Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Я много раз сетовал на бога, обзывал его, и было за что — ведь он оставался глух к моим просьбам и слеп к моим бедам. Он равнодушно взирал на целый ворох моих промахов и неудач. Я был лузером по его попустительству. И пусть многое указывало на перемены в моем положении, спровоцированные друзьями и недругами, Господь держал меня никчемным аутсайдером на самых задних скамьях, не подпуская к колесу Фортуны. Тем самым я хочу сказать, что, пробиваясь собственными силами вверх, я очень нуждался в удаче. Сколь долго в ней было отказано. Но наконец-то она пришла ко мне. В самый отчаянный момент, на краю бесславного позора и предательства всего, чем я дорожил. В розарии послышался шум, достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь мою панику, презренное возбуждение и глухо стучащую в висках кровь. Киллер не обратил внимания — мало ли кто там среди ночи разбушевался, среди гостей его отца хватало странных персон. Этот, несомненно, был королем всех них. Самым эксцентричным. Королем фриков. Меня отняли с легкостью, которой позавидовал бы мощный подъемный кран, благо, ни из каких цепких рук вырывать не пришлось: верный своему слову, Юлиус приковал меня к себе лишь поцелуем. Поцелуй разорван, сатанински притягательные пальцы больше не соседствуют с моим пенисом. А с чем я теперь соседствую? Я рассмотрел бы с превеликим удовольствием, чьим пленником стал на этот раз, переданный или вырванный как ценный груз. Но лишь крякнул от досады. Доппельгангер. И всё же мою благодарность не описать. — Это нечестная победа, — заявил киллер меланхолично и достал сигареты. — Ты сказал, цитирую: «покинуть зону поражения». Я покинул. — Какой пупсик, — перебил мой двойник, бесцеремонно пялясь на Демона. — Мы уже встречались, — ответил на это киллер с полным равнодушием. — Ты мне не понравился. Громкий и гиперактивный. — А вот ты мне даже очень запал, — не унимался мой спаситель, поглаживая мне тем временем зад, возможно, что и по рассеянности. — Как-нибудь покувыркаемся? — Это плохая идея. Ты будешь плакать и просить адвоката. — Нет, это отличная идея! Ну ладно, мы еще пересечемся, когда я переоденусь в менее вызывающее тело. Малыш, куда тебя подбросить? — и доппельгангер выразительно провел языком по моим губам, явно желая произвести на Демона неизгладимое впечатление. И, кстати, произвел! Но это я краем глаза увидел, нечетко: он отвернулся и слишком поспешно затяжку сделал. А это наводит на кое-какие мысли… о характере его преступлений. Или тайной сердечной склонности. Грехов много, выбирай не хочу. Опять я на своей волне. Надо ответить спасителю: — В библиотеку. И вот чем я руководствовался при выборе? За умного хотел сойти? Но оказавшись среди книжных полок наедине со своим клоном, я мог приступить к долгожданному допросу. Мы одни, этот безумец с виду не пьян и не обдолбан. — Зачем спас? Как вообще оказался поблизости? — Я везде бываю, — беспечно ответил двойник, укладываясь на читальный столик. — То там, то сям. У демонища был план. — Какой план? — Он давно уж меня заманивал. Корчит из себя неприступную снежную твердыню. Притворяется безразличным ко всему и вся. Но он в полной заднице. И ему нужна моя вкусная и полезная сила. Почти как сила бифидобактерий в йогурте. Чтоб я его спас. Но хрен же он прямо попросит, гордец высокородный. — Какая сила? — Ну что ты такой невнимательный? Нельзя жить в этом доме и быть полным недотепой. Мы где вообще? На императорскую библиотеку Константинополя похоже, только успешно припрятанную и не разоренную варварами. О, да здесь полно трудов моего… — развязная речь впервые запнулась. Восхитительная неуклюжесть, с которой он сейчас пытался быть осмотрительным, заставила меня не задавать в третий раз глупые вопросы. — Слушай, почитай. Не пожалеешь. А потом баиньки иди. И я там найдусь, с бутылочкой чего-нибудь эдакого, в твоем уютном одеяле. Я буду похабным и нежным, хорошо присмотрю за твоим раздетым телом. Не то что этот холодный и гнусный совратитель, сукин сын глазастый. Томов