Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Я фотограф. Не новость. Но я лишь хочу этим сказать, что на Гавайских островах я видел всё. Меня засылали делать снимки в самые странные и неожиданные места, от задания принести фотки хирургически точных и гладких сколов вулканической лавы на склонах Мауна-Кеа и Мауна-Лоа вплоть до банального фотографирования влюбленных парочек, прогуливающихся по городским пирсам. Я знаю обитающих тут животных, ценные виды растений, какой мусор выбрасывается на пляжный песок в зимний сезон, кто рисует граффити, что происходит в мотелях, когда окна зашторивают, и почему администрация Гонолулу уже который год безуспешно борется против канализационных грызунов. Я скептически фыркнул и попросил двойника вернуться в машину. Но он меня из нее вынес. Нахально, без объяснений. И прежде чем я заорал, что Астон Мартин нельзя оставлять посреди муниципального шоссе с открытыми дверьми, ведь пробка не вечна — я был ослеплен. Высоко в небе. Только небо и ничего кроме неба, глубокого лазоревого цвета с резким переходом в космическую черноту. И огромное, просто колоссальное солнце, не где-то скромно сбоку в поле зрения, а непосредственно нависшее над моей головой. — Нравится? — промурлыкал доппельгангер и погладил меня по онемевшей и охреневшей щеке. — Ну, ты дыши, а не с ума сходи от сюрприза. Кислород есть, притянут защитной оболочкой толщиной в метр вокруг меня, давление в 0,7 атмосфер, тебе хватит, чтоб не предстать перед твоим Создателем… раньше времени. Я молчал. А что бы я ответил? Мы взлетели выше стратосферы, моё тело купалось в частицах солнечной короны, и я жадно поглотил его слова. И переваривал. И не верил. Всё это не может происходить со мной. Я обычный парень, когда-то живший в лесу, ничего не имевший за душой, кроме спального места и задания охотиться на мелких зверушек, да собирать хворост. У меня не было крепкой любящей семьи, мои родители не общаются ни со мной, ни друг с другом много лет, я пытался рисовать, а потом фотографировал, я… смирно плыл по течению, а еще безудержно мечтал о Кси. Но всё это где-то за космическим горизонтом исчезло, в дымке синеватой растворилось, в прошлое кануло. Я прилипаю своей никчемной душой к чему-то вечному, великому и значимому. Прямо здесь и прямо сейчас нас сваривает грубым и толстым швом, делая единым целым, мне больно и, наверное, не хочется такого единства ни с чем, но я не вижу иного смысла, перебираю в памяти и не нахожу вещи ценнее или полезнее. За это не получится выручить денег, поиметь почести или какие-то иные материальные блага, но… я подписываю гарант на счастье? Когда-нибудь. Не нужно пентаграмм и черных месс, не нужно называть этих чудовищ злыми, чтобы понимать, через что прохожу и зачем. Я дышу, как мне было велено, я… наслаждаюсь. И приобщаюсь поневоле, всё еще по-глупому сопротивляясь. Они не стали размениваться на объяснения, им некогда. Они сразу кинули меня плыть в бурлящую реку, а не в детский бассейн с поручнями, выбрали обучать не на уроке, а на войне. Я уверен на все сто, что они не планировали безбашенной выходки двойника, но они вписали его разрушительность, обворожительность и хаотичность в свой план, добавили к уравнению, не забыли о его влиянии. И одобряют. Он правда крайне обворожительный. Я ощущаю желание, прижимаясь к его груди атланта. Желание спать и доверять. Тупо доверить свою жизнь, отдать ключи от всех секретных ящиков и шкафов, рассказать страхи и постыдные тайны, полностью освободиться и уснуть. Так поступают с верным другом. Он теплый и уютный. Плевать, что попытка уснуть на нем выглядит шокирующей и пошлой. — Всё-таки давление понижено, тебе охватывает сонливость, — ласково ответил он и обнял меня… чем-то странным. Как плащом обернул. Не мягким и не твердым. Я пощупал. Это же крылья. Господи, а я что ожидал найти? Пропеллер? — Ты ангел? — дурацкий вопрос. — Над землей ты хотел показать мне… что? — Спи, — он перевернулся, ложась в разреженной атмосфере горизонтально. И я с ним, естественно, полетел вверх тормашками, комично взбалтывая ногами. — Я поторопился. В другой раз разглядишь мой дар. Когда подрастешь. А пока спи сном младенца. — Ты не отнимешь это? — прошептал я с запинкой. Теперь, когда он сексуально не домогается, меня смущают его всемерная доброта и ласка. — Дар твой. Он будет терпеливо дожидаться тебя в небесах и не угаснет, питаемый солнцем. Засыпай.

