Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Я думал, он засунет меня опять в микрочастицу воды или пыли, в крайнем случае — сожрет, чтобы я изучил вопрос его рождения непосредственно из каких-нибудь стволовых клеток. Однако он посмотрел на меня сочувственно (как на кретина) и промолвил: — Змей не может попасть на полотно, когда был нанесен первый мазок кистью. Времени тогда не существовало. — А что существовало? — Ничего. — А полотно?! — Оно было чистым. Я — был его частью. До того, как нить времени оторвалась от центра всего и раскрутилась в прямую и спираль. Я больно схватил его за запястья и с жадностью каннибала, давно не отведывавшего сырого мяса, влез в безмятежные, подернутые сладостной дремотой глаза. Кто ты… И волей-неволей Сайфер уступил ему пальму первенства в загадочности. Хотя в глубине души я понимал, что, когда занавесы упадут на сей раз — потрясен я буду куда меньше. — В какое место твоего полотна я могу попасть без… без вреда для здоровья? — Даже не знаю. Я довольно вреден для любого здоровья. — В день, когда ты познакомился с Асмодеем? — Ой, только не в этот. — Тогда… с Ди? — Прохладный пупсик, — доппельгангер оживился. — Да, подходит. — А потом я сразу усну, можно? — Я хотел тобой поужинать. Меня чувствительно передернуло (и это после собственных каннибальских мотивов — двойные стандарты такие двойные), но альтер эго, давно не подававшее признаков жизни из селезенки, незамедлительно откликнулось: — Оставь на завтрак.

* * *

Когда резко оказываешься в людном и шумном помещении, первым делом хочется найти неприметный угол и, в соответствии с врожденными талантами, более или менее убедительно изобразить безмолвный предмет интерьера. К моему ужасу, в этом зале не было ни единого угла! Стены как-то плавно и неуловимо перетекали одна в другую, кривизна пространства травмировала моё далекое от канонов приличия воображение, а общее впечатление — я неимоверно накурен травкой и накачан какими-то еще легкими и в целом, наверное, безвредными наркотиками. Ощущение едва удерживаемого равновесия и пугало, и смешило: не то что на каждом шаге — на каждом неверном вдохе я вот-вот упаду и покачусь. Потому что пол здесь тоже неуловимо и невероятно кривой, движется и колеблется из стороны в сторону, то бросая меня по наклонной, то выпрямляясь и удерживая от позывов к бесславному лежанию. Я вряд ли пришел бы в «себя» (в том месте и в том времени просто не существовало меня и моего тела) без посторонней помощи. Это доппельгангер, частью сущности которого я на тот момент был, осторожно вытолкнул меня из своего сознания, но не полностью — я бы не выжил сам один в атмосфере ада, состоящей из чистейшего и крайне агрессивного кислорода — а краешком: одним ухом (эфемерным) и одним глазом (воображаемым). Итак, не без помощи двойника я снова видел — и картина причиняла фантомному зрению настоящую, а не иллюзорную боль. И снова слышал — но эти звуки напоминали непрерывный машинный гул, монотонный и вибрирующий, а вовсе не речь оборотня или человека. Я обратился с надеждой к древнему духу, заманившему меня сюда в своеобразную ловушку, и всё благодаря моему неуемному любопытству фотографа, не состоявшегося как журналист. Я еще не сформулировал просьбу, когда он опередил. Объяснил, что никто и не говорит вслух: гул издают каменные плиты, из которых сложен дворец, их распирает изнутри… сила, о природе которой я не решился спросить. Затем он перевел несколько фраз, красивых и поэтичных, но так и оставшихся непонятными мне, смертному и глупому. Я легко признаю, что слишком чужд этому месту, не был воспитан и соответственно обучен, чтобы поймать смысл, завязанный узлом между строк, они не похожи на связную речь, а скорее на какой-то шифр: — Белое древо, черные ветви, золотые плоды. Огонь и вихрь, небеса, проткнувшие землю. Золото краснеет, тускнеет и стекается к корням. Вихри снимают с ветвей голый урожай. Огонь пожирает древо. Белый прах, восьмиконечная грусть. Бремя и освобождение. Я приветствую тебя, мой государь, владыка разума, пустоты и безвременья. Волей-неволей я догадался, что присутствую на какой-то церемонии. Обомлел от резкой визуализации каждого слова в своих нетренированных мозгах — объятое пламенем древо и хруст его ветвей особенно добили — и соскользнул с тела своего проводника и защитника куда-то на инкрустированный прозрачными красными камнями пол. Похоже, что