видимо-невидимо, так что я помогу. Семьдесят седьмой, хм… сто первый. Нет, должно быть, четный, помню, что цифры повторяются, — двойник продолжал лежать, а книги слетали с полок, названные по очереди, кружили над его головой, шелестя и хлопая раскрытыми страницами, точно крыльями, и затем возвращались… правда, не совсем на свои места. — Тридцать третий? Хороший был год, кстати. Урожайный. Нет, я все перепутал. Там были одинаковые оборотные цифры. Зеркальные. Семьдесят первый. Много науки сейчас не съедай! И не задерживайся, я же жду тебя для ночных и утренних ласк. Томик как-то недобро хрустнул, опускаясь мне в руки, а доппельгангер с развязной грацией послал мне воздушный поцелуй и свалил из библиотеки через… через электрическую розетку. Не стоит, не стоит, ну не стоит на этом циклиться! Потом я подумаю о чертовщине, потом! Вечность на медитацию о розетках оставлю. Чертовщина отныне и впредь будет рядом, успеет даже в печенках засесть. Наверное. В пень ее. Нужно читать. Глядишь, и правда поумнею. Дышу поглубже. Раскрываю книгу в середине, но поближе к началу. Я говорил с богами. У них были кроткие человеческие лица с воловьими глазами. Длинной очередью они выстраивались и шли на заклание — на черную от крови скотобойню. Пища богов — другие боги. Божественный каннибализм. Не плевок в лицо, не оскорбление. Мера защиты, мера выживания. В мире богов не осталось никого иного, ибо время дошло и окончилось, оборвавшись в наивысшей точке. Боги — вершина пищевой цепочки в круговороте жизни и эволюции. И те, что понемногу пожирают себя, сохраняя жизни другим — отщепенцы, боги-парии, покрытые насмешками тех богов, что днем и ночью странствуют с сытыми оскалами окровавленных ртов. Их веки склеены золой и жиром — чтобы не выдать другим хищникам взгляд воловьих глаз, чтобы глаза своей кротостью не потянулись на скотобойню. На лбу у меня выступил пот, крупными, очень неприятными каплями. Я проверил название книги — но названия не было, только номер тома. Дорогой коричневый переплет. Тираж отсутствует, как и издательство. Пустой кремового цвета форзац. Текст без картинок. Двойник сказал, не читать много. Пара несчастных абзацев… а мне уже много. Но попытаюсь одолеть еще пару. Я видел создателя богов. Он умер, его пустотелая оболочка превращена в саркофаг, а внутренности выпотрошены и съедены. Подобно гигантскому насекомому, он выносил в себе детей, и они голодно пожрали его, когда вылупились, а затем разбрелись по свету. Тело-саркофаг похоже на завод, заброшенный, но не опустевший полностью: из влажной темноты мне гудят неизвестные механизмы. Кто принес и поставил их сюда? Быть может, создатель богов не умер. Его кроткие дети обманывают меня. Тайная угроза висит над скотобойней длинным сверкающим лезвием, слишком тонким, чтобы заметить снизу. Нужно взлететь, чтобы его блеск ослепил сбоку. Сюда, в мир вечных сумерек с красным солнцем, застывшим над горизонтом в одной точке, пришел некий враг. В мире, где живут только боги, долгие лета и эры не было гостей. Но пришел я. Может быть, я — этот враг? Осознав, что не могу поставить это леденящее откровение на полку с тем, чтобы оно затерялось в сотне однотонных обложек и я его больше никогда не нашел, я воровато сунул его под мышку и вернулся в комнату. Доппельгангер нагло занял половину моей кровати и положил невероятно длинные ноги на подоконник. Похоже, он собрался тут переночевать, и у меня нет ни единого шанса его прогнать — хотя бы от давно снедающего любопытства. Запрет мастера нарушать не придется, у меня вопрос другого толка. Хотя я не могу не запинаться. — Это ты? Оставил мне… люминесцентное послание на стене после той бурной ночи… — …с лесными эльфами? — радостно дополнил он. — Что ты, у меня не было для этого мочи единорога, рожденного в ночь летнего солнцеворота. До кучи я слишком пьян был, чтоб еще планировать продолжение банкета. Это старик Вилья, у него с собой всегда пучок-другой вонючих трав для вспугивания вампиров или скисшее молоко матери Минотавра, которым отлично можно навести шороху в стане людишек, разбрызгав