* * *

Автомобиль я забрал со штраф-стоянки. Штраф не платил — фирменные номерные знаки семейки мессира Мортеаля и тут всё сделали за меня. Но я бы не вспомнил об Астон Мартине (как и миллионе других полезных и бесполезных вещей, из которых складывается моя жизнь), если б не пришла SMS от коммандера. Почему? Я добросовестно витал там, куда меня забросил двойник. Ото сна о черных коронарных вспышках и белых солнечных протуберанцах меня будил Паскаль: тормошил энергично, взявшись за оба моих затекших плеча. Если честно, я каждое пробуждение теперь встречаю со страхом. И если, предположим, от нечаянного двухсотлетнего сна я не постарею — то как мне быть с постаревшей и изменившейся действительностью? Старикан был всё тот же: в меру седоват и слегка небрит. Голубые глаза блестели, как у профессионального алкоголика, тайно пригубившего на работе самый лучший виски, но сдержавшего позыв напиться и отставившего тринадцать полных рюмок на глубокий вечер. — Вопрос, как я тут оказался, наверное, будет вторым? Клаас кивнул. — А первый?.. — Это не очень вежливо и прилично, но ты не хочешь снять футболку? Я снял. Дурацкая шутка, готовившаяся сорваться с моих губ, казавшаяся вполне уместной — насчет сексуальной распущенности в редакции — благополучно застряла в горле. Ума не приложу, как Пас пронюхал или кто ему ловко наушничал, но я был покрыт (татуировкой?!) живописным геометрическим орнаментом с клинышками. Черным, красным и оранжевым. На всё тело от шеи до низа, кроме ног и рук, но под шортами — тоже, я заглянул. Не как персидский ковер, но зрелище… незабываемое. Клаас уже, конечно, хрюкал от смеха. Я был похож на растерянный артефакт, выкопанный археологами где-то на Ближнем Востоке, памятник древней письменности Междуречья или чего-то подобного из мест, где за неимением бумаги писали на глиняных табличках. Я злился, не зная, чем парировать. Меня разукрасили, пока я спал или?.. Я скоро вообще перестану спать! Ну сколько ж можно надо мной издеваться?! Пользуясь беспомощностью человека (и оборотня) во сне. Но, зная чудовищ, можно понять, что разукрасили меня не от скуки и не для пьяного празднования Хэллоуина. Всё еще злясь, я собрался с силами — сегодня меня никакая гадость не сможет отвлечь, все демоны-пакостники на свете, потоп, землетрясение или столкновение с другой планетой — надел обратно футболку и сказал, перебивая смех заместителя главреда: — У меня есть образец жидкой виагры для пятничных вечеринок ELSSAD. Но я его тебе не отдам. Вещество слишком опасно. Я спрятал его в надежное место. Я сам проведу анализ состава. Я гарантирую, что оно не попадет в общественную канализацию. Паскаль, я принесу результаты сравнительного анализа. В обмен на файлы, которые обещал ты. — Какие файлы? — Электра. — А. Да, конечно. Клаас согнал с лица веселость и выглядел теперь почти виновато. Я по привычке уселся на угол его стола, чтобы подождать с удобством и не смотреть в его сторону. Он копался в компьютере, громко щелкая мышкой, пару раз что-то бормотал под нос, потом с шуршанием заработал принтер. — Я уничтожаю электронные копии, — сообщил Паскаль, складывая свежеотпечатанные страницы пополам, потом еще пополам и засовывая мне в сумку. — По цифровым следам в корзине мусора их, конечно, отыщет любой хакер средней руки, но у нас таких нет, а главный сисадмин не роется по помойкам, как правило. Всё, что есть — здесь, — он похлопал по сумке. — Только у тебя остается. — А где ты брал такую редкую и быстро исчезающую