Могильная Мразь

~ Perfect Circle ~

I Он перебирал старые газетные вырезки. Смуглый тощий очкарик за самым дальним столом в общей комнате. Без имени — тут ни у кого не было настоящих имён — но с говорящим прозвищем «Сомбер»¹. Остальные жизнерадостные психи играли в карты, шашки или пробовали отточить рефлексы, разболтанные большим количеством L-дофы, с помощью помятого волана для бадминтона. Ракетки больным не полагались, как и мячи, во избежание травм: вспышки неконтролируемой агрессии в отделении наблюдались нередко, особенно в борьбе за телевизор. Он не участвовал в групповых состязаниях, тускло улыбался в ответ на остроты Капитана и с неизменной вежливостью отказывался уступить стол под пироги, которые добродушная Дейзи пекла в таком количестве, что они не умещались на подоконниках и в регистрационном бюро у дежурной сестры. Дейзи три раза травилась на кухне угарным газом, клятвенно обещала завязать и теперь боролась с депрессией с помощью кулинарных рецептов. Другим для равноценного существования вне палат с кроватями, снабжёнными ремням и тревожными кнопками, хватало двойной дозы рисперидона, приправленного для улучшения «вкусовых» ощущений ноотропами, которые Капитан доставал по ночам, исчезая из палаты в неизвестном направлении, а утром небрежным движением выплевывал из-за щеки и раздавал всем желающим на медсестринском перекуре. Сомбер чувствовал себя хорошо и на простой дозе рисперидона. В противоположность остальным, у него болела не душа, а тело, которому остро не хватало анальгетиков, но с этим у Капитана был напряг — слишком маленькая аптечка, пропажи быстро бы хватились. Сомбер терпел и утешался по-своему каждый вечер, точно такой же, как и этот: отсаживался от всех подальше и перебирал свои шуршащие сокровища. Газеты скупились на развёрнутые статьи, ещё меньше в них имелось фотографий, иногда цветных, то свежих, то чуть поблёкших. Большим пальцем с обгрызенным ногтем Сомбер поглаживал бледное лицо на одном снимке: молодой человек с очень длинными волосами в странноватом облегающем костюме, похожем на латексный, выносил из пожара какого-то несчастного, с головой завёрнутого в дымящееся одеяло. Из одеяла была выпростана одна обгоревшая чёрно-коричневая рука. Её Сомбер погладил на фото тоже. Ноябрь 2005 ознаменовали беспорядки в Солт-Лейк-Сити: забастовка горняков, горел Зал собраний Solt Palace, а пожарным командам, выделенным муниципалитетом, активисты к зданию не дали даже приблизиться. В разгар завязавшейся потасовки над городом появились незнакомые чёрные-красные вертолёты. Вместе с ними чьё-то невидимое дыхание пригнало чёрно-свинцовые тучи, хлынул такой ливень, что казалось, людей смоет вместе с машинами «скорой помощи» в едином потоке. Из вертолётов на крышу Зала выпрыгнули люди, в течение получаса эвакуировавшие всех, кто оставался внутри, и исчезли так же быстро, как и появились. Но одного из них, этого прекрасного чёрноволосого Купидона, успели заснять уцелевшие камеры наблюдения, когда ливень почти прекратился. Он вынес в одеяле простого уборщика, находившегося в бессознательном состоянии, с сильно обгоревшими руками и головой. Раненого удалось спасти, сделать удачную пересадку кожи, вот только когда он пришёл в себя после всех операций, то не помнил никого и ничего… кроме своего спасителя с пронзительными аквамариновыми глазами, которого видеть по идее не должен был вообще — из-за потери сознания. Он заболел Купидоном в латексном костюме. А врачи сказали — повредился умом. Сомбер аккуратно разложил вырезки в хронологическом порядке. С 2000 по 2004 год ничего интересного, о чёрно-красных вертолётах и слыхом не слыхали. С середины 2005 начинают появляться заметки в прессе, высказываться смутные догадки. Спустя пару месяцев статей уже десятки, однотипных — восклицающе-вопрошающих, иногда негодующих. Вертолёты