Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Холодный и ошеломительный. Что ненавидел в тайном обожании, то обожаю, тайно презирая. И день, и ночь я одержим твоим великолепным телом, как пьяница — сухим вином, как ночь — ранним рассветом. Тщеславием и похотью задушенный, я вновь иду. В награду получу иллюзию, я знаю. Прильну к мертвяще плоскому экрану. К нему и к твоему лицу. Пусть ты — рожден из замороженных оттенков темноты. Пусть ты — погибель. Я восславлю грех. Падение, отказ от милосердных слёз. Я продолжаю. Твой голос тяжело вооружен: въедающимся в кожу ядом, нетающим на солнце льдом, зазубренным кинжалом. Израненный, я продолжаю. Мне в радость, что нельзя сбежать, что не найти лекарства. В мой лазарет ты вплыл нагим, а следом — прикатили гильотину. Ты спрашивал — я был немым. Я плакал — ты прикасался. Я вышел весь, я обезглавлен. Избавился от плоти и болезненных оков, но смысл смерти придавил меня крестом: я мертв одно мгновение, затем творцом своей души похищен, а ты — мертв на века и на века освобожден. И темнота, что изо льда тебя ковала, смятенного вопроса о душе не поняла. Зато потом — долго хохотала. И если ты опять пришел мне страшным сном, иллюзией, двумерной плоской ложью… и шепчешь, что еще возможно исцелить моё измученное сердце от проклятья — я вырву его голыми руками. Сожгу и обращенным в пепел возложу в твой ало-черный рот. … Что дальше, брат? Действительно, что там дальше? Мне есть чем дополнить? Править песни Ману — сплошное непреходящее удовольствие. И я ненамеренно сделал в слове «страдание» восемнадцать ошибок. Кстати, я не давал никакого обещания разобрать записи, которые он одиноко вел весь месяц моей комы после роспуска группы. Я и нашел-то их с трудом, всю комнату перерыв и перевернув вверх дном. Скрытный кузен. Еще прикинется недовольным, что я лазил в его вещах. А я не просто должен был. Я чувствую себя обязанным так, как если бы мне на закорки уселся слон. Я нашел пятнадцать незнакомых мелодий, восемь полностью доработанных текстов и почти сотню разнокалиберных набросков, начатых и брошенных. С учетом уже имеющегося материала — нам хватит на дебют, на второй альбом, на кусочек третьего, на россыпь синглов, на мировой тур и еще на unplugged с оркестром в Опере Гарнье. Я бы сказал, будущая выручка Ice Devil до последнего цента должна принадлежать Мануэлю, он сердце и мозг проекта. Но разве ему нужны деньги? Ему нужен только этот любитель свежепочившей мертвечины. Холодный и ошеломительный. Предосудительно и желательно нагой. И если его обнаженка поставляется исключительно в комплекте с гильотиной — без проблем. По-моему, Ману уже догадался, куда следует укладывать голову. Что касается меня… пора действовать решительно, как подобает фронтмену. Ну или я хоть попытаюсь не быть восторженным мямлей и встану во главе группы. Обитатели особняка откушали обед традиционно в шесть вечера и разбрелись кто куда. Я — вернулся из аэропорта уже после восьми. Зато не пришлось лицезреть дьяволов и дьяволят вместе за одним столом. А по отдельности их легче шантажировать. Я пошел по списку в любимом порядке: — Кси? Куда сразу по морде дверью?! Вообще-то я вежливо постучался! Но он всё равно не пустил меня в свою таинственно жужжащую домашнюю серверную: сопел за ней недовольно и отмалчивался в ответ на все участливые «ты в порядке?». Ну и ладно, будем спекулировать информацией по телефону, стоя в метре от кузена, за стенкой. — Я тебе не рад, говори коротко и проваливай. — Когда Ману вернется из европейской гитарной стажировки, ты должен официально войти в состав Ice Devil. Встать бессменно за клавиши. Полюбить клавиши. Выгнать Глорию. Я уложился в твой беспощадный твиттер-лимит? — Какие клавиши? У меня нет на это времени. Почему я вообще должен тратить свою жизнь на чей-то музыкальный балаган? — Чей-то?! Ладно, действительно, не трать. Если предпочитаешь любоваться с самого большого в