драгоценными. Нет, вообще-то пол целиком из этих камней и состоял — из рубинов, каждый из которых размером с мой кулак. Скромненько, неброско. Я позеленел. Вспомнил, с чьей помощью построены Хайер-билдинг на Земле и плацдарм Аркадии на Марсе. С ошеломительной неограниченностью в ресурсах они могли бы подтираться самородными бриллиантами и нюхать чистейший золотой порошок, для них это обесцененные стекляшки, пыль, мусор. А я — жалкий нищий из нищего мирка, польстившийся на мишурный блеск. Но я чуть не упустил главное: пресловутый пол был настолько холодным, что даже бесплотным обрывком самого себя я чувствовал, как дрожу, замерзая. Потом я обомлел повторно, сообразив сразу две потрясающие вещи: кто был тот почтительно говоривший без участия языка и голосовых связок и почему мне от него так безобразно зябко. Демон. Он стоял прямо передо мной, чистый и парадоксальный, как мертвый святоша в белом погребальном саване, не похожий на лихого и дерзкого киллера… словно его тело, орган за органом, тщательно промыли, попутно изъяв признаки человеческой расы. И только заиндевелые узоры на драгоценных камнях под его ступнями говорили о том, что это он… ну, еще сильно посветлевшие фиолетовые глаза и аура непробиваемого презрения. Я поразился в третий раз, не приходя в себя от предыдущих шоков — на Земле он таким никогда и близко не был! Менее красивый (чушь, к нему малоприменимая, но всё же), то есть ни капли не сексуальный, не вызывающий эрекции и привычного слюноотделения — но более горделивый, статный и пугающий. Заметно, что он чувствовал себя великолепно и непринужденно в Черном Дворце (а это мне незримо подсказывал и нашептывал доппельгангер), находился на своем месте, в своей тарелке. Знатный принц крови, перед которым принято преклонять колено, вельможа ада, а не… просто убийца, наемный работник корпорации, некто, кто иногда лежит на банкетных столах, беззаботно режет себе предплечья и заклеивает затем ранки неровными кусочками пластыря. Ей-богу, будь у меня дыхание, а не воспоминание и пародия на него, я затаил бы его так, что умер бы на месте. Но я рассматривал его не задыхаясь, без тени похоти, в бесконечном удивлении, как впервые в жизни, и почти жалел, что он не видит меня, не знает (или знает? это прошлое или будущее? коварный клон мог сыграть со мной и с временной шкалой любую шутку, любой степени жестокости). Зато Демон видит того, второго, обколотого и удолбанного в хлам наркомана — и не в каком-то мясном и кожаном второсортном тряпье, а в его истинном облике. Оценивает его… И, судя по всему, оценка неутешительна. Теперь я слышал разговор внутри чужого сознания и понимал почти так же хорошо, как обычную речь, и больше не нуждался в переводе, хотя половина сказанного всё равно прошла мимо меня по причине невежества: — Нун и Алгиз¹ сегодня не коснутся горизонта. — Но до заката Алеф² я к вашим услугам, хранитель. — О вас отзывались нелестно ваши крылатые собратья из белокаменной крепости³. Вы с ними или с нами? — Пророк Иезекииль, узревший крылья о ста тысяч глаз, не донес о предательстве. А что заметили вы? — Царя без царства, парящего высоко во мраке, поджигающего себя и страдающего, если пламя гаснет. Вам доводилось пожирать свои крылья, чтобы закрыть каждый из ста тысяч глаз? — Как видите, глаз больше нет. Но тайну их исчезновения забрал с собой мрак, хранитель⁴. — Вы нетвердо стоите на ногах, ангел мой. — Ваш? — А я увидел больше, чем вы собирались мне выдать? Вы предатель. Отрубленная божественная десница. — Мне некому молиться о том, чтобы больше никто, кроме Владыки, об этом не узнал, хранитель, ведь я сам… — Молчите. Ваш длинный язык… — Мой длинный язык желает оказаться рядом с вашим. — Вы олицетворяете тьму желаний, но не все из них выполнимы, Рука Бога. — Я к вам вернусь, хранитель. Зима не бесконечна. Ваш лёд треснет. — Я бы хотел, чтобы вы, как и все руки, безмолвствовали. — У желания — язык тела, не голоса. — Очень жаль. Вы не умрете, а потому вам вечно стучать в эту дверь. — Вы тоже не умрете, хранитель. Алеф взывает к вам. — Сегодня вы встретите ее в двойном затмении⁵. Они обменялись чем-то вроде рукопожатия, но притворного, похожего на простое прикосновение ладонью к ладони. Это флирт, чертов флирт. И, несмотря на всю показную холодность, Демону понравился настойчивый оппонент, загадочная личность, которую теперь так и хочется называть Detached Hand of God.

