересадкой в Сан-Франциско. Но и не от мощного удара в подреберье. Эмиль счел нужным «разгрузить» меня, применив восхитительный терапевтический метод, известный, кстати, со времен Соломона: «око за око, поцелуй за поцелуй». Хорошо, что я ничего не ел, не то обделался бы с перепуга и от неожиданности. Когда моё страдальческое израненное лицо обняли две крупные мужские пятерни, а чужой вражеский рот превратился в два проклятых острейших лезвия, что раскромсали нежно и церемонно, длинной раной, тянувшейся от губ до самого нутра, голодного и замерзшего в одиночестве — меня словно заставили понять. Кто, за что и почему облюбовал эти лезвия, прибрал однажды с большой дороги и объявил своими. Но моими они не станут никогда. Так зачем эта пытка узнаванием? Я попробовал что-то запретное почти с каждым из них. Я их всеобщий любовник. Всеобщий и ничейный. Ну, мне так теперь кажется, что это можно так назвать. Я понял, что все равно ничего не понимаю. Но от ноши — да, избавился. Получил благословение, прощение, или простое облегчение, или всё вместе… от того, что Эмиль не злится, не ревнует и не посадит меня на кол после прожарки с луком и грибочками. Что Эмиль… вообще-то не отпускает меня — как не отпускал Митчелл, как удерживал Гэлбрайт, как без слов упрашивал остаться Парис — и он готов шагать в опасном направлении дальше. Если я хоть полунамеком проболтаюсь, что мне это нравится. И кто он после этого? Идеальный боец? Не подкопаться? …что наводит меня на совсем уж дерзкие мысли и предположения. Я — священный (что не убавляет странности и комичности) тотем ELSSAD, в теории — полностью спроектированный, а на практике — примерно на треть собранный, но под давлением обстоятельств раньше времени помещенный в форму для отливки. Своеобразная заготовка тотема. В ночь, когда Октавиус выгнал меня к пьяным бойцам во «Freezing Point», я принудительно стал частью туманного, то есть никем пока не изученного ритуала посвящения бойцов Хатхор и Эросу — древним богам похоти и плотского безумия. Зачем? Об этом точно не допрошусь. Почему я? Потому что включается сарказм, и он подсказывает, что такая нынче форма наказания за длинный и всюду сующийся журналистский нос. Не хочешь быть своим — заставят. Но наверняка для контролированного тотемного превращения со мной что-то тайно сделал Демон, приложил бессовестную черную руку. И вот меня сносит куда-то не туда. Демон. Его рука, его бледные заостренные пальцы… которые, хочу я того или нет, представляются засунутыми мне в рот, и не наполовину, а целиком, грубо проникшими в горло, царапающими мою плоть, впивающимися ногтями, перекрывшими мне дыхание… Произносится «Демон» — а слышится «я полностью в его власти». Жизнь висит на волоске. А может, в этом суть?! Моё построенное на любви и ненависти отношение к нему, невероятно страстное, запутанное и липкое, как японская лапша в картонном стакане, и до такой степени переломанное и свихнувшееся, что Ксавьер со своими кибертараканами отдыхает. И пока я не прекращу играть с коммандером в необъявленную войну на раздевание, пока мне не надоест передвигать рычаги запуска ядерных ракет и давиться запахом оружейной смазки вкупе со страданиями латентного садомазохиста — его бойцы не прекратят на меня вешаться. Да? Да? И как я раньше не догадался, что это моё хобби? Влезать в адские неприятности, которые разруливаются только с помощью каких-нибудь еще более адских неприятностей. Меня уже душит смех. Избавиться от влечения к Ди — всё равно что избавиться от потребности в еде. Приказать себе не есть. Заодно не спать. Остановить пресловутое дыхание. И сдохнуть день эдак на третий, разбив голову о самую крепкую стену, разбив в отчаянии от тщетности попыток. Смеюсь. Смешно. Наивностью мы все в детстве переболели, но иммунитет выработался через одного. Но не довольно ли с меня? Я выполз из виртуальной машины, раскладывающей для меня многомерные шахматные пространства унылых философских вопросов, и рассмотрел мерцавшие вплотную глаза Эмиля — темно-серые, чуть менее серьезные и очень красивые. «А с некрасивыми в отряд не пускают, забыл? На полдороге заворачивают», — ядовито вклинилось селезеночное альтер эго, занимаясь починкой ушибленной печенки. Я сделал вид, что незнаком с ним, и воспрянул духом настолько, чтобы сказать: — Спасибо. И извиняюсь, что я такой тормоз со своим деревянным «спасибо». Не мог бы я поприсутствовать в Черном отеле ночью, удачно попав в паузу между твоими командировками? Завтра. Сегодня. Участвовать не хочу. Хочу смотреть. Обещаю не фотографировать.