мире экрана, чем в свободное время занимается твой муж. Тобой, между прочим, сконструированного экрана! Со мной, между прочим, занимается! Ну, и в интернете поглазеешь — туда плохо скроенные концертные видео доберутся в обход запрета на пронос обывательской съемочной аппаратуры. Обязательно. Гарантирую. Сам поспособствую распространению. Счастливо оставаться сбоку лишним. Я представил, как будет хихикать Ангел. Или уже хихикает, если ненавязчиво наблюдает за мной через какие-нибудь летающие нанокамеры. Полагаю, он согласится — я избрал достойную месть. Естественно, Кси собирался мне что-то возразить. И, естественно, я повесил трубку в лучших традициях 9К, не дав и слова поперек вставить. Дальше. Главный мерзавец. — Ди… Его номера у меня по-прежнему нет. Координаты приблизительного места — это же шутка, да? Чтобы он — да вдруг кому бы то ни было отчитывался в своих перемещениях. Но есть Черный отель. Я не просто так заказал себе жаркую ночь в апартаментах Рауля и Эмиля. И с самым непричастным видом собираюсь нарушить данное им слово не связываться с видео, интернетом и всем тем сливанием компромата в массы, которым так мило постращал Ксюню только что. Надел подаренный им суперкрутой Nikon на ремень от джинсов, закрепил поверх трусов, частично на голом теле, крепко затянул. Потом надел джинсы, уже поверх Nikon’а. Еле застегнул. Трансфокатор с фотоаппарата пришлось отвинтить и нести отдельно в сумке — я и без этого восемнадцатисантиметрового украшения выгляжу опасным эрегированным животным. Стоять — еще нормально, ходить — сносно, а вот сидеть — очень неудобно, давит. Естественно, в таком нелепом маскараде я не планирую уйти дальше входной двери. А вот если меня не перехватят — значит, плохо старался? Не привлек достаточно внимания? Ну, в этом случае могу всерьез подумать и взяться снять одно короткое домашнее «дикокошечное» порно. Правда, сделаю это отдельно от своих ужасно недовольных притеснениями гениталий. Мечтаю уже сейчас расстегнуть ширинку и сорвать мешающий агрегат к едрене фене. Нет, я отлично постарался. Он был тут как тут, он караулил меня. На своем коронном месте: крутой поворот балюстрады между вторым и первым этажом особняка. Сидел на перилах и курил. А когда я поравнялся с ним — схватил меня за… ну, теоретически — за объектив фотоаппарата. То есть вру, не схватил, он же не такой: преградил мне путь горизонтально вытянутыми ногами, изображая шлагбаум, а я продолжал идти напролом, пока не сбросил его с перил и не заставил принять оборонительную стойку, остановить меня лобовым столкновением. Что ж, у него получилось — никакой мало-мальски приличной дистанции между нами, как всегда, нет, я дышу его естеством, его густо-амфетаминными волосами и несознательно фантазирую его телом, спрятанным под наглухо застегнутой рубашкой. Как мне это нравится: его найти нельзя, хоть пришейся. Но он сам находится, появляясь рядом с жертвой, когда ей это позарез нужно, точный до секунд… и при условии, что ему будет чем поживиться. А я достаточно сытная закуска? — В таком виде — не пущу. Вынимай, — прошептал он, по традиции не выпуская изо рта сигареты и умудряясь с раздражающей ловкостью не жечь мне лицо ее тлеющим кончиком. — Уточнишь, что именно вынимать? — ответил я, да погромче. — А то мало ли на что тебе захотелось посмотреть. — Твоя эротическая холодная война плохо кончится. Вынимай. И не шуми. — Не то что?! — если бы я умел петь оперные арии во весь объём легких, то всё равно лучше бы не постарался завопить, чем сейчас. — Сломаю. Тебя и твою записывающую звук с картинками игрушку. — А если подчинюсь? — его рукой я не без издевки полез себе в джинсы, потянул пуговицу. — Оба останетесь целы. — А если мне этого мало? — Оружейной смазки добавить? — он сдвинул брови. Знакомый жест: так он проявляет нетерпение. Что ж, значит, я достал его. И хватил лишку. Буду теперь вести себя естественно. — Лучше щепотку