им на головы — тогда им кажется, что с неба падают горящие коровьи лепешки, забавно орут и разбегаются во все стороны. В этот раз эльфийский тан был мне так признателен за вечеринку в компании новых аппетитных оборотней, что истратил весь пузырёк мочи на благодарность. Полчаса кряхтел и выводил каракули, чтоб ты их мог разобрать: эльфы — народец вольный и гордый, чтят древние традиции и предков, поэтому не говорят на английском и с трудом его, современный, понимают. — Стоп, стоп, стоп! Буквы на стене были написаны мочой?! — я почувствовал, что зеленею, и еще неизвестно, от чего больше — ярости или отвращения. — Единорожьей, — всё еще безмятежно уточнил мой двойник. — Она розовым клевером пахнет и пчелиным воском. У единорогов сейчас, знаешь, строгая диета… — Стой! — Но я не стою, а лежу. Мне встать? — Просто помолчи, хорошо? — Иди ко мне, маленький, — позвал он хрипло и так… простодушно, что ли. Глазами похлопал, руки длинные протянул. Он, преспокойно валяющийся на моей чистой подушке, на моём свежеблагоухающем одеяле в тяжелых грязных ботинках… совершенно невыносимый, беспардонно ворвавшийся в мою жизнь и прочно в ней засевший с первого столкновения нос к носу и рожа к роже! Громко скрежещу зубами: я его в тесто и фарш замесить готов! Ну как можно быть таким… охреневшим! Предельно! Да меня Демон так не бесил! — Да ну тебя нахер! — вырвалось у меня наконец сорванным шепотом. При этом ни я, ни он никуда, разумеется, не пошли. Свалился ему в протянутые руки. В свои, неотличимые же. Сколько хватило собственной наглой дури — всмотрелся в пьянющие небесно-голубые глаза. Интересно… доппельгангер, кем бы он ни был, когда-нибудь бывает трезв и адекватен и не под действием наркотиков, приготовленных Хэллом? Что-то уже сомневаюсь. Он сдвинул мне бедра, сжимая по бокам своими (опять моими!) коленками, и прошептал более-менее очистившимся от скверны пьянства и наивности голосом: — Что тебе открыть из прошлого, настоящего или будущего из списка запретного, что отказался показать братец Мод? Я завис и только через полчасика (часик? разве я знаю, сколько прошло?) понял, что нервно трогаю его руки, обнаженный торс, затем лицо, ощупывал до и продолжаю ощупывать сейчас всё — так, будто это должно мне помочь с ответом. Он не раздражался, напротив, подставлял мне те или иные части тела под прикосновения, расслабленно и с улыбкой наблюдал, как я мучаюсь, не помня себя. Но уже опомнился. Проклятые демоны. Я знаю, что этот — хороший, может, даже самый лучший из них, наименее чудовищный… и всё равно чудовищный. Есть у всех неземных чудовищ одна объединяющая черта: они с одинаковым удовольствием смотрят на то, как мучаются смертные от искушения и ложности выбора, предоставленного ими. И пусть мое искушение сегодня не адски красивой плотью, а знанием… мне не менее тяжко. Рудольф? Электра? Сайфер? Может, я вообще не в ту сторону думаю? Я глуп и ограничен скудостью имеющегося знания. Я глуп и должен спросить его. Я уперся запылавшим лбом ему в грудь. — Если тебе открыты прошлое, настоящее и будущее, то ты знаешь, что я попрошу через секунду? — Нет. Часть спит в звездных провалах окон за плотными занавесями, часть застыла в бесценных картинах под слоем лака и олифы, а часть — сокрыта здесь, — он прижал указательный палец к моему виску. — Я не знаю ничего. Но я всё чувствую. И иллюзия времени непрерывно течет сквозь меня, застревая дверными ручками и пусковыми рычагами, на которые я нажму — и все откроется. — Ты говоришь, как князь-хранитель этого дома, — удивленный, я отстранился от него и привстал с постели на локтях. — Я же сказал: он мой родич. Мой братец… — доппельгангер невозмутимо взбил подушку и одним движением притянул меня обратно, чтоб уронить на неё. Не понимаю вообще, как я оказался лежа плашмя, а его длинное тело (повторяющее моё, напоминаю) оперативно нависло сверху, не прикасаясь, но и не давая мне шевельнуться и поменять позу. — Я не решу за тебя. Какую тайну ты обнажишь сегодня? — Только одну? — Я мог бы выдать тебе их все. Но скромность — твой порок, и