Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Не пришлось никого просить. Я знал, что мастеру инженеру нельзя заикаться ни о каких паранормальных явлениях или трэш-вечеринках, поэтому в одиночку послонялся по лабораторному этажу с умным видом, подсмотрел, где Айши хранит оборудование, рассчитал момент, когда он уйдет отобедать в столовую для высшего исследовательского эшелона, и стащил себе сокровище. Коробок с новейшей системой видеошпионажа из технической пристройки в его кабинете. Коробков таких там валялось штук сто, поэтому он должен был нескоро хватиться. — Сам прикрепить сможешь? — играя в конспирацию, Ману забавно шипел в телефон. — Стену сверлить не придется? Топорная конструкция наверняка привлечет внимание твоего дубля, если он не круглый дурак. И если ему чем-то не понравится твоё поведение… — Слишком много «если», малыш. Камера такая маленькая, что ее можно будет принять за муху, сидящую на стене. И крепится она, как муха, на клейкую основу. Гораздо больше геморроя причинит док-станция, но ее я спрячу в корпус своего системника, где сразу и подсоединю к компьютеру. Монитор выключу, все службы останутся работать в штатном режиме, записывать и сохранять видеофайлы эпизодами по двадцать-тридцать минут. Ты получишь к ним доступ из любой точки мира. — А вдруг в доме вырубится свет? — Это в особняке-то дьявола? Я скорее поверю в метеорит или восстание зомби из могил. Хотя даже при падении космического булыжника, при условии, что он сумеет пробить крышу — очень сомневаюсь в прекращении подачи электроэнергии. Ну что тебя опять беспокоит? — Ничего. Ничего, Мэйв. Я просто не хочу уезжать. Я боюсь оставаться отрезанным от тебя и семьи так надолго. — Для того чтобы собрать группу и оборудовать чужой гараж, требовалось мужество. Для того, чтобы попросить меня стать твоим рупором — мужество вдвойне. Ты не трус. Ну признайся, в чем настоящая причина? — Ты не любишь, когда я говорю «если»… — он зашмыгал носом, почти наверняка готовясь меня разжалобить, — однако если выяснится, что у меня совершенно нет таланта… на самом-то деле. И если турне по Европе ничего не даст. Если Фабрицио и разговаривать со мной не станет… — Ты решил свалить в кучу все свои глупые пластилиновые страхи? Прекрасно. Скатай их в разноцветный шарик и катапультируй вилкой в сторону городской свалки. — А ты бы не боялся? — Я не знаю. Но я бы верил в людей. В добрую волю, в провидение. Настроил бы себя на успех. Запрограммировал бы себя на этот успех, хорошо понимая, что пути назад нет. Ману, провал всегда с нами. Провал — это никуда не уехать и напрасно гнить в четырех стенах. Провал — это ничего не делать, проводя жизнь в страхе позора и неудач. Успех сопряжен с трудностями и риском, он не может упасть с неба просто так. Даже метеорит не свалится нам на головы просто так. Твой… твой Демон учил меня этому. И Ангел тоже. Но вслух я не добавил, памятуя о кривом отношении Ману к сияющему чаду Асмодея. Малыш шумно потянул носом воздух. Я расценил это как немое согласие. И его голос неуверенно зашипел в прежней забавной тональности: — Хэлл всё еще не связался с тобой по поводу возможной операции? — Вот закончу тебя нянчить, выброшу преступный коробок — после того как распотрошу его полностью — и вернусь в лабораторию. Инженеру некуда деваться: я псих, очнувшийся от комы, простреленный из высоковольтного оружия, нахально ведший прямой репортаж из логова пациентов-повстанцев, вздремнувший с комфортом на полу морга и бродивший нагишом среди бойцов отряда смерти, оставшись при этом неузнанным. От