садомазохизма. Демон, какой тебе интерес возиться со мной, если ты знаешь меня вдоль, поперек и насквозь? Что остается? Во мне для тебя ни тайн, ни интриги. — Не перенапрягай свой бесценный мозг попусту, — ногтем указательного пальца, острым, как циркулярная пила, он с легкостью разрезал ремень и стащил с меня Nikon. Жаль, что не вместе с трусами. Но супер, что не вместе с кожей снял. О том, чтобы сразу получить фотоаппарат обратно, я и не мечтал. — До встречи. — У меня есть еще! — Ложь. Мобильником ты не воспользуешься, он дохлый и не предназначен для съемок в темноте. А другой аппаратурой ты не озаботился разжиться. Детка, — он одарил мир и персонально меня улыбкой, опуская взгляд в мои штаны. Пришлось, предательски розовея, застегнуться. — Я не о предстоящей ночи. А о прошлых. У меня есть глаза. И язык, — я отчаянно блефовал. Срочный запасной план отказывался придумываться, отравленное сознание буксовало, хватаясь за что-то смутное, едва ли угадываемое. Откуда вообще взялась уверенность, что на великого и ужасного найдется компромат? Я отслушал всего один курс журналистики и техники черного пиара, сбежал от греха подальше. Там нам вбивали установку, что грязное белье есть у всех, просто надо усерднее копать. Использовать в своих целях крохотные зацепки, даже не информацию, а следы, намеки на нее. Не страшиться собственного разоблачения. Хотя надо признать, журналистов убивают чаще, чем почтальонов или проектировщиков домов. А я кто? Фотограф? Музыкант? Шпион? Мразь? — Ты не шпионил. Ты не умеешь. А вещички из медицинского департамента, которые пару раз находили для тебя сочувствующие, прямо меня никак не касаются. Детка. Он унижает меня нарочно. С опозданием я соображаю, что он не просто по-садистски действует мне на нервы, а следует четкому плану: ярость и обида перекрывают во мне сексуальную озабоченность. И в небольшое окно, освобожденное от видений разнообразных постельных утех — всегда только с Демоном в главной роли — вливается свет, резкий и синий. Свет больничных ламп. На них пялились мои невидящие глаза. То есть глаза как раз видели — мозг не видел, не обрабатывал получаемые картинки. Он был в капитальной отключке. Но не в полной.

»…бесполезно лечить. По крайней мере, на этом этапе сотрясающей его сознание лихорадки. Уже завтра он побежит обратно в объятья палача, деформация только усилится с повторным заражением…» «…а у меня есть выбор? Это эпидемия, Хэлл. И речь отнюдь не о Бальтазаре с его маленькой любовной проблемой. Оборотни падают один за другим».

— Эпидемия! Вирус! Бэл! — я не кричал, наоборот: таким умирающим на каждом слоге свой шепот еще не слышал. Я хотел бы раздавить Демона каждым веским словом, но, похоже, замолкаю безвозвратно и смотрю на него круглыми, полными ужаса глазами. С моей стороны это совсем не похоже на осмысленный план, это даже не импровизация. Зато ворох информации, в которой я бесполезно пробарахтался всю осень, понемногу упорядочивается и складывается в ровные стопки. Киллер стоит вплотную, мне дурно… и начинает казаться, в связи со всплывшими фактами, что дурно не от похоти. Он переносчик какой-то смертельно опасной заразы? Он… стоит за чем-то кошмарным и грандиозным? Большим, чем ELSSAD? Над чем трудился мастер, о чем с ним беседовал Энджи у телескопа, в обсерватории — раз. Жуткое наркотическое варево, приготовленное моему двойнику в форме противоядия — два. Энджи, чья кровь для всего — антидот, дополнением. Куча больных и раненых, целый лазарет под прикрытием — три. И… нам что, плевать? Мы не знаем?! Как теряем штат, одного за другим. Кому-то выгодно заметать следы, а из пока еще здоровых вроде меня лепить эгоистичных слепцов, занятых удовлетворением сиюминутных нужд и решением сиюминутных проблем. Кому-то позарез надо было сделать культ личности нашей новой религией, отбить охоту помочь ближнему. Внушить, что так легче. И ведь с этим не поспоришь — думая о