* * *

— В какое место меня забрасывало? — Ты ведь знаешь ответ, он был озвучен в видении. Черный дворец. — То есть резиденция Люцифера? — Ты б его еще премьер-министром назвал. Так наш дворец никто еще не оскорблял. Это не «резиденция», это центр наших земель, там сходятся все линии координатной сетки, линии магнитных и всех прочих полей, как на северном полюсе. Хм, плохое сравнение. — У вас там центр силы? — Да нет же. Но там был заложен краеугольный камень, белой рукой Владыки, и положено начало королевству и всей нашей расе повстанцев. — Но ты существовал еще до появления ада, — невинно уточнил я, а печенка орала, что развяжу я сейчас язык этому милому обдолбанному болтуну окончательно. — Разумеется! И я же привёл его к власти. Короновал на вечное царствование. — Ты обожаешь его до одури, да? — еще невиннее уточнил я, просовывая руки под его штаны и обнимая зад (это же мой зад, правильно? кстати, довольно упругий и вызывающий разные фантазии). — Ну нет, Люцифер — мой оверлорд, я преклоняюсь пред его могуществом, а еще более — пред его кристальным и холоднейшим разумом. А до одури мне понравился пупсик. — Демон?! — Не-е-ет. Демонище-то я чисто подразнить хотел. Я о настоящем пупсике. Не оборотень, а строгая молчаливая русалка. Знаешь, мне настолько нечего ему дать, что остается рыдать, подглядывать, как он моется в душе, и судорожно мастурбировать — не прекращая рыдать. У него кожа по твердости не уступает драконьей чешуе, и она такая же огнеупорная, выдержит пламя температурой в три солнечные вспышки. И в то же время она нежная, капризная и уязвимая для болячек, а во время линьки он сам похож на кроткого плачущего ребенка… Я пресытился великими тайнами и открытиями. Вместо сильного отупляющего шока — короткое замыкание в голове и поднятая в порядке общего бреда бровь. От незначительного пережаривания мозговых проводков меня вдобавок потянуло ехидно поржать. Двойник говорит о Кси! Черт подери, если уж речь пошла о коже — Энджи с придурка-вуайериста двадцать шкур спустит, если узнает! И закажет в душевую кабину непрозрачные стенки. Я открыл было рот, на ходу сочиняя последний головомоечный вопрос, но моя пьяная копия взяла и скатилась с меня, на второй подушечке с самым приличным видом улеглась и пробормотала изрядно сонным голосом: — Завтра на ваши райские островки прибывает Кортасар. Нам обоим надо выспаться. — А тебе зачем? Вокальные уроки брать придется только мне. — А я просто от нефиг делать, значит, превратился именно в тебя, что ли? Петь будешь учиться на два голоса. И слушать со стороны, как отвратительно звучишь и как фальшивишь, узнаешь сразу, что исправлять и над чем работать. — А учителя апоплексический удар от нас не хватит? — Скажем, что мы близнецы. И у самого законченного скептика не найдется причины не поверить в это. — Но… почему? Какая тебе выгода помогать мне? — я нахмурился, уже догадавшись сам. — Из-за пупсика? — Нет. Ваш главный хранитель надоумит меня. — Как это «надоумит»? В будущем? Этого еще не произошло?! — Нет. Ну и чего ты разволновался? Он мне вдобавок наваляет по первое число. Ребер восемнадцать штук сломает. Иногда якшаться с архивариусами Времени и знать всё — еще и больно. Вопрос отчаянно забился под языком, но я молчал, совершенно сбитый с толку. Доппельгангер разделся, избавившись даже от трусов, и коварно придвинулся ко мне, обдав довольно