скромности я не умру, но ты можешь гордиться моим послужным списком. — С тобой хоть на войну, — отозвался Ману куда более твердо. — Мы успеем увидеться еще раз до отлета? Я в студии, копирую последние сэмплы, потом пойду паковать чемодан. И звонить матушке с дедушкой. — Не успеем. То есть вряд ли. Я нужен в «Вампирелле», я обещал сегодня… — я умолк. Вольно или невольно, но я врал, и врал с одной целью — не позволить себе увидеть Ману очень близко от себя, не вспомнить вещи, которые мы проделывали вместе в плохо освещенном коридоре, и не повторить их, прикрываясь фиговым листком, вроде предлога «на прощание». Способен ли я превозмочь похоть? Черта с два. Если его волнующие, испачканные помадой губы опять предложат глубокий поцелуй, а тело, белеющее в расстегнутых штанах — глубокий м-м… Толчок озверевшей крови в паху молнией осветил у меня в мозге и коридор, и то, чего я знать никак не мог — словно часть вклеенных кем-то фальшивых воспоминаний (о минете в спальне на трех подушках) выдернули, чуть замешкавшись, и теперь я видел настоящие сцены прошедшей ночи. Но видел со стороны, не как непосредственный участник, а как тайный соглядатай. Застывшая гримаса упоения на лице, синкопы вздохов, рвущих его худенькую грудь, вся расслабленно запрокинутая на стену голова и ароматные волосы, хаотично свесившиеся почти до пола. А затем три стона… два громких и один совсем тихий, стыдливый и обессиленный, когда малыш излился в мой/чужой рот в первый раз. И начал падать на слабеющих ногах — прямиком мне/чужому в лапы. Что это было? Я трогал Мануэля через своего двойника? Мой доппельгэнгер дерзко сделал ему минет, а я лишь смотрел? Или сосал — я, смотрел — он, но при этом еще передавал мне сигналы возбуждения по пяти каналам своих чувств? Сладострастный и чокнутый вуайерист, даже сейчас я чувствую его похоть как свою, пытаюсь зажать между ног предательски налившийся огнем член, перестать вспоминать, перестать представлять, думать, смаковать что-то на пересохшем языке… — Мэйв, алло?! — Да, — я спонтанно наградил себя пощечиной и оторвал телефон от вспотевшего уха. — Ты пропадал? Или связь говно, или что… Я хотел сказать, что самолет отправляется в 19:34, меня обязали быть в аэропорту в семь, но до семи я проваляюсь дома. И если ты вернешься из редакции хотя бы за час до… …то мы успеем заняться по горячим следам новым извратом. Я помню. Я вспомнил. Во второй раз я с жадностью поглаживал твои ягодицы, пока заглатывал твой пенис, и он окончательно твердел у меня в горле. ТЫ твердел и двигался у меня в горле, я мял тебя за стеснительно подрагивающие бедра, видел их в своей безраздельной собственности, ты дышал как астматик, и будь я в себе, я бы испугался, что причиняю тебе боль. Но я был не в себе, опоенный двойником, хоть никого другого и не представлял на твоем месте. Мне нужен был именно ты, твой оргазм, твой пенис и твоя сперма, оказавшаяся на вкус не горькой, а почти молочной. — Да. — Что «да»? Я капитулировал, я проиграл, ты победил, встретимся, вопьемся друг в друга, я сожму тебя, больно сожму между своих ног… Я рехнулся от одиночества, рехнулся от всего, что сделало меня пленником моего «хочу» и пленником непревзойденных в изобретательности чудовищ, знавших, на какие кнопки жать. Рехнулся… от всего, что развязало меня, указало путь в царство порока и вседозволенности, в царство стертых границ, в королевство теней, где нет закона и правил, а значит — нет преступлений и наказаний за них. Ничего плохого, но и ничего хорошего, всё перевернулось, смешалось и слилось, небо упало