себе, живется и правда легче. Тон инженера, нотки тоски, усталости и паники, смирение перед неизбежностью — я ко всему этому прикоснулся. Но брезгливо отдернул руку. В те часы, оклемавшись на зеркале телескопа после тридцатидневной комы, мне даже не пришлось убеждать себя, что это не моё дело. Оно само через пять минут было вытеснено из головы моим. Нет, Моим. Самым Важным. «Насущным». И не об этом ли толковал Ди пять минут назад, высокомерно приказывая не перенапрягать мозг? Очень трудно сосредоточиться и поверить… хм, неверно: очень трудно поставить себя перед фактом, что он кого-то губит. Убивает своих. Отец-основатель ELSSAD, родной брат президента, главный защитник всего и вся, любимец корпорации. Что сказали бы мне на это Парис с Аяксом? Тот же Бэл? Сайфер? Оба моих нелюбимых родителя? Ксавьер? Его истеричная мамаша-главбух? Да кто угодно, схваченный в коридорах Хайер-билдинг или Сити за рукав. Я одержим, поверил в бред, притянул желаемое за уши. Галлюцинирую. Навязчивая идея навредить «мафии», испортить верхам имидж стала моим психозом. «Сходи к врачу», — вот что они скажут. Более того, Ксавьер меня к нему уже отправлял. Хоть и по другому поводу… О-о, я знаю, кто бы меня поддержал — Паскаль. Единственный, кому не было плевать. Но поздно, слишком поздно. Нерукотворным изваянием я замер под изучающим выражением ледяных фиолетовых глаз. Ко мне прикоснулся настоящий, гремящий древними костями ужас, а не его бледная детская копия, в лицо будто дохнуло чистым тленом. Он… Это признание. Но в том ли, в чем хотел обвинить его я? Вспомнилась последняя деталь: игра в настольный теннис в комнате отдыха редакции — и фарфоровые осколки, на которые он разбился при появлении лучезарного близнеца. Невообразимые беды, в которых он виновен, преданы огласке не будут никогда. Понятия не имею, сколько их и о которой из них сейчас следует торговаться. Шанс посадить его на крючок? Есть, но… полноценного шантажа не получится: вещь, которой он дорожит, не вещь, пускать ее в ход нечестно. Потому что ею только ленивый угрожать не будет. Играю без козыря, вшивыми тройками. Демон, может, хоть поддашься? Пожалей неумелого рукожопа. Я всё еще обращен в камень. И наш диалог со стороны звучит мрачноватым монологом. «Ты на лестнице жить прописался? Отрицай, если можешь. Или дай мне пройти». — Бэл ничего не знает. Напугав его, ты сделаешь хуже. «Плевать на Бэла, по-честному. Ты меня здесь караулил ради Ману. Приди к нему басистом». — Группа распущена. «Я собираю ее заново, козел! Непонятно, что ли? Едва Мануэль ступает опять на землю Гавайев — ты отдаешься ему в музыкальную власть». — Я сделаю твою жизнь невыносимой. «А я выгляжу как сыр, в масле катающийся? Есть что-нибудь, что ты можешь у меня отнять?» — Могу добавить. Боли и страданий. «Я передам Ангелу. Вот он обрадуется». — Ты обещал не использовать нечестный козырь. «Какая досада, я пустомеля. Ты тоже обещал. Явиться в студию-трансформер с бас-гитарой наперевес месяц назад. А вместо этого поспособствовал моему отъезду в Сан-Диего, как говнюк последний. Демон, всё. Мануэль получит тебя в группу. Не нравится — вали во двор и демонстративно застрелись». — Не ходи сегодня в Черный отель. «Я хочу голого Рауля. Извини, правда хочу. Если тебе завидно — езжай со мной, разделимся в лифте. Тебе на два этажа выше, к Бэлу». — Я не сплю с подчиненными. «Ну и зря бревно из себя клеишь. Мог бы начать для разнообразия. Таких сотрудников, как у тебя, на всём свете не сыщешь». — Почему ты ненавидишь меня теперь, когда мы разобрались. «А я знаю? Желание набить тебе морду уже кажется мне абсолютно нормальным и естественным». — Я не виновен в эпидемии. Можешь говорить. — Спасибо, — я прокашлял замерзшие голосовые связки. — С эпидемией и без тебя разберусь, когда освою науку пряток от Хэлла — он поумнее тебя будет. И я всё-таки приврал, что хочу Рауля. Список моего «хочу» состоит из трех строчек: ты, тобой, тебя. Но ты это столько раз слышал, давно небось приелось, так что забудь. Едва тлевшая сигарета погасла. Я сбил ее носом, освобождая губы Демона для, хм… Я всерьез рассчитывал на поцелуй? Я пылкий бешеный дурак, и когда я хочу его — то хочу преимущественно для Ману. Впрочем, я всё равно запутался, да и упершийся ему в бедро член дал о себе знать. Поцелуй вопреки зудящему в висках «опомнись, это государственная измена!» получил. Легкий чмок, но и его хватило, чтобы закончить спуск по лестнице крепко держась за перила, в жопу пьяным. Господи, да я постоянно пьян дьяволом, которого Ты не создавал. Более-менее я «протрезвел» за рулем Астон Мартина, на полпути в логово ELSSAD. Обнаружил, что Nikon киллер мне тоже вернул. Это вызов? Или испытание. Соблазн, который я должен побороть самостоятельно, а не его наркотическими руками. Но пока, раз с Демоном всё — третий звонок по списку. — На проводе, — сообщил хрустальный голос. Полтора слова, и мне — уже! — обморочно сдавило пах. Ошизеть! Да как тут, бллин, подготовишься к атаке, если Ангел, даже совершенно того не желая, небрежным движением ресниц подчинит себе беснующееся пекло со всеми окрестными деревнями и пригородами? — Энджи, я… в общем, я собираю обратно Ice Devil. — Хорошо. В каком виде я нужен? — Дилана я обратно не позову, уступая Ману. Звучит не очень соблазнительно, но… сможешь побарабанить? Временно. — Разумеется. Готтарда выловил? — Еще пока нет. Он на Марсе? — Месяц как живет в студии. Сердобольный Хэлл не смог его вытурить. — Сердобольный? — Согласен, обычно мастер куда категоричнее в вопросе иждивенцев, вытаскивая их за уши из нор и вышвыривая с самыми отборными ругательствами. Но Гед запросил у ELSSAD шприц с тетродоксином и натурально пригрозил вколоть себе все двадцать миллилитров, если его заставят покинуть двести восемьдесят восьмой этаж или попробуют не пустить обратно после недолгих вылазок наружу за припасами. Суицидников-шантажистов нам только не хватало, так что пришлось уступить. Яд он преспокойно носит в кармане, а когда спит — зажимает шприц в кулаке. Мастера в конечном счете растопила не липовая угроза наложить на себя ручки и не зашкаливающий уровень упрямства, а слепая и ничем не подкрепленная вера де Вриза в то, что ты вернешься. — Я не могу сделать это без Ману. Готтарду придется полгода куковать лежа на микшерном пульте, если не больше. — Тогда зачем ты заставляешь всех собраться сейчас? — Психологически мы должны быть готовы к звонку Мануэля в любой момент. Понимаешь? Мы должны чувствовать себя сплоченной бандой, чтобы он, только явившись, воткнул кабель в усилок, надел гитару и сказал: «Раз-два, раз-два-три — поехали!». Будто не было никакого роспуска, будто мы работаем единой командой сто лет и будем еще столько же. Он должен поверить, и он поверит, что может положиться на меня. Я ради этого из кожи вон вылезу. Ману оставил вдоволь черновиков, я размножу копии музыки и текстов для нас, их необязательно учить наизусть — наизусть нам нужно выучить друг друга. И главным пока что будешь ты — ты задаешь ритм, монотонный и непрерывный. И от того, как ты с него ни разу не собьешься, зависит тупо всё. На тебе и за тебя мы будем держаться, пока адская или небесная канцелярии не подкинут нам постоянного барабанщика. С этим, пожалуйста, не спорь — людей в нашу группу я не собираюсь пускать. Еще… я не знаю, как заставить Демона не игнорировать меня и заняться изучением репертуара, но уверен — знаешь ты. А на Ксавьера не дави, материалы не давай, разговоры об этом не заводи, совсем ничего не делай. Он ужасно мнительный, сам накрутит себя, что его несправедливо обделили, коварно снуют туда-сюда и шепчутся за спиной, репетируя и готовя что-то безумное интересное, а значит — годное, устроит скандал и громко и самодовольно отберет причитающееся, думая, что всех вокруг пальца обвёл. — Ты мог бы побиться об заклад на то, что сейчас