информацию? — спросил я нехотя. Вот на хрена мне подробности? Радовался бы просто, что получил давно желаемое почти даром, но нет же, опять тупое журналистское любопытство взыграло. — Там, где брал, ее уже почистили. Ты сообразил ведь, что у кого-то были мотивы не светить девчонкой? Она записана была всюду как мальчишка. Как «Алек Трэ». Анаграмма имени несложная, но штука в том, чтобы точно знать, кого ищешь. Короче, иди. Пока всеслышащее Ухо не заинтересовалось нашей тесной дружбой, ее резким новым всплеском. — Всё нормально, Пас. Я вернусь в редакцию. Запиши меня к себе на завтра на десять, как ты любишь. — Мэйв? — Купи слуховой аппарат, Пас. Если засомневался. Я дал стрекача в лучших традициях спринтерского бега. Вот ни капли не настроен слушать благодарственные оды и вытирать старику слёзы радости. Надо покинуть небоскреб, чтоб спокойно почитать компромат на Сайфера или хотя бы на детеныша Сайфера. Именно в тот момент мне и пришла SMS от Энджи, забрать авто. Я развернул три листочка, разложившись с комфортом в салоне Астон Мартина, пока он на автоматике вез меня в особняк. И медленно водил пальцем от строчки к строчке, чтобы ничего не пропустить и не запутаться. Послание было служебной шифровкой, раскодированной тщательно и целиком, но понятной меньше, чем наполовину. И сильно смахивала на чей-то недописанный отчет с сумбурными вставками из какого-то криминального досье. «Объект неуправляем, не склоняем к сотрудничеству, отказывается идти на любой контакт. Пытки — применялись, не оставляя следов на теле. Ледяная вода, полиэтиленовый мешок на голову, две недели карцера, ложные новости о семье с целью сломить моральный дух. […] Не действует. Крайние меры применять нельзя ввиду особого статуса объекта. Рост — 110 см, вес — 21 кг. Чрезвычайная злоба и ненависть. Три санитара ранены, один госпитализирован, вызвана подмога из соседнего отдела. […] Замораживание конечностей, углекислота, твердый и жидкий азот. Ничего не работает. […] Объект очень силен, прокусил руку психологу насквозь. Рычал и почти бегал по стенам. Почти. […] Руководство настаивает на продвижении дела и решительных действиях. Отклоняем вновь и вновь. Это наш единственный живой объект. Сенсационные превращения, никакой дешевой магии и уличных фокусов. Пытались изучить генетический материал, но наши микроскопы бессильны. Заказали более мощные. […] Пошла третья неделя взаперти. У ученых психоз. Нейробиолог сказал, что существование объекта невозможно, и попытался пустить себе пулю в голову выхваченным у охранника служебным пистолетом. Остальные проявляют трусливое беспокойство. Объект упрямо молчит, делая вид, что не понимает ни слова ни на каком языке. […] Перешли на внутривенное питание. Четвертая неделя. […] Вторжение! Кража данных и взлом секретного убежища! Ликвидируем всю документацию. За объектом пришли свои. […] Взрыв на поверхности нас пока не коснулся. Штаб-бункер бронирован и рассчитан на серию атомных ударов. Но объект недобро заулыбался, пауком прилипнув к смотровому стеклу. Руководство еще не поняло. Сюда идут. […] Сталь толщиной в метр пробита голыми кулаками. Массовая паника, гремели выстрелы в воздух, стекло повреждено, из карцера доносится сатанинский смех. […] Они. В черном, с алыми нашивками. Нам всем крышка». Дочитав, я был так поражен в самую печень, что убрал ноги с руля. Электра побывала в плену у людей! И, что самое хреновое, они поняли, что девочка — Перевертыш. Ее вызволили чудом. То есть вызволяли как