в воду, уничтожив полосу горизонта, утопив последний шанс что-то различить. Я парю в мягком ватно-марлевом вакууме, остались лишь жажда, запоздалое чувство вины и жажда, жажда, жажда… Ты утолишь ее? Ты сможешь? — Я приду, Ману. И целый ворох моих мыслей и чаяний, как всегда, остался за бортом разговора. Столь страстный, дикий и неуправляемый хаос бушует во мне, в бренном теле простого мужчины-оборотня. А что было бы, загляни я поглубже в ехидные глаза той женщины-секретаря, Урсулы? Нашел бы я там ад? Новые Содом и Гоморру, томление и ужас перед полным раскрепощением? Темные своды средневековых залов, древние рыцарские доспехи на наследнике рода, чопорную даму на балконе и стальной пояс верности под ее пышным кринолином? Я давно положил трубку, приладил крошечную камеру под потолок, настроил систему видеослежения и запустил процесс дискретной записи. А мыслями возвращаюсь снова и снова к тем, кто меня окружал, к заметным и не очень персонам, мучимый одним и тем же вопросом. Что скрывается за непроницаемым частоколом их лиц? Над чем копошатся живые твари, чувствуя себя в безопасности внутри надежной черепной коробки, под защитой надежнее всех высоковольтных заборов и оборонных систем? Как же хочется перешагнуть через этот барьер, подсмотреть деликатно и осторожно, оставшись неузнанным и незамеченным, подсмотреть и понять, убедиться, что в них тоже властвует первобытный хаос. Или же признать, что силы порядка превратили их штормящие моря в жалкие лужи, окруженные высокими насыпями, прочными дамбами и скучными табличками «купаться запрещено». Почему мне это так интересно? Не страх ли это очутиться в одиночестве со своей необузданностью? Страх быть единственным еретиком в мире набожных ханжей. Страх быть пойманным с поличным и распятым. Страх… Демон велел избавляться от страха. Видение его пистолета, холодного темно-серого дула, приставленного к моим яйцам, подействовало на удивление отрезвляюще. В лаборатории я ловко избежал встречи с насупленным Айши, завернув в коридорную нишу и захоронившись за одной из бесчисленных распахнутых дверей, а мастера затем удачно поймал за рукав испачканного комбинезона, не синего, как обычно, а коричневого в крапинку от множества брызг. Пахло от Хэлла соответствующе — не розами. — В санузле трубу прорвало? — поинтересовался я, постаравшись сильно не принюхиваться. — Адский трубопровод нельзя повредить, и дураку ясно, — проворчал инженер. — Это дети. Угораздило же меня связаться с программой прививок для новорожденных. — Тебя обгадили полчища младенцев?! — переспросил я и умолк, уже давясь от смеха. — Очень смешно, многоуважаемый герр Айзенвальд. Dein kleines Problem hab ich erledigt, aber es wird dir kostspielig, teuer wie edle neue Scheide der Jungfrau¹. Подожди меня в лаборатории 9-ab, я мигом, только переодеться и дать по шее отделу вакцинации. Хэлл маршем направился куда-то влево, а мой путь вел направо, и на этот раз лобового столкновения с Айши избежать не удалось. — Визит санкционирован! — воскликнул я, опережая допрос, когда его глаза начали по-бычьи наливаться кровью. — Ну что ты как не родной, ей-богу. В любое время мастер рад меня видеть, я его самый желанный гость. — Ты отвлекаешь начальника от работы, — мрачно процедил Айши и наставил на меня указательный палец, ненавязчиво изобразив высочайшую мораль. — У меня времени нет возиться с приблудами, но сегодня я за тобой специально проследил. Как ты по коридорам шлялся, засовывая нос во все щели, а потом воровато юркнул в мой кабинет. Что ты вынюхивал? Какого химикалия тебе