видели везде, и на восточном побережье, и на Аляске, даже на Гавайях. Представители прессы заинтригованы не меньше простых обывателей, всё громче требуют ответов, а их давать никто не спешит. Но в сентябре того же года британская The Guardian печатает наконец заветную скандальную аббревиатуру GoSS и дает расшифровку — Governance of Security System. По-прежнему неизвестно, что она значит, кого представляет, чьи интересы защищает и чем потенциально угрожает. Ни одна из известных миротворческих или террористических организаций не берет на себя ответственность, ЦРУ, ФБР и Интерпол только руками разводят, но тоже не спешат объявлять героев первых полос в розыск и клеймить как злодеев. Едва различимую надпись GoSS, чёрную на чёрном, всё чаще замечают на спинах у бравых молодцев в костюмах, сделанных, конечно, не из латекса, и всё чаще запечатлевают на фотоснимках. В октябре Herald Sun победно демонстрирует и уменьшенную копию аббревиатуры — детализированные фото алых нашивок на рукавах загадочных солдат: удивительно, кто сумел подобраться к ним так близко. А потом крупный белый трафарет всё тех же четырёх букв появляется на хвостовых пропеллерах вертолётов, и становится очевидно, как долго они проводили инвентаризацию техники и повышали собственную узнаваемость. Между тем молчаливое спасение гражданских лиц в различных точках Штатов продолжается, статьи бросает из крайности в крайность — от хвалебных од до ядовитого брюзжания об экстремистах и «пятой колонне». Тайна всё ещё не раскрыта, но журналисты замечают связь между появлениями немногочисленного отряда и самыми громкими судебными процессами, а также скандальными убийствами, в связи с которыми из полиции не получается толком вытянуть информацию. Сомбера не интересует политика, интригующие теории заговора и изувеченные тела, ещё не преданные земле. Он слюнявит два пальца и вытаскивает последнюю статью, недельной давности. В декабре в Солт-Лейк-Сити лежат снега, на новый пожар и надеяться нечего. В городе продолжаются беспорядки, пресса усердно их освещает, но чёрно-красные вертолёты с белыми трафаретными буквами больше не прилетают. Ему больно. Непонятно, от чего больше — от раны, ноющей глубоко внутри головы, или от внешних, не полностью заживших повреждений. Его новая кожа приживается не так удачно, как надеялись врачи. Он должен был проходить реабилитацию в обычной клинике и затем выписаться домой, но он не помнит даже, где находится этот дом. И есть ли у него родные. И были ли они вообще. Своё имя он прочел в паспорте и не узнал. И лицо в зеркале не узнал. Он не верит, что работал уборщиком, ведь ему всего двадцать три года, в это время стоило бы получать степень доктора в области психологии или прикладной физики. Он выглядит умным в своих квадратных очках. Что ему не договорили врачи, прячась за псевдособолезнующими лицами? Господи, он ненавидит их за ложь в каждом слове и каждой улыбке, под которыми на самом деле скука, легкая жалость и отвращение. Вместе с заметкой о ноябрьском пожаре в городе у Солёного Озера выходит кое-что ещё — малюсенькая колонка от редактора, где дублируется фотография эробога с длинными иссиня-чёрными волосами и необыкновенно бледной кожей. Сомбер сгибает прямоугольник газетной бумаги напополам. А потом не выдерживает и комкает. Кроме прекрасного богоподобного лица он чётко помнит ещё только одну вещь — приговор психиатра, одновременно патетичный и вульгарный. «Он всмотрелся в бездну слишком глубоко. И бездна пристально посмотрела на него в ответ». Серое окно потемнело без единого проблеска, звезд сегодня не предвидится. Больные раскладывают карты, шашки и помятый волан по своим местам и расходятся, дожёвывая пироги с ягодами и кокосовой стружкой. Дейзи плачет, счастливая. Она провела в больнице больше года, наконец-то научилась готовить и немножко меньше