ты осмелишься на две. Какая первая? — Девочка. Электра. — Я обнажу картину, а не фильм. Выбери точку на девочке. — Я не понимаю… — Выбери день, час и минуту. — Я боюсь, — до меня начало доходить, почему эти знания не для людей и оборотней. И почему я вижу чудовищность в небесно-голубых глазах, что были бы мои, но не повторяют мои, ни на йоту. Их делает такими вовсе не противность характера или особенности крови и царственного демонского рода. А тяжесть всемогущества. Оно едва выносимо. И они сами оттого невыносимы. Но они не виноваты. — Я откажусь. — Нет. Я должен заплатить за твоё гостеприимство. — Я приютил тебя бесплатно. — Нет. Нужно заплатить. — Тогда, может, займешься со мной сексом? Вся ваша братия охотно им занимается. Сказал и тут же пожалел. Его/мое лицо обняла и прикончила боль, разломала и смяла, как бумажный лист, оно не треснуло подобно фарфору, но разошлось по нескольким швам, напоминая плохо зашитую рану. И под ним плеснулось что-то белое и желтое, слепящее светом солнца, ярче всего — во лбу. Я испугался, что лицо сейчас отвалится совсем, неудавшейся маской, раскрыв его инкогнито, и бросился мордой в одеяло. Не хочу видеть. Не имею права видеть! Бросился мордой вниз и закрыл уши руками. В голове стучала кровь, обезумевшими барабанными палочками. И сердце колотилось, не попадая в собственный ритм. В остальном было тихо. Там, снаружи моего тела. Очень тихо. Долго тихо… Он схватил меня за ногу, когда я, мало-помалу успокоившись, начал клевать носом. Я не настолько чувствителен, чтобы беситься беспробудно в компании непонятных вещей и на всю голову странных личностей, и я устал: вокруг слишком много тайн, а я один, и мне пора от них отдохнуть. Словом, я был не очень рад, когда он оторвал меня от одеяла и прошептал хрипло, не моим, но наверняка и не своим голосом: — Значит, Электра. Я сам выберу точку. На картине завтрашнего дня. Девочка не придет, но ты придешь к девочке. Открой рот. — Рот?! Не глаза? Зачем рот?.. Но вопреки всему я уже слушался, и в рот мне входила холодная металлическая нить. Обвилась вокруг языка, резко стянула мне его, разрезала, и в хлынувшей из раны крови я захлебнулся, как… как в целом море крови. Утонул. Нет, как бы не так. Не утонул. Он потянул меня сквозь толщу крови, живого и не орущего только потому, что я забыл, как это делается, в круговороте ощущений столь же новых, сколь и удивительных и премерзких. Я перемещаюсь вместе с кровью, единый с потоком ее в длинном темном тоннеле, с чувством, что я погрузился в собственное горло, путешествую через пищевод в желудок, там — распадаюсь и всасываюсь в клетки тела, превращаюсь в чистую энергию, поглощенную и выделенную. Но синтез и распад продолжаются немыслимо короткие доли секунд, я не успеваю ими насладиться даже на этом уровне существования в микромире, где время для меня замедленно. Меня выдыхают легкие, испаряют вместе с горячим облаком воздуха, насыщенным углекислым газом, и всё вокруг меня выглядит красным, но недолго, быстро синеет: в окружающем мире холодно по сравнению с температурой чьего-то сильного дыхания, и я быстро конденсируюсь на какой-то выгнутой поверхности. На бытовом приборе. Фен… это фен. Он лежит на туалетном столике перед зеркалом, среди расчесок, заколок и каких-то других, не знакомых мне девчачьих вещей. — Не делай мне два хвоста! — Ладно. Тогда тройную косичку? Заплести корзинкой? — Ничего не делай! И не расчесывай, не хочу! Я почувствовал себя каплей, восторженно стекающей по скользкому пластиковому корпусу фена вниз, на столешницу. У меня нет органа зрения, но я вижу. И в своей фантазии — торопливо глотаю слюни. Сайфер здесь, невыносимо домашний и вдвойне невыносимо желанный, в серых полотняных штанах, в измятой майке дурацкого зеленовато-кирпичного цвета, подчеркивающей гладкость и бледность его грудной и плечевой мускулатуры. Если бы мог, я бы кончил… от сосредоточенного выражения его лица, адресованного маленькой грубиянке с растрепанными пепельно-русыми волосами, сидящей перед ним и перед столиком на круглом вертящемся стуле. И от