здесь надо?! — Очки тебя полнят, щечки особенно, — беззаботно выпалил я и припустился бегом по маршруту, названному Хэллом. Я был стопроцентно уверен в своей безнаказанности, а спина какого-то худющего брюнета, обтянутая белым халатом и загораживавшая вход в искомую лабораторию 9-ab, серьезным препятствием не казалась. Я планировал налететь на молодчика, аккуратно (ну или как получится) оттолкнуть в сторонку и продолжить инерционное движение внутри помещения. Не вышло. Ну вот вечно… В критический момент столкновения спина повернулась, брюнетные, хаотично подстриженные волосы на затылке примялись, прижимаясь к дверному косяку, монетный профиль вызвал смутное чувство тревоги и узнавания, пирсинг под нижней губой пошел ходуном от насмешливой улыбки, а небесно-голубые глаза взглянули на меня в упор дерзко и даже с вызовом. И заставили затормозить едва ли не до дымка под горелыми пятками. Затормозить и все равно врезаться в его грудь между широко расставленными руками. Это был я! И летел я в лапы к самому себе — наделавшему столько шума долбанному доппельгэнгеру! А-а-а!!!

* * *

Мир не обрушился. Стены устояли, солнце с небосвода не свалилось. Прошло от силы четверть часа. Я сидел за опытной поверхностью размером со штат Мичиган, заставленной кварцевыми пузырьками и горелками, барабанил по ней пальцами, нюхал травяной аптечный чай в зеленой кружке и мужественно старался сохранить ясность рассудка и трезвость мыслей. Мой двойник подпирал стенку, жуя детскую жевательную резинку с запахом банана и малины, а Хэлл разливал по узеньким мензуркам какой-то экспериментальный раствор и бубнил что-то себе под нос на профессиональном инженерском диалекте. Немая сцена в объятьях второго меня мирно окончилась грохотом падающего тела: Айши не выдержал наличия целых двух одинаковых нарушителей спокойствия, разбил очки вдребезги и избавил нас от своей персоны в глубинах обморока. Доппельгэнгер зловредно поржал над его полутрупом и спросил меня грудным совратительным голосом: — Как спалось? Ты мне в разных позах снился. Сытый, пьяный… спокойный и милый. И вот чем прикажете на такое реагировать? Максимально вытаращенными глазами? Я тихонько завыл (про себя, конечно, не вслух), струхнул, снял с плеч его руки и отступил вовнутрь лаборатории. Я всерьез не нашел бы ответ ему — и за сто лет, и за тысячу. Я даже не касаюсь объявшего меня тогда пронзительного внутреннего вопля «КТО ТЫБЛЯТАКОЙ И НАХЕРА Я ТЕБЕ СДАЛСЯ?!», я только осторожно и мучительно сглотнул и отскочил подальше. Шок я, разумеется, испытал — и тремор, и шевеление волос на спине. Но не до клинической стадии отупения и отказа всех органов. Частично к встрече я был все-таки подготовлен, спасибо Мануэлю. Да и впечатление — спустя несколько судорожных вздохов и взглядов — двойник производил приятное. То есть, говоря откровенно, он был чудо как хорош собой. И по большей части в моей голове не укладывалась паникерская мысль, что так — хорош я сам. Я. Это я… черт возьми, ну я же! Он в точности скопировал и изобразил меня, вплоть до набора одежды, только лабораторный халат еще сверху напялил — полагаю, чтоб мастер не путался, кто есть кто. Любопытно, трусы тоже скопировал? В тонкую… — В тонкую красную полоску. Черные. Да, — двойник осклабился, показав на широком языке розовый комочек жвачки. — И едва различимый шов, оставшийся от трещины в правом humerus². И маленький шрам на левой ягодице после падения с велосипеда лет пять назад. Ничего не забыл. — Зачем? — Ну нравишься ты мне. И поручение я заодно выполнил. — К-какое