Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Я рисковал опять провалить старую миссию, загоревшись новой, но Руди сам меня остановил, когда я почти умчался по горячим следам психушки: — Вы навестили меня в понедельник не из-за Анны-Магдалены, герр. Что вы хотели? Я рассказал в трех словах о восстании больных, постаравшись как можно больше ответственности свалить на Паскаля. Звучал убого донельзя, выставив себя в роли поборника правды и чести — после всей совокупности лжи и сомнительных афер, которые я провернул, начиная с августа, я бы сам себя за эти слова сгноил. Но для старого франконца я почему-то служил эталоном искренности и убедительности. Рудольф выслушал с непроницаемой тевтонской миной, пробормотал что-то похожее на «verdammte Kurpfuscher!¹», показал мне ключ, свисающий на серебряной цепи с его красной жилистой шеи, затем показал маленький сейф под стойкой, похожий на обычный деревянный ящичек. Передняя его часть была фальш-панелью, которую бармен отодвинул, обнажая блестящую стальную дверку с искусно скрытой замочной прорезью. — Здесь хранится это адское варево, — Руди отпер сейф четырехкратным проворотом ключа и вытащил длинную узкую бутыль, больше похожую на мензурку, примерно на треть наполненную подвижной насыщенно-янтарной жидкостью. — Расход — по одной такой на два с половиной месяца. Пополнение присылают из лаборатории на исходе второго месяца. Если ищете этикетки, то я ничего не отклеивал — опознавательных ярлычков не бывает. Только пробка всегда квадратная в сечении, чтоб легче открывалась и меньше риск разлить и истратить зря. Я один раз пролил каплю на поднос, всего каплю, а от нее испарения густые, аж дымятся, вдохнул чуть-чуть и… Хорошо, что рядом оказалась Бейтиль, понятливая официантка, не побежала на меня жаловаться. — Тебя сильное желание, м-м… женских ласк обуяло? — Не то слово. Мне стыдно говорить об этом, герр. Но знайте. И будьте с проклятой бутылью предельно внимательны и осторожны. Да хранит вас Господь. Вот Папа-то обрадуется. И Паскаль с ним на пару и в обнимку: я добыл целую преступную улику. Клаасу конечно же не отдам, просто сообщу о бесценной находке, постаравшись не хвастать своей безнаказанностью. Нельзя, чтобы адская смесь попала в сторонние руки и в левые лаборатории, и нельзя, чтобы об этом пронюхал Ксандер и донес на незадачливого родителя. Зато в лапах у осторожного и предприимчивого беса бутыль будет в относительной безопасности. Я не забываю о круглосуточном надзоре в Хайер-билдинг, но сейчас чувствую небывалую уверенность. Даже в самой совершенной защите можно найти уязвимости. Пусть Демон страшен и богоподобен, но всё же он не сам бог, которым меня благословил Руди, не настолько всевидящ и всеведущ. Хорошенькое дело… а как теперь попасть в FouRRooms? Октавиус и носа из него не высовывает без крайней нужды. И, на беду, у меня есть только Сайфер-робот. С ним мне никак не договориться. Всё, что я знаю о призыве бесов, и гроша ломаного не стоит, к тому же этот уже призван на землю. Какие есть варианты? Доппельгангер. А что он может? Меня ведь наверняка в завсегдатая клуба не превратит. Но может превратиться сам… скажем, в Сайфера? А как я ему доверю бесценную улику? Придется довериться. То есть нужно будет решаться и выбирать. Я не готов. Кража. Если Сайфер ныне безупречен как боец, то это значит, что он ходит только на работу, а его удостоверение эксгибициониста пылится в его апартаментах. Загримироваться, поглубже спрятаться в балахон с капюшоном и прошмыгнуть. Но стоп. Папа выставил меня — и