волнующим жаром дыхания: — А вот теперь я говорю о пупсике. Но будущее не изменить. Мне на лбу написано быть предателем. Не переживай, ты не лишишься меня из-за моих еще не натворенных безумств. Забудь вообще о них пока. Готов покувыркаться? Недолго думая, я двинул ему локтем в пах. Шутки шутками, но… Было очень жаль вредить собственному нежному клонированному органу: я получил тройную порцию фантомной боли между ног и сам скорчился ненадолго. Но зато ночь прошла абсолютно тихо, в целомудрии двух мирно прижатых друг к другу спящих тел. Быть близнецами, пусть и липовыми — пожалуй, круто. И единственное, что теперь смущает — моя спальня постепенно превращается в бордель для особо страдающих сексуальными девиациями. То сон с маленьким, дважды кончившим в мой рот Ману. То это, нагло перекинувшее ногу через моё бедро. Надеюсь, я не сразу доведу до инфаркта утреннюю горничную и у нее будет в запасе три секунды, чтобы вызвать парамедиков.

* * *

Кортасар — на редкость понятливый старикашка, не дурак выпить текилы и занюхать солью, а потом еще выпить и не занюхать, и еще, и еще — и уснуть счастливой мордой в тонко нарезанный лайм. Я оставил доппельгангера на растерзание свирепого пенсионерского храпа, а сам улизнул во «Freezing Point», чтобы добыть наконец информацию о пятничном пойле «кошек» из первых рук и закрыть должок перед Октавиусом. Моя карьера может начаться через полгода, а может — уже послезавтра к ланчу. Вездесущие и беспощадные папарацци не дадут мне и шагу ступить без попадания на первые газетные полосы. Если я желаю доиграть в горе-детектива-недоучку, то сейчас — в официальный выходной, пока бар не принимает обычных посетителей — или никогда. Позже Рудольф и не захочет говорить, приняв меня в новом статусе рок-звезды, то есть перестанет воспринимать всерьез, как равного. Тут-то бы мне и пригодился уникальный дар двинутого двойника к полному перевоплощению и переодеванию. Но сожму зубы и повторю себе в который раз, что завидовать нехорошо. Хозяин-немец предусмотрительно запер главную дверь на два замка и внутреннюю задвижку, но забыл о прекрасной «Do not enter, employees only». На этот раз мне не кипятили кровь полуголые эльфы с медовыми волосами и голосами, ноль отвлекающих маневров и фансервиса, так что я впился в обстановку самым дотошным взглядом. Руди тут живет! Помимо ста квадратов кухни и сложной сети кладовых с пивными, винными и коньячными бочонками (я в этом лабиринте чисто ради интереса полчаса проблуждал, запоминая, куда что налито — мало ли когда еще пригодится) в баре нашлись хозяйская спальня и примыкающая к ней спаленка-детская, по всей видимости, обставленная для молодой девушки, но досадно пустующая. Я задержался, изучая фотографии в рамках-коллажах и на стенах. Рудольф в обществе юной рыжеволосой принцессы приручает Тихий океан, пьет кокосы через трубочку, носит гавайское цветочное ожерелье или лежит в гамаке с огромным трехцветным кораллом на пузе. Но были фото и погрустнее, вырванные из странного контекста: черно-белые, с дымным горизонтом, с темным сосновым лесом, отец попыхивает трубкой, а маленькая дочь с грустными глазами жмется к его ногам, обутым в грубые сандалии — сама она босая. И оба они одеты бедно и несуразно, в длинные бесформенные одеяния, грязно-серые, кое-где рваные, чем попало подпоясанные. Я водил ногтем по желтым шершавым краям