Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

— В нее нужно смотреть? Честно говоря, я ляпнул первое, что пришло в голову, лишь бы не отделываться неловким восхищенным молчанием. Я думал, что розарий — это такая большая цветочная клумба, куда насажено много разных сортов роз, ну, может, по оттенкам лепестков разделенных, а может, по спирали радужной, от края к центру. А оказалось — это огромный сад, освещенный россыпью зеленоватых фонарей, размеры которого, если смотреть на особняк и прилежащую территорию снаружи, вот совсем не угадываются. В саду есть ручей, через ручей перекинуто три мостика, а еще есть лабиринт, и его стены, примерно в полтора метра высотой, сплошь сделаны из кружева цветов, и все они — розы. Здесь есть блестящие гранитные скамьи, а между скамьями — медные и бронзовые скульптуры древних богов в человеческий рост, а еще — белые мраморные колонны, коринфские, самые нарядные, которые ничего не поддерживают, зато их капители обвивает плющ, а сверху — произрастают яркие голубые и фиолетовые цветочки, похожие на чьи-то выразительные глаза. Я открываю рот, видя по бокам лабиринта необычные деревья, похожие на свечи, у них нет листьев, но они зеленые, слышу голос темптера: «Кипарисы. А там впереди — лавры и мирты. Потом насмотришься», — и спешу за ним, стараясь не свернуть себе шею. Я не увидел ни одной пчелы или жука, но вокруг столько манящих своими ароматами растений в разгар или в начале цветения… Может, их опыляют по ночам? Мы пришли. Русло ручья раздваивается, и центр розария отрезан им от остальной части сада, удлиненный островок, покрытый пышной травой, как шапкой. Здесь только один розовый куст, но, похоже, что очень старый, местами высохший. На стеблях длинные-предлинные черные шипы, и сами стебли почернели до корневища. Несколько красных листьев есть на самой верхушке, и там же — единственный бутон. Он красный с черными прожилками. Боюсь, я снова не к месту разинул рот: мессир будто отвел часть колючих стеблей в сторону, они расступились. И в сердцевине розового куста пусто, ничего не растет. То есть не совсем пусто. Там… там купель. Белая круглая чаша на тонкой колонне, и налита в нее почти до краев темная алая вода. Или багряный сок каких-то растений. Или это просто краска. Но я впериваю глаза в затылок демонического князя и одергиваю себя. Ничего не может быть «просто». — Хоть она и называется Глубокой Чашей, но это кубок. Нужно не смотреть, а пить. Перед этим — ясно сформулируй, что тебе хочется увидеть. А когда отстроишь полностью желаемый образ и место — не пугайся. Ты попадешь туда не наблюдателем, а еще одним участником событий. Ты не поймешь, что ты обычный соглядатай, шпионящий через пуленепробиваемое стекло, ты забудешь будущее, из которого пришел. Но не бойся. Твое столь убедительное материальное видение закончится, когда яд, налитый в Чашу, закончит воздействовать на твой мозг. Из побочных эффектов — может заболеть голова как с перепоя. Даже если отопьешь чуть-чуть, сделаешь один маленький глоток. — Яд? Но это не… — Да. Все правильно ты подумал. Это разбавленная кровь нашего предка. Процеженная и обезвреженная, насколько возможно, сквозь огонь, сквозь лед и другие фильтры. — Предок? Он не умер? — Ты в кругу бессмертных, моя змейка. Никто не умер. — Но кровь? Почему он делится ею?! — Потому что может. Я покину тебя, чтоб не мешать. Сосредоточься. — Подождите! Вы не сказали мне, не объяснили… Почему рано? — Потому что ты, должно быть, запамятовал. Что освободишь Сая от омертвения сам. Я не способен отменить твоё колдовство. Ведь это твоё колдовство. Я был лишь зачарованным инструментом твоей воли. — Вы не объясняете, а уходите от ответа. Пожалуйста, мессир. — Ты бежал ко мне за десертом, а получил по лбу ложкой. Ты бежал и думал о своём малодушии. Правильно думал. Ты сделал выбор — так неси его теперь до конца. Осознавай сполна последствия, черный змей. Осознавай ответственность, а не перекладывай ее для своего удобства на меня. Нельзя просто взять и вытянуть из человека или оборотня жизнь, а через месяц — пожалеть об этом. Это не лампочку в плафоне сменить. Веселый Гот не механизм, на нем нет кнопки включения/ выключения. Ты не можешь