при каких обстоятельствах! Почему вдруг я ему доверяю больше, чем тому же милому накуренному двойнику, который за меня даже в хламину пьяным стоит горой? И на что бесу улики сейчас? Со шпионажем покончено, личина с Сая сорвана, Октавиус скорбит по нему, ненавидит меня — и точка. Мой долг закрыт — перед собой. А перед ним я буде вечно виноват и не прощен. Остается Паскаль. И его должок передо мной — информация об Электре, порядком устаревшая и не слишком полезная. Я услышал своими ушами, как она назвала Веселого Гота отцом. Какие еще мне нужны доказательства? Однако… Однако хороший журналист должен проверять и перепроверять данные и подтверждать надежность своих источников. Видение, которое мне подарили, не может служить таковым — ни в одном суде бы его не признали, подняли бы меня на смех. Это еще не всё: какова судьба Электры сейчас, когда Сайфер мной временно убит? С кем она? Что с ней? Приют для несовершеннолетних — худший приговор. Возможно, она страдает. А возможно, клянется свернуть шею обидчику отца. Если не узнаю я, узнает кто-то другой, настроенный ко мне не слишком дружелюбно. Или узнает Демон. Господи. Но Демон-то в любом случае знает. И пустит смертоносную информацию в оборот в момент, удобный ему. Если захочет на меня нажать. Хоть бы не захотел. Итак, я рискну и навещу Паскаля в редакции «Вампиреллы». Ксандер не должен ни о чем пронюхать. Октавиус тоже. И, конечно, я подстрахуюсь: всю бутылку афродизиака Клаасу не отдам, это же безумие, туда налит чистый, лишающий разума яд. Отолью контрольный образец в один из тех кварцевых пузырьков, что в обилии раскиданы на этаже мастера-инженера. И меня мучает последний щекотливый вопрос — в какое безопасное хранилище спрятать основную емкость и где мне такое хранилище найти?

* * *

— Герр, вы! Так быстро вернулись! Вы навестили Анну-Магдалену в больнице? — Рудольф переоделся в пляжные шорты, гавайскую рубаху и шлепанцы. Похоже, он оставляет бар на всю ночь, уходит купаться и гулять. Как интересно. — Еще нет. А поедем к ней вместе, Руди? Только сначала… — я передал ему бутыль. Содержимого стало меньше примерно на одну пятую (объем двух пузырьков), но если не придираться — не заметно. — Спрячь, пожалуйста, в свой чудо-сейф. Там ей самое место. — Я думал, вам позарез нужно это адское зелье. — О, я всё уже уладил, — и карман мне, отпетому лжецу, доверху наполненные пузырьки совсем не жгли, нет. — Не беспокойся. Так что насчет совместного визита? Франконец изменился в лице. Вот кто совсем не умел врать. — Я хотел отдохнуть, герр. Выдохнуть. И выплакаться. Без свидетелей. Я не готов потревожить ее сейчас. Езжайте без меня. Es tut mir leid². Отлично, и в точном соответствии с моим планом. Мы вежливо раскланялись на парковке, а я невежливо рванул оттуда на Астон Мартине так, будто за мной гнались. И ведь могли — я умыкнул у Руди с тумбочки в его спальне пропуск на территорию лечебницы. Это чтоб он, если вдруг передумает, не нагрянул в Капиолани по моим следам и не испортил мне допрос. Мое собственное разрешение выглядело иначе: ему выдали пластиковую карточку регулярного посетителя, а у меня — простая одноразовая бумажка. Ну и ладно. Главное, чтоб не придирались, допрашивая о сверхдальней степени родства. До сих пор в толк не возьму, почему у родичей преимущество? Ну кто застрахован от варианта, что собственная мать, нацепив улыбчивую мину, вдруг не ткнет раскаленной кочергой в глаз? Или сестра. Особенно сестра, они такие злые и воинственные… У палаты нет номера, меня просто проводили в левое крыло