сказал. Сыграть на тотализаторе и стать миллионером, — Ангел помолчал, не торопясь объяснять, что, собственно, имел в виду. — Поверить не могу, Мэйв, но ты изучил моего мужа на порядок лучше меня. — Не лучше. На меня работало время. Теперь его время, вся его жизнь… твоё. — Давай о репертуаре. — Это самая депрессивная и деструктивная музыка двух планет. Она обрушивает стены, проделывает в небе озоновые дыры, посылает сигналы на солнце, заставляя то быстрее сгорать, но на ухо слушателю — сладко и умирающе шепчет. Плаксам предстоит выплакать себе глазные яблоки и вспороть вены сначала поперек, а затем вдоль, не плаксам светит месячный запой или старый добрый герыч до передозировки. Или сутки жестоких убийств с отягчающими в компании полной луны. А утречко после мертвецкой ночки в наушниках начинается не с кофе — отголосок музыки в спинномозговом канале заставит всех ссать не мочой, а кровью и разорванными нервными клетками. — Тебе не слышно, но я так высоко поднял бровь, что не могу теперь ее найти. Запомни это — то, что ты сказал. Или не запомни, а сохрани где-нибудь, скорее. Мы так и напишем в пресс-релизе дебютника, слово в слово. — Ты шутишь, Эндж, но спасибо. Завтра обещаю заглянуть к Готтарду. — Хочешь лично его из студии выкурить? — Нет, незачем. Выдам ответственное задание. — Какое? Я снова вешаю трубку не попрощавшись. И ловлю себя на том, что мне вовсе не нравится быть загадочным мерзавцем по образу и подобию 9К. Я не так тонок и изящен, как он, в проявлениях сволочизма, я не обучен хамить безукоризненно, включая и выключая, когда надо, медовые интонации и чарующую улыбку. Но я не могу уже остановиться. Игнорирую Хайер-билдинг, проезжаю мимо, второй поворот по Бишоп-стрит. Бросаю Астон Мартин с ключами в зажигании и широко распахнутой водительской дверью, будто желаю, чтобы дорогущий автомобиль угнали. Борюсь с тяжестью и сильным жаром в голове. Я болен? Внезапно, но закономерно. Это финальная и довольно отчаянная попытка моего тела отговорить меня от новой идиотской выходки, о которой я буду жалеть весь остаток жизни. Мне не место в оплоте ELSSAD, я же специально попросил Ангела меня уволить! С тем, чтобы больше не портить его бойцам жизнь. Никому из них. Так какого… какого я делаю на шестом этаже? Еще один выверт сознания, которому горя и лишений мало. Тру себе виски, потом глаза. Фойе и двери апартаментов в Черном отеле одинаковые, даже горшки с цветами клонированные. Можно сделать вид, что я перепутал кнопки в начищенном до зеркального блеска лифте. А можно и не заниматься самообманом. Я пришел к Сайферу. Болван. Двенадцатый час ночи. Топтаться на его коврике для вытирания ног с жизнерадостной надписью «Добро пожаловать отсюда» — в этом весь я. Позвонить? Постучаться? Нет, зачем же. Если можно просто поизнывать на пороге, растекшись жалкой кляксой, а потом, кое-как уплотнившись обратно в оборотня, еще вытереть собой краску со стен. Зачем я здесь?! Шаркаю сандалиями и мусолю футляр с Nikon’ом. Я хочу его увидеть. А застрял в тухлом коридорном пространстве ни шагу вперед, ни шагу назад — потому что некого видеть. Сайфера нет. Я убил его. Я… Я не знаю, как и куда делись все мои вещи, то есть не помню, еще один провал в памяти. И сумка, и кошелек, и фотоаппарат — наверное, брошены на его так быстро полюбившемся коврике, а сам я дал дёру. Сплоховал и струсил. Опять и снова, как псих, забывший навестить соответствующего врача. Я выбежал на своих двоих, минуя ненавистный лифт — пустой, но не безопасный, набитый воспоминаниями о том неэротичном и нерезультативном столкновении с его телом, когда мы оба были похмельными, а я — еще и похожим на форменный отброс, слишком разболтанным и помятым после непомерно горячей пятницы во «Freezing Point», после всего, чем я напился и кончил, а он… Боже… Я должен был двигаться, чтобы не думать об этом, и я не имел права остановиться. На бегу вытирал слезы. Наверное? Откуда