ненавидеть себя. А он… Две недели? Три? Чему научился он? Кожа очень болит, усталость в каждой клеточке тела, куда ни нажми, но от боли он не сможет спать. Пока сестра не поставит ему капельницу с морфином. Сомбер обхватил безобразную голову, безвозвратно лишившуюся в пожаре волос, и опёрся локтями на стол. Он один остался сидеть в общем зале, и дежурная что-то не торопит его на выход. Как непривычно. Он обернулся, но не увидел в бюро за мутноватым стеклом никого. Вышла сама куда-то ненадолго? Какая разница. Вырезки надо аккуратно сложить в коробку из-под обуви и задвинуть под стол, чтоб не отняли. У него только один крупный снимок с лицом Купидона. Как бы ярко сине-зелёные глаза ни вырисовывались в голове вместе с контрастно-красным ртом кровопийцы, а видеть их воочию — ещё приятнее. — Он не человек. Он ведь не человек! — вскричал Сомбер вдруг, вставая и с неловким хрустом выпрямляясь. — Вы понимаете? Ни хрена, ни хрена вы не понимаете! И чёрта лысого я вам объясню! Он не человек! Люди слишком уродливы! Вы уроды! Жалкие асимметричные уроды! И я урод! Боже, боже… Он потряс охапкой газетных огрызков, зажатых в кулак, будто угрожая всем, кто не мог понять ни его муки, ни неожиданного озарения. Его фигура, криво отражённая в вогнутом стекле бюро, чуть поколебалась, как будто сквозь неё кто-то прошёл. Или прямо из неё появился и вышел. Послышался характерный щелчок металлического колпачка, отскочившего от дорогой зажигалки. В комнате всё ещё ничего не происходило. Но в дрожащей руке у своего отражения Сомбер увидел, как маленький желтоватый огонёк поджигает тонкую газетную кипу. И она горит… горит не только в грязном стекле. Горит по-настоящему. И пахнет ноябрьским пожаром — удушливо и смертельно. Он закричал снова. Громко, без слов.

* * *

Они вышли синхронно из стеклянной аномалии, в месте невесомого прогиба, где узким серпом плескалась Тьма. Демон-командир спрятал тяжёлую зажигалку, с закрытым колпачком убедительно имитировавшую канцелярскую ручку, подкурил от догорающих газетных вырезок и в молчании встал над потерпевшим, по обыкновению, совершенно невозмутимо дымя длинной сигаретой. Подчинённый, до этого момента крепко державшийся за его плечо, — отпустил плечо и вытянулся в ожидании приказа по другую сторону от тела в бело-синей пижаме и резиновых шлепанцах. Очки в квадратной оправе при падении съехали Сомберу на подбородок. Он перестал кричать. Но отнюдь не потому, что лежал в обмороке. Дышал поверхностно, боясь выдать себя шевелением грудной клетки, и прислушивался к двум диковинным голосам. Говорили они по-английски, но с таким акцентом, словно Колумб только вчера отплыл в Америку в поисках Индии. — Шеф, он ведь безобидный псих. Я спас бедняге жизнь на своём первом групповом задании, а он взял и тронулся рассудком. — Зря спасал. — Если он кому и сболтнёт, то за больничные стены это не выйдет. Пресса никогда не напечатает россказни сумасшедшего. — Он знает, кто ты. Разглядел и тронулся от невыносимости правды. Никому из людей это не положено. — Мы можем избавить его от мучений? — Да. Избавь. — Убив?! Сомбер заплакал, беззвучно глотая слёзы и вжимая обкусанные ногти в ладони. Ответа всё не было и не было. Казалось, чье-то тяжеловесное присутствие медленно убралось, оставив после себя холод и горьковатый дым. Но мучило второе присутствие — менее опасное, противоречиво будившее любопытство. Любопытство, необъяснимо оказавшееся сильнее страха за жизнь. — О мой бог! — он всхлипнул и заплакал сильнее, чуть-чуть приоткрыв один дальнозоркий глаз и сразу же признав иссиня-чёрные волосы, спускавшиеся ниже спины, и остроносый профиль Купидона, и всю его высокую бесподобную фигуру. — Да, это я, — хмуро подтвердил боец элитного отряда смерти. Крутанул барабан револьвера, чертыхнулся, бросил его и выстрелил в шею Сомбера дротиком с нейротоксином.