поручение?! — Показать, что ты достоин слепого обожания, эскадрона грудастых тёлок и съемок в высокобюджетном эротическом триллере. Я должен был переварить услышанное и запил всё полуостывшим чаем. Двойник пьяной походкой приблизился к мастеру и непочтительно водрузил ему на голову свои руки, намереваясь то ли растрепать Хэллу растаманские дреды, то ли завязать их в узелок. — Скоро будет готово, — отозвался Солнечный мальчик на это безобразие, и в тоне его, обычно резком и командном, прозвучало едва ли не извинение. — Потерпи еще чуть-чуть. — Ты можешь сделать раствор крепче, а на осадок мне плевать. — Я знаю, но я не готов разрушать твои вены, как цирюльник какой-то дикий, коновал необразованный, — ужасный сокрушенный вздох. Тут даже если не хочешь — оторвешься от мыслей о своей драгоценной поруганной персоне и взглянешь на мастера другими, округлившимися глазами. Интрига о личности моего дубля пока не могла соперничать с завесой таинственности, окружавшей Девять Кельвинов, но в одно мгновение стала невыносимой, самой манящей на свете. О ком Хэлл мог заботиться так рьяно, если в него была записана программа любви к близнецам-киллерам и точка. Не точка? Жирная запятая? Ждущий какой-то химической дряни субъект тем временем облизнулся и кивнул на меня: — Но если бы ты поторопился, Сент-Мэвори не нашел бы меня в очереди за лекарством. Это ничего, что меня застукали? — Тут половина рабочего состава колется и ширяется, тебе нечего стесняться. — А инструкция? — Это твои игры, не мои. Предупреждения я рассылал строгие, но призывать к конспирации и угрожать в случае неповиновения я могу только им. Не тебе. Просто не соблазняй его в стенах лаборатории, вернись домой. Вас не должны увидеть вместе, мне много и одного заики. — С Айши все будет в порядке, — небрежно заметил наркоман, поправил халат, собравшийся на спине гармошкой, и наконец получил из рук мастера заветный шприц, уже наполненный зеленоватой жидкостью. — А почему сам не воткнешь? — Не могу и не хочу видеть твою руку, — Хэлл отошел от полки, где брал загадочное вещество, и вернулся за переливание в мензурки. — Твой локоть. Двойник пожал плечами и закатал правый рукав. Издалека я рассмотрел в локтевой впадине лишь несколько темных точек. Шприц поставил еще одну и, едва опустев, метко полетел в пластиковый бак для мусора, стоявший в другом конце лаборатории. Из всей красочной сцены я вдруг открыл для себя, что доппельгэнгер — левша. Но я-то правша. Он без малейшего смущения опустился на пол, лег на спину, раскинул руки и выдохнул: — Кайф… И я будто воочию увидел, как он лежал точь-в-точь в этой позе у меня в спальне, окруженный штабелями бутылок. Хэлл нарушил его идиллию угрюмым вопросом: — Болеть перестало? — Почти. Утихает, — двойник удовлетворенно зажмурился. — Ты мой спаситель навечно. — Это-то меня и пугает. Дозировку больше не увеличу. — Почему? — Некуда. Ты достиг потолка. — Я достиг дна, мастер. Совсем ничего нельзя сделать? — Я попробую закончить гамма-модификацию раньше срока. Но не обещаю. Прилетай через неделю. — Э-э… какая неделя, Хэлл? Доза понадобится завтра утром. Уже ночью. Вечером. Вколи двойную дозу «беты»? — Твое сердце не выдержит. — Чепуха. Всего-то остановится. Я не умру. — Но вариации испытываемой тобой боли непредсказуемы! И неописуемы. И если сейчас превысить дозу, «гамма» может стать бесполезной водичкой из капельницы. Ты должен выдержать. — Я убью кого-нибудь в ломке. Отдамся первому встречному. Напьюсь бензина… — Прости, — Хэлл стиснул зубы. — На этот яд просто не существует антитела. Я бессилен. — И