мне упомнить. Я не мразь, я не хочу ею быть! Всё надломилось, треснув и оторвавшись, ухнув куда-то в глубочайшую пропасть. Это победа, это поражение, это… это я. И мой вынужденный марафон. Не сорок два километра, как до Афин, а примерно пятнадцать. Но мне хватит. Наперегонки с дующим в зареванные глаза ветром и летящими по встречке и больно жалящими насекомыми, выжимая себя до отказа, не чуя под собой ни ног, ни асфальта, и не волнуясь, что сердце выпрыгнет через незаделанную брешь в груди или легкие не выдержат и воспламенятся. Я бежал по кривой. По левую руку сонно ворчал океан, по правую — он же шипел о каменистые пирсы, врезался в пляжи, а иногда почти вторгался в бассейны чьих-то дорогих усадеб, смешивая их голубую пресную воду со своей горько-соленой ультрамариновой. Я добрался до «своего» клочка суши с внушительным дворцом по центру за полчаса. На каждый километр ушло по две минуты. Тянет на мировой рекорд? Но надеюсь, меня не обвинят в применении допинга. Я мог не попасть в ворота, не хотел и боялся остановки перед домофоном, но ворота были гостеприимно открыты, я влетел в них, не сбавляя скорости. Вместе с тем я малодушно мечтал никуда не добежать, оборвать жизнь вот так, кубарем полетев в кусты, и там мирно скончаться от инфаркта. Лишь бы ни о чем не просить, лишь бы не признавать свою ошибку, не складываться пополам, не стонать и не блевать от отвращения к себе. Но я всё это уже делаю (за исключением желчных позывов в желудке), ненавижу свой выбор под гнетом тяжкой вины. — Мессир, мессир… — я не то звал, не то молился, исступленно, теряя и путая едва слышные слоги, сцепляя зубы, как после кататонического припадка, волнуясь, что если разожму челюсти — сорвусь в нечаянный крик. Еще я опасался напороться на чернокожую домоправительницу, слишком толстую и набожную, чтобы посочувствовать белому, долговязому и богохульному мне. Потому пробирался из комнаты в комнату на цыпочках, мечтая оставаться как можно дольше незамеченным. Пожалуйста, не горничные. Пожалуйста, и не повар. И не дворецкий. Они все милейшие и, несомненно, самые преданные в мире люди, но меня спасет только их демонический хозяин, я хочу упасть к его ногам и, если очень повезет, там под подошвами и сдохнуть. Я налетел на него непревзойденно глупо, музыкально ойкнув и отчетливо испугавшись слабости в коленках — показалось, что они сломались. Властитель блуда появился из… из стены, но почему-то сразу очутившись в центре бильярдной, на перекрестии четырех столов, чем и застал врасплох. Я предположил, что буду грубо отброшен для восстановления пузыря лично-интимного пространства радиусом в один метр, но демон-отец определенно любил незапланированные физические контакты со смертными (и передал эту тягу надменным сыновьям, как минимум одному): возник непоколебимой статуей, неразделимый с громадой дома в том месте, где тщательно врос в пол. А я как врезался в него всем запыхавшимся и вспотевшим после получасовой пробежки телом, так и висел, со страхом, почтением и еще хрен знает каким чувством глядя в его мертвенное костлявое лицо, в разные глаза. Оторваться не мог, пикнуть не мог, дышать — логично, мог, и воздух медленно тушил пожар в лёгких. Долго? Невыносимо долго. Передо мной промелькнул весь уже помянутый остаток жизни, прежде чем мессира удовлетворила сосредоточенная игра в гляделки с моим почти-пожалуй-трупом (я мозг сломаю, гадая, чего он там во мне так долго искал или что со мной параллельно вытворял, тихо, скрытно, радостно и невозмутимо). Он отцепил меня от своего элегантного костюма, одновременно и величественный, и потешающийся над собственным статусом владетельного князя, позволил мне встряхнуться, еще раз заплакать, объять свою глупость и принять серьезность ситуации. Она кошмарна, непростительна, но поправима, однажды, я знаю, знаю, но… Он дал прочитать ответ по губам. А затем, чтобы не оставалось сомнений, вымолвил: — Рано.