здания, в самый конец коридора, и предупредили, что на разговоры с пациенткой выдают полчаса — или меньше, если я ее расстрою. А я могу. Я же мразь. Без кочерги управлюсь. — Анна-Магдалена, здравствуй, — и без фотоаппарата. Его у меня отобрали еще на пороге клиники, а жаль — интерьер просто чумовой: стены белые с громадными сероватыми концентрическими кругами в качестве орнамента, черная мебель, электрические свечи в подсвечниках вместо обычных ламп, дающие оранжевый свет, и самое эффектное — трехстворчатый шкаф-гардероб, раскладывающийся в кровать. На этой довольно большой и комфортабельной кровати я ожидал увидеть девушку, но она сидела в углу комнаты, держа на коленях книгу. — Я посол доброй воли от имени вашего отца… — Папочка здесь? — она спокойно посмотрела в книгу, но перемена позы выдала ее напряжение. — Нет, и этот разговор конфиденциален. Строго между нами. — Кто вы? Зачем пришли? — она не казалась больной. Более того, она казалась абсолютно нормальной и более чем адекватной, держащейся с достоинством: не сломленной, не побитой, и не превращенной в зомби приемом многочисленных лекарств. Короче — отнюдь не жертвой какого-то насилия. — Вы здесь прячетесь? — выпалил я, блеснув догадкой. — От Рудольфа. — О чем это вы? — наконец-то она смотрит на меня. И боится. Значит, я прав. — Вас изнасиловали? — Послушайте, мистер… — Отвечайте на вопрос, мисс Анна-Магдалена Кле! Да или нет? — Да! — Кто? — Я позову на помощь! — Кто вас изнасиловал? — Боец ELSSAD! — Вы лжете! — Почему я лгу?! — Потому что лжете! Я знаю отряд, всех и каждого. — Это сделал Веселый Гот! — Да он скорее меня два раза изнасилует, чем к вам хоть пальцем притронется! — Что?.. — А что?! Завидуете? Я орал, каюсь. Вышел немного из себя, взбесившись. Ладно, много. Удивляюсь, как охрана сама не подоспела на эти крики. Анна могла бы заявить о терроре — ну или как еще назвать психологический прессинг. Но она была повинна в клевете: хороший человек, которого сильно мучила совесть за проступок, и совесть одержала верх. — Вы правы. Я спряталась тут от отца. Вечером я посещаю курсы актерского мастерства, а утром прикидываюсь больной дочерью, заодно репетируя с ним роль душевнобольной. Обманула папу истериками очень натуральными, бессонницей и вскриками якобы в трансе. И врачей тоже поначалу ввела в заблуждение, а потом, как меня раскусили — договорилась с ними за скромное вознаграждение о молчании. — Но каким боком тут изнасилование? — Не знаю, зачем я вам вообще признаюсь… И почему вы вдруг заявились ко мне сюда? С какой целью? Вы до сих пор не сказали, кто вы! — Я никто. Но мне нужно отмыть чье-то доброе имя от грязи. Если Гот не натворил вещь, что вы ему голословно приписываете… — На самом деле натворил. Но по обоюдному согласию. Спьяну, в папиной спальне. — Я ничего не понимаю, Анна-Магдалена. — Можно просто Магда. Вы его друг? Киваете с таким несчастным видом… значит, больше, чем друг. Присаживайтесь, я объясню. Мне пришло в голову, что кочерга живет в воображении и орудует оттуда. Сыпать людям в глаза горячий пепел или тыкать каленым железом можно и не буквально. У меня пока плохо получается, но я действую интуитивно. Пытаюсь применять драконьи методы, но в итоге располагаю мирным путем, приглашаю поговорить и довериться. Но мне кажется это проявлением слабости. Пусть это глупо, но я хотел бы хоть чуть-чуть нагонять ужас подобно Ди. С ним говорят через «не хочу», это верно, зато с первой же попытки, никогда не отказывают. И ведь он не приставляет к их головам пистолетные дула. Потому что он