снимков, пытаясь узнать или хотя бы запомнить место — и у меня больно сдавило сердце. А я-то думал, у меня больше нет сердца. — На что любуетесь, герр? — Где твоя дочь, Руди? — я не пойман врасплох, не преступник. И меня томят неясные предчувствия. — Зависит от того, кто спрашивает, герр. — А кто спрашивал? — Wilde Katzen⁶. Для них Анна-Магдалена в частной школе для девочек в Сент-Луисе, за океаном. — А где она на самом деле? — В закрытом психиатрическом учреждении Капиолани, герр. Недалеко, чтобы я мог каждый день ее навещать. Ей… плохо. Но врачи делают alles mögliche⁷. — Почему ты не боишься говорить мне правду? — Вы отмечены рукой Господа нашего, герр. Вы добрый… — он мучительно запнулся, но нужное слово забыл, — получеловек-полузверь. Я верю. Вы не причините вреда Анне или мне. — А кто-то причинил? Что случилось? Когда? И мне не нравится «герр», меня зовут Мэйв. — Я знаю, кто вы. Много недель прошло, герр Санктери. Я уж думал, никому не расскажу о своем горе, никому не нужен унылый трактирщик, ведь он начнет пить или плохо обслуживать клиентов, — его голос начал дрожать. — Много недель, всё верно. Весна в этих краях такая же, как лето. Неправильно, герр, когда тепло круглый год. Природа должна пробуждаться, а прежде — спать, как и ее звери. Когда звери бодрствуют без устали, не зная покоя, то ложной весной они становятся зверее зверя. И Анна-Магдалена попалась одному хищному, много зим не спавшему зверю. — Не все животные впадают зимой в спячку, Руди, — меня противно кольнуло в самое нутро. О ком он? Змеи холоднокровны, в особенно суровые зимы мы могли спать по полгода, с ноября по апрель, укрывшись в домах как в гнездах. Обидчик был из моего клана? Нет, вряд ли. — Эти за зиму тощают и злятся. Сбиваются в стаи, грызутся. И самые слабые не доживают до весны. Но зимы не было. В него вселился сатана. Он напал на мою девочку, осквернил ее тело и душу. Особенно душу. Она плачет и кричит, молит освободить ее. Прячется от света, боится зеркал. Врачи дают ей лекарства в круглых таблетках, от них она умолкает, она тихая. Но она не живая. Это не моя дочь, глядит на меня как чужая, не узнает, и к голосу прислушивается без внимания, словно я не ее отец. Он сотворил с ней богопротивную гнусность. — Кто? — Белый Сатана! — Да звать его как, Руди?! — У сатаны тысячи имен, никто не знает истинного. Сатана вселился в зверя, именующего себя Готом. Ясно. И чего я сразу-то не догадался? Хотя и этот ответ известен: трудно вспомнить слушанья по делу в суде, которое блестяще замяли. «Вампирелла» по идеологическим причинам не напечатает криминал по любимому отряду. Особенно если доказать или сделать вид, что преступление было пустяковым. Мелким хулиганством. Хулиганистым изнасилованием. Я преодолел чудовищный приступ ревности и бесстрастно воссоздал в памяти лицо Сайфера, с самым естественным выражением сумасшедших глаз и улыбкой Будды. И повернулся к сидящему в углу Рудольфу с решительностью зверя, готового защитить собрата-зверя от человека. Не любой ценой, но… высокой. — Руди, я не врач-психиатр. Но я фотограф и журналист. Могу ли я получить пропуск посетителя в Капиолани и твоё личное разрешение на визит? Я не обещаю… но я попытаюсь достучаться до Анны-Магдалены. Постучусь на славу. И заодно проверю пару теорий, опираясь на свою замечательную способность отличать правду от лапши, на уши навешанной.