обычно, в классическом стиле отряда смерти, а вот нашли, судя по продолжительности плена — чудом. Долго искали, почти месяц — и это со всеми ресурсами двух планет и инферно! Но что было дальше? Что известно нашим потенциальным врагам? Стерты ли все нежелательные свидетели с лица земли? Я верю в машинную четкость и уничтожающую аккуратность ELSSAD, но если данные просочились достаточно, чтоб их смог украсть Паскаль — кто еще мог воспользоваться утечкой? И кто, черт возьми, был информатором и первоисточником, слившим всё в Интернет? Конечно, можно вернуться к Клаасу, но так он мне и ответил, кто снабжает его уникальными данными. Информация правит миром, и она ценнее золота, как я сам не раз отмечал. Еще можно подвернуться под холодную руку Ди, и это как русская рулетка: захочет ли он развлечься, подкармливая моё любопытство какой-нибудь искусной ложью, или сразу прикончит, чтоб под ногами не путался. Нет, я не прав, демон-убийца не опустится до лжи, не с его высокомерием. Но заговорив об Электре, я наступлю на мину. Рванет или не рванет — пожалуй, мне недостаточно хочется знать. И еще не расхотелось жить. Самым правильным и естественным будет заткнуть пробкой любопытство и залечь пока на дно. Отожраться на домашних харчах, пользуясь благосклонностью французского повара. Подготовить свежие мозги к новым будням в «Вампирелле» и к поносу Брасса, стараясь радоваться Паскалю и другим оборотням, страдающим в редакции. Пассивно ждать Ману из Европы, с риском для жизни или рассудка дружить с двойником в надежде, что и его тайна когда-нибудь вскроется. И попытаться забыть о Сайфере. Мне кажется, я заболел нарколепсией. А как еще можно было, глубоко задумавшись, взять и уснуть по дороге домой на заднем сиденье Астон Мартина? Последняя моя мысль крутилась вокруг Сая, логично, если бы приснился он. Но не совсем. Считается, что во снах мы компонуем только те вещи, персоны или события, которые мы видели хотя бы краем глаза раньше — то есть что-то лишнее и неизведанное для себя выдумать невозможно. Мои сны в корне не соглашались с этой теорией, приглашая меня всякий раз в новые испытания и проверяя на крепость моё душевное здоровье. Я попал на приготовления к роскошному бал-маскараду: стены украшались парчовыми портьерами глубоких бордовых и синих тонов, потолки — хрустальными люстрами с тысячеваттными лампочками, полы натирались до блеска, отражая каждого, на них ступившего, а банкетные столы накрывали так, что богатство Креза на их фоне меркло и рассыпалось. Но еда без чрезмерного изобилия, а со вкусом и соблюдением всех ритуалов — фрукты, холодные закуски, десерты, и перемена блюд на горячее мясо, рыбу и дичь ждала за высокими дверьми на длинных тележках. Официанты наполняли сотни фужеров шампанским, посреди бального зала сооружались колонны и помост для некого победителя или короля вечера, по краям — монтировалась сцена и оборудовалась яма для оркестра. Перила всех лестниц украсили живые цветы, несколько видов лиан заплели оконные проемы, чтобы солнечный свет не нарушил таинства или оргии, запланированной уже скоро, в считанные часы, а я… прошел сквозь это изысканно пахнущее великолепие на второй этаж дворца и застал на декоративном балкончике хозяина праздника и его диковинного гостя. Мессир Асмодей — ну а кому ж еще было властвовать тут? — без привычной трости, одет в элегантный костюм-тройку с черным галстуком, гладко причесан и вообще безукоризнен до оскомины. Он приложил к лицу красную бархатную полумаску