целиком — такой оголенный пистолет. — Я слушаю. Она показала мне книжный корешок: туда была вставлена фотографическая пленка. — Это мы с отцом, в первый день после переселения в новый мир. В этот, на Гавайи. Папа ужасно старомоден даже по меркам нашего века. Господин Мортеаль просто волшебник, раз сумел изменить его ретроградные взгляды на то, что сейчас называется собственным бизнесом, обучил приемам ведения торговли и общения с клиентами… Но на этом, увы, его помощь папе закончилась. Господин Мортеаль — джентльмен и не позволил себе лезть в нашу семью и разрешать личные конфликты. Зря. Папа считает, что я неразумная девочка, которой нужно выйти замуж, родить минимум шестерых детей и счастливо подтирать им носы с утра до ночи, в перерывах между приготовлением еды. За долгие годы споров и ссор я смогла его убедить, что довольна такой жизнью не буду. Но максимум, на который он способен — это разрешить мне стать швеей или гувернанткой. Это ужасно. Не преступно, но унизительно. Я не могу вам выразить своё возмущение пополам со злостью и беспомощностью. Этот мир предлагает мне себя в миллионе возможностей, выбор и разнообразие, о котором можно было и не мечтать. Я недолго думала, чего хочу, моя душа еще в пору нищего детства тянулась к огням рампы. Ныне есть кое-что получше театра и комедиантов. Вы уже услышали, какие курсы я посещаю. Я всерьез нацелена стать актрисой. Но папа не пустит меня в Голливуд, для него это равносильно… падшей женщине. — И как вы планируете от него уехать? — Я совру, что поеду в университет Солт-Лейк-Сити, изучать медицину. Это звучит, по крайней мере, не так унизительно, как кружок кроя и шитья. А сама покорю фабрику грез. Однажды, включив телевизор или компьютер, он увидит на экране моё лицо. Тогда всё и поймет. А пока… я прячусь и отсиживаюсь, и зубрю историю искусства. — В вашем рассказе не было ни слова об изнасиловании. — Да, извините. Чтобы начать заниматься, не вызывая подозрений, следовало уйти из дому. А это не так-то просто. Нельзя снять квартиру, например, без того, чтобы подозрительный папа не обыскал там всё, вверх дном перевернул, нагрянув в самый неподходящий момент. В общем… это Гот предложил беспроигрышный вариант с душевной травмой и психушкой. Он в курсе моих планов. И согласился прикрыть меня и вообще предстать в образе ублюдка-насильника в обмен на то, что я… не буду его преследовать. Пожалуйста, не перебивайте, я объясняю всё по правде. Я влюблена в него, как дурочка, влюблена с самого первого его дебоша в баре. Какой же он искрометный, задорный и смешливый, а как он зазнаек-коллег ставил на место, а ведь его градом жестоких насмешек осыпали за прикид и применение косметики. Я любовалась им весь вечер. Смеялась во весь голос, а душа рыдала. Я понимала, что ничего общего у меня с ним нет, как нет даже намека на совместное будущее. Даже не потому что он оборотень. А потому что ELSSAD. Отряд смерти, отряд, в котором… ну какие, какие девушки? Кроме официанток и горничных. Бойцы созданы друг для друга, и друг для друга отобраны самой твердой и железной рукой. Поэтому когда вы спросили о зависти… действительно, если вы о нем мечтаете, то у вас есть шанс, которого я лишена. Видите ли, врачи прописали мне настоящие лекарства. А еще я лечусь учебой от депрессии по поводу желанного мужчины, ежедневно стараюсь не думать о нем и о романтических бреднях. Получается. И без давления папы, его навязчивой опеки. В больнице очень спокойно, не то что шумный бар… Ну и от Гота подальше, он же завсегдатай. — Если я ничего не