все же ты — Мастер. Однажды ты сваришь мне небольшую кастрюльку противоядия. Я горд. Быть… твоим… Очевидно, «быть твоим пациентом», но двойник отключился, не договорив. Или уснул. Инженер в немом горе обласкал взглядом его/мое лицо, прошептал что-то возмутительное, эмоциональное и антинаучное (похожее на «если бы только Господь существовал, ох, если бы… я бы набил Ему за тебя морду»), после чего соизволил обратить внимание на меня. — Чай допил? — Да, мастер, — я опасливо протянул ему пустую чашку. — Кого тут видел? — Айши видел. Но он ретировался на послеобеденный перекус. — А на полу кто сейчас дрыхнет? — Нет здесь никого, кроме нас двоих, мастер. Я был уверен. Нет, я точно знал: несмотря на вопиющую недосказанность разыгравшихся сцен, издевательское небрежение самим наличием моей персоны в радиусе двойника и нетипичное поведение Хэлла, обижавшее меня втройне и настойчиво игнорировавшее мою потребность быть полноправным сообщником — встреча преждевременна. Мне втупую не позволят проникнуть в тайну сию секунду, мои вопросы лишь усилят небрежение и игнор. И я строил свои догадки скромно и тихо, засунув возмущение поглубже в задницу. — Молодец, — Хэлл прекратил пугать по-человечески несчастным выражением лица и стал привычным — жестким, быстрым и деловым. — Предварительная схема перестройки тела для Ману готова. Нужно поменять гормональный фон, скорость жирового метаболизма и гроздь мелких параметров. Подробнее ты всё равно не въедешь в мои вычисления. Формулу минимального необходимого воздействия я уже рассчитал, побочных эффектов — как обычно, на стадии теории — нет. Поэтому что делаем? Верно, тестирование. Понадобятся его клетки, паренхима или, возможно, целый гистологический срез. Достанем сегодня? Заманишь его на мой этаж? — Не достанем. У него пару часов до отъезда. Может, ты выдашь мне инструменты, я извлеку всё необходимое дома? — Что, сам?! — Ну… честно, я не криворукий. И медлить нельзя. Мануэль бредит операцией, как… Хэлл, короче, — я решительно выбросил из головы доппельгенгэра и сосредоточился. Что я учудить решил? Я ни разу не врач, не медбрат и даже искусственное дыхание никому в жизни не делал. Но тяжеленный фотоаппарат с тьмой болтающихся на поясе объективов и прыжки над ущельями, иногда едва различимыми в клубах водяного пара, научили меня ловкости, устойчивости и осторожности. Вид крови и кишок меня не волновал, а брезгливость я преодолел сразу, как доделал репортаж о сортах говна для сельхозугодий, года эдак полтора назад. — Да — доверь мне это. — Ладно. Но процедура крайне болезненна, биопсия рядом не курила и не блевала. — Значит, обеспечь наркоз? Тащи анестетики, что у тебя там еще в закромах припасено… — А как ты его уговоришь? Он отходить потом сутки будет, мне нужны пробы фактически всех тканей, кроме нервной, ты просверлишь его заживо в нескольких местах! А ему в самолете трястись еще по ямам турбулентности! Мэйв! Я нахмурился, внезапно чувствуя себя подлецом. Последней мразью. Я даже не упомянул о новом признании кузена, о его нездоровой тяге к сладкому. Это может усложнить или кардинально изменить формульные расчеты, привести к ошибке, возможно, фатальной… но сейчас инженеру нужны только клетки? Значит, он получит клетки. — Кто сказал, что будут уговоры? — Мэйв… — А что такого? Да, я его обману. Бдительность усыплю, наркоз устрою из засады. Тебя это колышет? Ты врач, исследователь, первооткрыватель, гений, садист — но никак не сочувствующая мать Тереза. Так что заткнись и неси свои долбаные препараты, контейнеры и орудия пыток.