дьявола с изогнутыми рожками. Потом случайно или с наигранной рассеянностью сбросил вниз, в зал, где ее тут же подобрал один из официантов. Второй — загадочный незнакомец с длинными нечесаными вихрами — праздником брезговал, как и дресс-кодом, и был похож на растрепанного подростка-бунтаря в широких джинсах, забавно облеплявших худые ноги — это стало заметно, когда он сел на балконный парапет — и в растянутой белой тенниске без надписей. Несмотря на вопиющее внешнее различие, я каким-то образом понял, что гость — не какой-то рядовой гость, не проситель, не чужак, хотя ранее я его никогда в доме не видел. А когда подобрался к балкону достаточно близко, чтобы явственно слышать реплики, то и вовсе заподозрил, что застукал темптера с кем-то, кто, хм… с больше чем другом. Поскольку сон — мой, то говорили они, конечно, обо мне. Гость бесцеремонно наседал на владетельного князя, то хватая его за край пиджака, то прикасаясь к прямым прядям его длинной челки, свисавшей до шеи, а князь — курил, не обращая внимания на фамильярность, следил за снующими туда-сюда работниками мероприятия и крайне вяло отбивался. — А почему ему нельзя заинтересоваться личностью Электры хотя бы потому, что в досье у 9К не идет речи вообще ни о каких детях? — Я не знаю… — А я знаю. Из-за того, что Октавиус не пускает его больше в «FouRRooms». И через Электру Мэйв попытается встретиться с 9К, чтобы спросить о значении имени. Поделиться своими догадками. — Ты забыл, что догадок еще нет. Дэзечка еще не вырезал своё имя на золотой дощечке похитителей, факты вмешательства Люцифера не всплыли. — Блинчики-пончики… Это что им, до декабря ждать? — До января. До нового года. Не знаю. Надо уточнить у серафима, когда именно Владыка заинтересовался Ксавьером — до трибунала или после. — Ну так спроси? — Лал, никто не любит возвращаться в прошлое, копаться в нем. — Но ты должен. Раз уж ты библиограф этой семейки. — Своей семейки! — Тем более. Некто, названный «Лалом» (это что за сокращение любовное?), спрыгнул с парапета на демона, я уже поздравил себя с очередным актом озабоченности в ожидании сто пятнадцатого горячего поцелуя, адресованного не мне, но гость… ушел в грудь Асмодея. Нырнул в нее! Господи, я трезв, мне не померещилось! Влился в тело мессира, как к себе домой! И всё, пропал подчистую, ни кусочка встрепанных, будто взорванных вверх волос не осталось, манерный князь стоял дальше с сигарой один. И тут бы набраться дерзости и подойти. Шутка ли, у меня по каждой реплике их разговора туча вопросов, по каждому слову, имени, а я-то решил, что шифровка спецслужб была непонятной! Господи, но куда мне тягаться с Морфеем. Видения строго дозированы, полученные знания ограничены моем неумением правильно распорядиться ими, а картину в целом мне не показывают — жалеют. Небось боятся, что свихнусь. Автомобиль сам погудел в клаксон, чтоб в поместье отворились ворота. Резким звуком я был разбужен, но точно ли я спал? И если гость не гость, то вдруг и сон — не сон? Тогда, как я с горечью подытожил, доппельгангер уже лишил меня рассудка. Спасать и жалеть нечего, но можно забить и пуститься во все тяжкие. Кухня, меня алчет кухня, зовут вкуснейшие запахи, а у Жерара глаза как у хищной птицы, поймавшей особенно редкую змею. Ешь меня, пей меня. Господи, совсем крыша поехала. — Добрый вечер, месье желает?.. «Месье» желает всё. Я улегся на стол, повторяя позу любимого киллера, и приготовился умереть от особенно страшного и разнузданного чревоугодия.