мягкого терпеливого голоса Сая мне тоже хочется в немедленный оргазм. — Они запутались и похожи на паклю. Сколько дней ты их не мыла и не чесала? Ты не можешь выглядеть неряшливо, как бездомная попрошайка, и позорить нашу семью. Ты девочка и красавица, а не замарашка. — Я не девочка! И не хочу быть девочкой. Девочки — это сплошной отстой, уныние и скука! — она тонко заверещала и смела всё со стола. Фен и разные штучки для закалывания волос теперь на полу, но меня, превращенного в каплю, она не задела. — Они глупые и одинаковые, а когда разговаривают — я не понимаю ни слова! Они смеются и тычут в меня пальцами! И за волосы тоже дергают! Не заплетай их, я не пойду опять в школу, я не пойду никуда! — Твоя мать обещала забрать тебя, если ты начнешь капризничать. Я молчал, когда ты неделю отказывалась принимать пищу и не выходила из комнаты. Я не обращался никуда, когда ты, вконец оголодав, сбежала через балкон и украла в магазине восемнадцать шоколадных батончиков. Я отклонил предложение вызвать специалиста из органов социальной опеки, когда ты затем попала в больницу с тяжелым расстройством желудка. Еще месяц ты теряла в весе, а мне пришлось похитить тебя оттуда и подписать на внутривенное питание к нашим врачам в Госпиталь №1, которые, слава дьяволу, кормили тебя и не задавали вопросов. И ни разу не поинтересовались, почему я поместил тебя в закрытую палату под именем Джейн Доу. Когда я пришел в школу договориться о пропущенных за месяц уроках, то узнал, что ты прогуливала почти целый семестр, но они не располагали данными, к кому обратиться с этим, так как ты числишься у них сиротой под опекой зашифрованного лица. И мне пришлось нанести им визит повторно в сопровождении своего командира и договариваться… не самым мирным путем. Шеф, который сильно мне помог, тоже не задавал вопросов. Но посоветовал вернуть тебя матери на Марс. Я заверил, что разберусь со всем сам. Но теперь я в этом не уверен. Ты опять пропадала где-то двое суток. И, заметь, я не спросил, где и с кем ты была. Тебе еще нет десяти, а, по мнению лечившего тебя врача, ты так ужасна, что тебя пора сдавать в интернат для трудных подростков. Этот доктор мог бы не досчитаться нескольких зубов за свои необдуманные слова, но я сдержался и не ударил его — вдруг он прав, а не прав я, доверяя тебе? Я всё еще доверяю, но чем ты мне платишь взамен? Спасибо, что не забыла дорогу домой, спасибо, что не привела и не принесла с собой никого, живого или мертвого. Я готов закрывать глаза и смотреть сквозь пальцы на твои выходки, потому что сам не безгрешен. Но вот проходит ночь, и всё опять не слава богу: ты отказываешься идти в школу, как все нормальные дети, хотя ты должна. А я лишь хотел привести тебя в божеский вид и отпустить в надежде, что мне не принесут видео с уличных камер наблюдения, где ты сидишь не на уроках, а на грязном тротуаре и тыкаешь пластиковой вилкой в мёртвого геккона. — Он еще дышал, но очень мучился, я хотел убить его и избавить от страданий! Пойми! — Я люблю тебя, но моё терпение на исходе. Телефонная книга открыта на номере Оливии. Мне позвонить ей? Девочка помотала головой. Речь Сайфера, что произвела на меня эффект хиросимской бомбы пополам с шоком от его адской выдержки, мелкую бунтарку заставила лишь недовольно выпятить нижнюю губу. — Электра, я не расслышал. Мне звонить твоей матери? — Нет. — Звонить? — Нет! — Тогда быстро собери всё, что раскидала по полу, сядь ровно, и я заплету тебе три косы и оберну вокруг головы. — Не надо вокруг головы, — фен с грохотом расплющил меня и разбил на две независимые капли, но разум и цельность мышления я от этого не утратил, только вздрогнул от чего-то, подозрительно похожего на боль. — Пожалуйста. — Хорошо, заплету по бокам. И ты пойдешь сегодня в школу. И не посмеешь никуда свернуть. В школу — и обратно. — Слушаюсь. И не буду потом кушать. Буду как тот геккон, лежать и умирать. — Как пожелаешь. Но сейчас приготовь себе завтрак. В холодильнике яйца и бекон, хлеб для тостера в овощном ящике, я переложил, чтоб тебе не пришлось высоко тянуться. — Я