вернуть его, потому что ты не готов к его возвращению, ко всему буйству его красочной и сочной натуры, не готов упасть под натиском его страсти, как не готов и выстоять, когда она обрушится всей многотонной силой — она ведь никуда не делась. Ты ни к чему пока не готов. А когда будешь — логично, ко мне не побежишь за помощью. Найдешь в себе колдовские силы, собственное мастерство воскрешения. Будешь точно знать, что нужно сделать. И не будешь испытывать ни сомнений, ни угрызений совести. Не рыдай. Я предложил тебе альтернативу плачу и депрессии, способ, как скоротать эту слишком длинную, покрытую язвами ночь. Воспользуйся же им. Склонись над Чашей. Сосредоточься. Склонился. И выпрямился. Походил кругами по «острову» и поматерился. Благо, демон развеялся в воздухе и не слышал. Ну или слышал, но не ржал нескромно над моими попытками взять себя в руки. Морду вытер, с рыданиями завязал полусердито-полустыдливо. Короче, сосредотачивался я битый час. Скакал через события и свои запутанно-затраханные мысли, устроив в башке, как на стадионе, дополнительный бег с препятствиями. Столько всего хотелось бы увидеть, узнать, а некоторые вещи — пощупать и надкусить. Но я не могу разбазарить благосклонность темптера и его дар прорицания на мало что значащий бред. Очень может быть, что я получил доступ к Чаше в первый и последний раз. Так кого я хочу увидеть, кого?! Знаю, что не вещь, не ерунду какую-то. А персону. Оборотня. Или божество. Я взялся за борта Чаши двумя руками. Они холодные такие, черт. А вдруг прикасаться нельзя? Нет, темптер бы предупредил… ну или в меня молния бы ударила за кощунство. Хотя что за бредятина опять? Я же буду пить, а значит — прикасаться губами. А потом, наверное, вырублюсь? Боязно это как-то. Опять терять контроль над телом. И потом очухиваться, например, не через месяц, а через годик. Или триста лет. Тогда и нахрен лучше всё послать, не пить? Нет уж, пить. Я не трус. Прекратил насиловать память. Выбрал наугад три вопроса, а потом из них — оставил один, самый загадочный. Вернусь в день, когда меня и Малькольма Ардженто арестовали. А потом, не успели мы покинуть редакцию — был телефонный звонок. И была чертовщина… с голосом 9К и с ним самим. Я хочу увидеть. И увижу. Каким таким образом Сайфер оказался сразу в двух местах: и по телефону со мной говорил, и на площадке вместе с Ардженто ждал. Я представил этаж «Вампиреллы» максимально объемно, четко и красиво, во всех деталях. Воспроизвел в голове время на циферблате часов над столами журналистов экстренных новостей. Было отличное тёплое августовское утро. Десять часов и две минуты. И тридцать семь секунд. На тридцать восьмой я приложил телефонную трубку к уху. Больше никаких сомнений. Нагнулся пониже, ниже, чем рассчитывал: нос почти черкнул по поверхности жидкости, неподвижно стоящей в Чаше, но всё же я не настолько неуклюжий. Моё отражение показалось мне грустным и предостерегающим. Но плевать, я же сказал — никаких сомнений. Вытянул губы, как в поцелуе, зачерпнул ими багряный яд.

* * *

Я еду в длинном лимузине, набитом какими-то людьми. Девушками. Пьяными и веселящимися. Под ногами бутылки, видимо-невидимо, целые и разбитые, хруст стеклянного крошева и смех. Только это и слышно. Напротив сидит кто-то под широкополой соломенной шляпой. Он огромный — заметно даже в сидячем положении, огромный настолько, что не сидит, а скорее полулежит, хорошенько сполз с дивана… чтоб не упираться головой (и шляпой) в потолок автомобиля. Он бренчит на гитаре, ловко и красиво, но его почти не слышно в шуме разгулявшейся вечеринки. Одна и та же девушка в ярко-голубом бикини с принтом морских ракушек присаживается ему на мощные коленки, но гигант в шляпе постоянно ее скидывает. Четыре раза или пять, но она упорно возвращается. На шестой раз в руки загадочного любителя скрывать лицо под шляпой падает красивенный молодой человек, худющий, с белым-белым от плотного концертного макияжа лицом и светло-золотистыми волосами, скрученными в дреды. Громила передает ему гитару, а сам нежно обнимает паренька большими лапищами за тонкую талию. На меня обращаются пронзительные горько-полынные глаза. Я наслаждаюсь этим взглядом, я млею под ним. И млею от