перепутал — вы переспали? Это было в новостях, был суд. Обман? Инсценировка? — Нет. Хотите услышать начистоту? Извольте. Секс и лишение девственности мне безумно понравились. Ну и… не скрою, я откровенно похохотала над папиными суеверными воплями о сатане. — И вы… позволили ему? А затем заставили себя выбросить его из головы? Вы чрезвычайно сильная девушка. — Женщина. Спасибо. Вы наконец откроете мне своё имя? — Высока вероятность, Магда, что вы закажете меня киллеру. — Не поняла?.. Как же мне неохота признаваться. Но правда за правду, честность за честность. Оторву кусочек от картонной маски мрази и попытаюсь бросить в очистительный огонь. — Вы давно уже взаперти сидите и не смотрите новости, да? С вашим рыцарем анти-чести случилась беда. И я тому виной. Я покинул Капиолани на середине признания. Ее реакция была обидна, но предсказуема. И справедлива. Анна рассвирепела, покраснев до корней волос, швырнула в меня своей книгой (а томик на четыреста страниц, синяк на груди будет) и велела никогда в жизни больше не попадаться ей на глаза. А когда я, путаясь от стыда в собственных длинных ногах, неуклюже выбирался из ее палаты — пообещала сама меня разыскать и страшно отомстить за недоступного возлюбленного. Наверное, говорить ей о наемном киллере было плохой идеей. Читал, что платоническая любовь чиста и возвышенна. Чушь собачья… если у девушки недотрах. Кажется, я даже разобрался в причинах жестокости родных сестер. От недостатка секса женщины жаждут шоколада и крови. Я опять вляпался? Мне нужно знать наверняка. Я пытаюсь распланировать жизнь, взять всё это дерьмо в свои руки. А как? Если завтра меня вдруг из окна соседнего с Хайер-билдинг здания подстрелит снайпер. Или в переулке по дороге в мою любимую китайскую закусочную какой-нибудь наркоман всадит мне между ребер ржавый нож. Когда я буду вокалистом Мануэля, обязательно найму охрану. Обязательно. Если доживу. «Демон?» — долой телефон. Я с надеждой задрал голову в небо. Моё сердце учащенно каталось в груди из угла в угол. Ответа не ждал. Но… спасибо. Спасибо. Всё, ответа не надо. И так ощущаю. Я сдал одноразовый пропуск на выезде с территории лечебницы. Тахикардия прекратилась, я дышу почти свободно. Я под защитой черной лакированной перчатки. И мне не нравится дискриминация по чину. Почему есть архангелы, архиепископы и архистратиги, но нет архидемонов? Пора назвать Юлиуса таковым. Или архикиллером? «Архивраг» вот, вспомнил. Но это о главном сатане, о его предке. Нет, я хочу что-то сугубо личное, интимное… в благодарность, которая ему не нужна, но он же такой высокомерный, ему все равно польстит, что я ценю. Его замораживающее прикосновение не только останавливает пульсы жертв, но и успокаивает разбушевавшиеся мозги. Или вот есть еще Папа Римский. А он Антипапа? Нет, так слишком католицизмом отдает. — Лучше богом-демоном, — шепнул мне с пустующего пассажирского сиденья грубоватый голос с мягким пьяным акцентом. — Откуда ты взялся? — я оторвался от руля, благо, мы встали в пробке. Вытянул руку немножко с недоверием, но она быстро ткнулась в живую (и крайне мускулистую) преграду. Доппельгангер. Невидимый. Ржущий. Развалился с комфортом рядом. На ощупь не подделка. И, судя по тому, что я помню с нашей первой встречи в Госпитале №1… он вспомнил, что у него есть истинное обличье, мать моя змея! Я заинтригован, поддет и сейчас умру от любопытства. Между тем он преспокойно открыл дверцу, вылезая прямо на дорогу — я стоял в самом левом ряду шестиполосной магистрали. — Полетаем, милый? Кое-что тебе покажу.