не хочу есть. — А придется. — Почему? — Потому что я так сказал. А если ты не согласна — Оливия с нетерпением ждёт моего звонка. — Я согласна… — Электра вздохнула тяжко-тяжко и протянула ему расческу. Сайфер не взял ее, а сбрызнул спутанные волосы девочки каким-то сладко пахнущим спреем и начал разделять на пряди пальцами. — Как ты считаешь, я плохой? — Нет, ты самый лучший, — но сопровождавший это заявление новый вздох кричал «лучше б я была одна на свете». Мне стало очень обидно за Сая. Со мной он поступил как последний поганец, но на месте Электры я бы не отказался от такого родителя. — А хочешь, чтоб стал плохим? — Нет! — Почему ты запиралась в комнате? Спрашиваю только один раз. — Ты уходишь каждый вечер из дома, исчезаешь. А ночью… возвращается кто-то другой. Он похож на тебя очень, приветливый и тихий, и сладкоголосый, но я его боюсь. Плачу в подушку и боюсь меняющейся мозаики красок в его глазах. И очень устаю об этом думать, устаю гадать, где ты и кто этот другой. Потом утро… исчезает он, а возвращаешься ты. Вот он — плохой. Понимаешь? И когда ты сказал сейчас, что станешь плохим — я испугалась, что ты сейчас станешь им. А я не хочу, не хочу, не хочу! Пусть приходит только ночью! — Маленькая моя… Боль сотрясла меня повторно: Сайфер обнял девочку, приподнимая со стула. Она перестала задираться и всхлипнула совсем по-детски: — Ты ведь не отдашь меня обратно? Не выгонишь? Папа… Вся поверхность моя всколыхнулась, как от взрыва (не зря я поминал бомбу над Хиросимой), разделяясь бороздами на тучу крошечных брызг. Показалось, что умираю, от вспахивающей и раскраивающей меня на сотни частей боли, умираю настолько, насколько это применимо к водяной капле. Истончаюсь и высыхаю. А затем — сухость, резко переходящая в чувство тошноты. Без противных желудочных спазмов, но это настоящая рвота, выход крови и желчи из горла, из моего горла. Я… снова я. Выкашлял это и продрался сквозь пленку свернувшейся на языке крови, там нет раны, нет металлических нитей, одно воспоминание о ней, как о нечаянно приснившемся кошмаре. И я — сижу в руках доппельгангера, по большому счету невредимый, но еще более охреневший, чем в начале нашего совместного вечера. — Ты обманул меня! Ты показал мне вовсе не завтра! Нынешний Сайфер не способен… Не способен на любовь и заботу. Он робот и даже хуже. Но я заткнулся, понимая, как много разболтал о себе этим громким виноватым воплем. — Занавес с точки сброшен, ты обошел ее голую вдоль, поперек и сквозь, — промолвило прекрасное чудовище, обнимая мои щеки в ладонях и унимая дрожь, сотрясавшую мой подбородок. — Мне ведомо, что явила тебе картина. Неведомо, что изменилось внутри тебя от ее созерцания. — Меня же вырвало, — я скосил взгляд на следы желчи, украшавшей его пальцы. — Тебе от этого не гадко? — Могу это слизать. Но тогда тебя повторно вырвет. — Вот поэтому ты никогда не выдашь себя за меня, несмотря на последнее слово техники в области клонирования и копирования. — Я и не пытаюсь выдавать себя за кого-то другого, маленький змей. Разве ты не видишь уникальное клеймо сумасшествия, вкруговую пестрящее по всей моей физиономии? — двойник обворожительно прищурился. — Ты удовлетворен новым знанием? Конечно, да, не бывает иначе. Забери у меня теперь вторую тайну, по негласному уговору. — Ты, — опасаясь худшего и не дожидаясь реакции, я поспешил добавить: — И в уговоре не сказано, что на тебе табу. Мне тут шепнули… что ты известный нарушитель правил. Вольнодумец. Нигилист. Наркоман. И азартный игрок. Ты не откажешься? Он продолжал держать моё лицо, и его губы огненно черкали на моих слово «нет», но я кивал и улыбался им в ответ. Он врет. Как врал я, то есть присочинял о его личности, понадеявшись на свою худо-бедную журналистскую хватку и умение разбираться во фриках. Я стрелял наугад, и я попал. Очень рисковал… но ведь попал! Он не откажется. Он слишком влюблен в дофамин. — Хорошо. Змей избрал меня. На этот раз змей воткнет стальную путеводную нить в точку самостоятельно? — Да. Я хочу видеть тебя в день, час и минуту твоего рождения.