того, как чувственно мужские руки сжимают парня, как лапают его, переходя с талии откровенно пониже, хоть и не до самого низа в пах, соблюдая последнюю видимость приличий. Я хорошо знаю эти совсем не невинные игры, я сам устанавливал их правила. Хорошо знаю обоих «игроков». Мануэль и… и почему-то имя второго, вертясь на языке, не произносится. А, не важно, оно мне сейчас надо? Я ведь тоже напился. Облизываю губы и подаюсь вперед, выражая острейший интерес к продолжению игры. Мимо пролетает очередная бутылка, я машинально ловлю ее, не дав долететь до пола и разбиться. Отпиваю из горла, не озаботившись проверить, что там на этикетке. Да хоть бензин. Горячо, обжигает. И Ману тоже… очень горяч в одних приспущенных штанах. Очень обжигает. Садится спиной ко мне, лицом к громиле в шляпе, оседлав его. Тот невинно поглаживает мокрую обнаженную спину моего гитариста. Вернувшаяся девушка в голубом бикини пытается присоединиться к ласкам, но отлетает от одного тычка мизинцем. Я заливисто смеюсь. Это в самом деле весело и забавно получилось… Лимузин останавливается. Что случилось? Девушки кричат, потом выходят по одной. Кажется, я слышу полицию. Но мне лень посмотреть в зашторенное окошко. Остались мы втроем и море бутылок. Я хочу посмотреть, что будет дальше. И спустит ли громила штаны Мануэля еще пониже. Возбуждение очень сильное… и в то же время мне хочется отлить. И подышать свежим воздухом, тут так накурено. Всё-таки тянусь в окно, открываю его и отдергиваю шторку. Лениво дышу и осматриваю окрестности — да мы на Бишоп-стрит! На светофоре стоим. Справа нависает величественная тень Хайер-билдинг, а слева, наверное, полицейский патруль, всё равно понятия не имею — окошко-то направо выходит. Куча народу прогуливается, какая-то очередная вечерняя экскурсия в небоскреб, очередь аж сюда, к перекрестку и пешеходному переходу. Красный меняется на зеленый, лимузин трогается, хвост очереди остается позади, теперь мимо проплывают сверкающие окна Хайер-билдинг. Какой же он колоссальный, занимает такую площадь — тянется до следующего светофора, а там опять красный, опять стоим. Я дышу, высунувшись в окошко и мешая воздуху проникнуть в салон. И трезвею. Ударом по печени или по мозгам, не знаю, но трезвею за один миг. Я засек их на Ричардс-лэйн, то есть на повороте от Бишоп-стрит к Черному отелю, метрах в двадцати от лимузина, далековато, но зрение меня еще никогда не подводило. Они смотрелись сногсшибательно: высокий черноволосый солдат в форме отряда смерти, суровый, обворожительный, но местами устрашающий — и мальчик-модель, худенький и очень приметный, в широком сером балахоне, задравший к бойцу светлую растрепанную голову. Я бы узнал их в миллионе клонов. Эти фигуры и эти позы, установившаяся между ними связь. Даже если бы Твигги говорил громко, я бы не расслышал с такого расстояния, но я же видел, он шептал тихо, делясь какой-то тайной, а Сайфер молча внимал. И понимающе кивал. Потом боец ELSSAD улыбнулся и заключил модельного мальчика в крепкие и довольно-таки… да что там мелочиться — в неописуемо нежные объятья. Я отвалился от окошка, хватаясь за сердце. Подумал, что на этом их возмутительная встреча должна быть окончена, но (и снова прилипаю к запотевшему стеклу) Твигги стеснительно взял Сайфера за руку, и тот повел его в… не сомневаюсь, что в Черный отель. Проклятье. Я даже не пойму, кого к кому ревную. Сайфер — мой. И Твигги — мой. Какого гребаного лешего вообще?! Почему они вместе? Это единичная встреча? Случайная? Не первая? Регулярная? Эпизодическая? Мне плевать на нежный разврат, творимый под носом моими музыкантами, мне этого мало, да мне это и не нужно. Я пытаюсь выйти из лимузина, но либо дверь заблокирована водителем, либо ее заклинило. А это вообще какого гоблина лысого происходит? Пытаюсь выбить чертову дверь, хорошенько навалившись плечом, но в затылок мне прилетает что-то тяжелое и угловатое. Наверное, пятигранная бутылка дорогого виски «Diamond Horse’s», производимого корпорацией для всяких богатеев, помешанных на товарах класса люкс, а нам доставшаяся эксклюзивно, она одна такая, сука, тяжелая, во всём мини-баре, из толстого свинцового стекла. Прощай, башка, прощай, рассудок. Опять.