* * *

Мне удалось выбросить из головы трагедию своих неудачных расследований почти на два месяца. Темные силы вняли моим мольбам и оставили в покое со своими шарадами и неземными кошмарами. Правда, клинопись времен Вавилона на теле осталась, но она «остыла» из красной в темно-вишневую и походила на татуировки. Никто не тыкал в них пальцем, хотя в редакции пялились много, молча, с кричащим любопытством. Мануэль писал сухие и короткие письма, по большей части — просто сбрасывал новые песни и спрашивал, не хвораю ли я. Не хвораю, не считая того, что капитально болен на голову. Простудил мозг. Но не человечьим менингитом. Двойника я еще раза три видел у инженера: он неизменно получал дозу и валялся на полу, отбитый в кайфе, а, когда вставал, более-менее приходя в себя — то шел лобызать меня. Чтобы не смущать и не шокировать никого в редакции, он принимал облик сногсшибательной блондинки в красном обтягивающем мини-платье, правда, шокировал моих коллег всё равно и стопорил нам работу — этим грубым и откровенным sexploitation. Натуралистичный образ не обманывал меня: на женском, густо накрашенном личике сияли безумные оплавленные сталью глаза, их ни с какими иными нельзя было перепутать благодаря рвано-игольчатым зрачкам. Он целовал меня так, будто подбрасывал и ловил над пропастью, но ловил в последний момент — и адреналин окровавленной кувалдой стучал у меня в висках, сердце и паху. Я не хотел с ним интимной близости, но он вынуждал хотеть себя в минуты публичного проявления близости. С Твигги я и четверти подобного себе не позволял… ну и не испытывал. Короче, двойник оставался единственным напоминанием моей избранности среди демонов, потому что Юлиус на меня, кажется, забил, как и на весь Гонолулу, охотясь где-то на другом краю земного шара — или в другом пространственно-временном континууме. Ангела я избегал сам из-за Кси, а Кси на меня страшно злился — это я замечал по тому, как барахлил мой служебный компьютер. Я десятой дорогой обходил «Freezing Point» и логово ELSSAD на третьем этаже, в то же время я безумно скучал по Бальтазару и, как ни странно, по Раулю, но я боялся наткнуться на «стальные кулаки» коммандера и внести очередную нестабильность в психику Хаммера. Я молча благодарен их жесткому и бескомпромиссному начальнику, что никого не выгнали с позором из отряда, я не желаю ломать никому жизнь. Но всё еще не знаю, как починить собственную. Мои снимки тех дней не отличались какой-то новизной, или сверхъестественной глубиной, или полетом мысли. Паскаль отправлял меня фотографировать растительность в новый каталог исчезающих эндемиков и общаться с коренными гавайцами. Я помог ему сделать несколько удачных репортажей о гавайских детях и ловил себя на том, что с ними мне общаться проще — но с нормальными детьми, не проблемными и не вундеркиндами. Не с такими ходячими катастрофами, как Электра. Я не забыл о ней. Я даже воспроизвел по памяти несколько ее рисунков. Я боюсь оборвать связь со всем, что как бы ушло от меня, но я не отпускаю. Должен же я хоть где-то проявить характер и настоять на своём. Я не забыл и Сайфера. Но старался произносить его имя пореже. Оно доставляло неимоверную боль пополам с виной и стыдом. Я также старался не выпускать наружу мысль, что он, быть может, и не похитил моё сердце (я улыбаюсь из-за своей педантичности, представляя себе, что анатомически это полный абсурд), но выпустил из него всю кровь и жизненные соки. Должна ли любовь проявляться в бессмысленной жестокости? Нет. Но она делает это постоянно, наказывая за глупость и криворукость. Выходит, что похищать сердца — своеобразное жутковатое искусство, тонкое и ювелирное. Но мне страшно представить, сколько их нужно «тренировочно» разбить и иссушить, прежде чем получится бережно изъять и унести искомое. Ни одного же не останется. Никакого, которое захочется любить. Потому что вначале неопытно бросаешься на самое лучшее, чем хочется обладать. Это как кража из магазина: не смотришь на дешевые товары и подделки, хочешь сразу бриллианты и золотые слитки. А благодаря тому, что жизнь несправедлива и начальные возможности неравны, у кого-то врожденный талант и огромная коллекция трофеев, а кто-то никогда не научится красть и останется с носом. Иной раз альтер эго иронично спрашивает из селезенки: «А может, стоит не воровать, а попросить?». Но это еще больший абсурд. По доброй воле никто никому принадлежать не хочет: все воюют или игнорируют друг друга, а не мирные конкордаты подписывают. Все боятся уступить, все проверяют тождество желаемого и получаемого, каждый из нас — это кот в мешке. Каждое сердце — пока не потрогаешь его, противно мокрое и бьющееся в скользкой оболочке — не узнаешь точно, брать или не брать. Красть или не красть… у ничего не подозревающего владельца. Ну вот опять. Не стоило думать о проклятом «диком коте», лежа на берегу в засаде с фотоаппаратом. Прозевал местных рыбаков на джонке. Придется снять их уже вместе с уловом. Паскаль мягко пожурит и выгородит перед Брассом. И так день через день. Интересно, скоро мне уже опротивеет влачить ничтожное существование, возвратившись на вторые и третьи роли Божественной Комедии?