* * *

Под животом приятно и довольно упруго, а под голенями — холодно и твердо. И почему я так странно лежу? Задницей вверх на чьих-то коленках. Будто мне лет восемь, я своровал у соседей солонины и меня выпороть собрались. И морде неудобно, хоть и не твердо — спасибо, подстелили что-то. Кажется, это кислотно-зеленая подушка из моей спальни. Но я не в спальне, а в розарии, и если разлеплю глаза — то, как пить дать, обнаружу себя на блестящей гранитной скамейке. В таком случае бедра, в которые врезался мой живот, это бедра… Внимание, надо опять сосредоточиться. Я только что ехал в лимузине. Какого накуренного Санта-Клауса я делал в лимузине?! Я хотел увидеть звонящий телефон, редакционный спейс и Сайфера! Ну, положим, Сайфера я увидел. Но… не в прошлом. А в будущем. Потому что, судя по здорово вытянувшемуся Ману, его тонкому скуластому лицу и спокойным серьезным глазам — ему лет семнадцать, не меньше. А то и все двадцать. Разве Чаша показывает будущее? Махровый болван, я даже не почесался спросить об этом князя! И если подо мной всё-таки его царственные бедра… Недостаточно костлявые, прямо скажем. Не менее аристократичные, но… бллин. Была не была. — Мессир? — Отцу некогда с тобой возиться, — возразил ледяной и невыносимый голос. — Зараза, — пожаловался я, хоть и без ноток грубости. Можно подумать, ему не некогда. Освобождает себя от прямых киллерских обязанностей, когда его левой ступне вдруг приспичит. Но, надо отдать должное, великолепной левой ступне, знающей толк в развлечениях. — Пощекотать? — Что пощекотать? Мои нервы? Я и так сдох. И чем щекотать будешь? Ножом? — Могу языком. Твой член. Пощекотать. Или отсосать. Ты довольно аппетитный, когда злишься или хандришь. Острый и соленый на вкус. Как один пикантный итальянский сыр. Я его потом Жерару заказал, прямиком с Сардинии привезти. — Ты, гребаный извращенец… — У тебя уже встал, в горле пересохло, в глазах поплыло. А мне — в кайф тебя мучить. — Но тебя хочет Ману! — Вот именно поэтому и в кайф. Защитничек. Маленький Ману нуждается в твоей верности, ты обещал ему не давать поводов приревновать. Но у тебя уже такой учащенный пульс, будто я трахаю твой стыдливый девственный зад в первый раз и вместо Ангела, тогда… почти четыре года назад. Тебе же понравилось? Хотелось еще? Энджи умеет положить в самые безумные непринужденные позы, подчинить одним росчерком дыхания на коже. И я смогу это тоже. Если захочу. — Ублюдок… — Ну же, будь оригинальнее. Пока что твой член согласен на всё предложенное мной. — Я — это не только мой член! — Серьезно? Я и не задумывался. — Отпусти меня! — Да я ведь и не держу. Ты просто на мне лежишь. Слабо самостоятельно подняться и уйти, а? Давай поспорим. Что ты не встанешь с моего тела в течение следующей минуты и не уйдешь. И после этого я тебя пощекочу всласть так, как мне нравится. — Я уйду! — И, конечно чуть не забыл. Если всё-таки покинешь зону поражения до того, как часики протикают — я позволю тебе и дальше бороться за мелкого братца Кси всеми этими глупыми альтруистическими методами. Но не вздумай опять шантажировать меня приходом в ваш кружок музыкальной самодеятельности. — Не понял… Позволить позволишь — за Мануэля бороться. Но всё равно отсосешь?! — Минута пошла. — Демон, бллин! Как же я его ненавижу. Ненавижу, ненавижу… ненавижу! Он перевернул меня, вставив руку в перчатке четко между моих ног, поверх шорт, но ровнехонько на ствол натянувшегося и больно пульсирующего пениса. А горячими, сто раз проклятыми, сверхтяжелыми, как черные дыры, и такими же притягивающими в себя всё, включая свет, даже свет! ублюдок! — крайне возбуждающими губами всосался в мой несчастный безропотный рот, влез языком до горла, и клянусь, этот язык был сладким, неоправданно, просто варварски развратным и абсолютно всецело охренительным, как совокупление одновременно со всеми содомскими мальчиками-шлюхами, а они же… о-ох. Невинно хнычут и так же невинно стонут, предавая мне свои юные ангельские тела. «Тик-так», — насмешливый вздох киллера в моё искренне вопящее от ужаса нутро. В то время как снаружи меня слой за слоем сжирает немыслимая похоть. Помогите-е-е-е…