Могильная Мразь

~ Perfect circle ~

II — Шеф… Сомбер обнаружил себя сидящим на полу со связанными руками и ногами в пустынном помещении, напоминающем заводской цех. Рот был свободен, шею тоже ничто не стесняло в движениях, но очки безвозвратно пропали. Ещё кожа очень горела на запястьях и лодыжках из-за трения о верёвку, норовила вот-вот лопнуть и слезть. На щеках навязчиво чувствовались сухие дорожки слёз, но на этом спектр ощущений заканчивался: тело ниже горла онемело и казалось не своим. Несмотря на факт очевидного насилия, кричать в третий раз — от чистоты и бессвязности охватившего его ужаса, или более прозаично, чтоб позвать кого-нибудь на помощь — не захотелось. — Его память смыло в реку забвения. Его душа уже месяц как принадлежит аду. Отправь туда же его тело, воссоедини их. — Но он помнит меня. — Он давно мертвец. Умер тогда, при пожаре в Зале Собраний. А ты — его замешкавшийся проводник на ту сторону. Лодочник. Харон. Не томи же беднягу и не отказывай в провозе из-за того, что его золотая монета оказалась гнутым медяком. — Да как я переправлю его тело?! И зачем? Если оно обычно умирает и остаётся тут. Так смерть поступает со всеми, даже с нами, оборотнями. — У Смерти тоже есть чувство юмора. Прорывается в редкие часы и минуты Его досуга. И тогда в мире смертных случаются курьёзы. Ты попал в необычную ситуацию. Но ты ведь и сам необычен, мальчик мой. Выкручивайся. Сомбер сжался в страхе — на него опять было направлено серебристое оружие с удлинённым стволом. — Не бойся, — грустно промолвил «дикий кот», снимая с иглового пистолета предохранитель. — Парализующее больше не вколю. И больно тоже не будет. Сладких тебе снов.

* * *

Он поскрёб нахмурённый лоб рукой в перчатке, недоумевая из-за появления собственной нелогичной обиды и… претензии, наверное? Он рассчитывал на помощь в деле, которое никак не могло считаться заурядным воскресным походом в магазин или на барбекю. Но командир А. послал его на хрен, то есть на склад, долго смеясь. Не воспринял всерьёз? Или ему спустя месяц пребывания на Земле настолько доверяют, чтобы разрешить провернуть всё в одиночку? Невидимая рука ада продолжала поддерживать даже там, где мерещилась полная задница с невыполнимым «хочу», а невидимое око дьявола горячо блуждало по его спине. Эта спина уже два раза благополучно взмокла, пока он таскал туда-сюда по лестницам тело и сумку, решая, из каких немытых окон лучше падает рассеянный лунный свет. С датой полнолуния он удачно угадал. И теперь от него ждут чего-то по-настоящему крутого. Лишь бы хватило места в этом цеху и времени до рассвета. Места было много: почти четыре тысячи квадратных метров старых, пыльных, но в целом чистых фабричных помещений, ещё не выкупленных у города никаким новым эксцентричным Уорхолом и не превращённых в лофт и арт-студию. Времени тоже хватало. Последовательно пролистав все три захваченные из дома книжки и запомнив страницы нужных разделов, боец достал из сумки снаряжение: белые и чёрные восковые свечи, набор мелков для рисования, сердце ягнёнка в переносном морозильном контейнере, корень аконита, канистру этилацетата, пару стерильных бинтов и складной нож. И маску, конечно, маску. Разложив всё беспорядочно на расстоянии вытянутой руки, он вытряс из коробки мелков один — самый засаленный и наполовину использованный — и принялся выводить на бетонном полу и стенах квадраты из повторяющихся букв:

L A T E O A A M T E T M I M T E T M A A O E T A L

Нарисовав восемь одинаковых квадратов на полу и три на стене, он о чем-то вспомнил, отложил мел и спустился на первый этаж завода, а через пять минут вернулся, волоча за собой стремянку. Последний буквенный квадрат украсил собой потолок. И под него он перетащил лежать мирно посапывающего пленника, которого развязал, не желая причинять дополнительную боль. Что он вообще себе думает? Бойцы не вредят цивилам. Особенно если их и так обидела природа или другие люди. Заломы морщин на его лбу углубились, затем резко разгладились. Ад наблюдает. Нельзя раскисать. Что там на очереди? Пять белых коротких огарков — эти на окна, зажечь в последнюю очередь. Новые длинные белые свечи расставить двойным треугольником, формируя звезду Соломона. Заставить себя не думать о евреях, сосредоточившись на самом трудном — нарисовать без дополнительных приспособлений идеально ровный круг. Расчертить на пять секторов и установить чёрные свечи. Не думать, из чьего вытопленного жира они сделаны. Соединить крайние точки на окружности до пентаграммы без одного луча, нижнего. Достать сердце ягнёнка, размять в руке, добавить свежевыкопанные корешки, положить в центре. Облить этилацетатом. Поджечь. Ждать. Ждать, пока дым перестанет быть таким вонючим и коптящим. Дорисовать последний луч и привести Сомбера в чувство. И с этого момента — забыть, что такое жалость. Он хорошо помнил, как девушки на Марсе сходили по нему с ума, казались одержимыми. Но этот человек, признанный официальной медициной психом, вёл себя воспитанно и тихо: сидел, подтянув к себе колени и упёршись правой рукой в пол. Может быть, не до конца осознавал или вообще не осознавал, где находится. Судя по всему, он плохо видел, но тем не менее без забытых в лечебнице Солт-Лейк-Сити очков не превратился в слепого и уязвимого щеночка. Он взял Сомбера за спокойно лежащую левую руку и сделал продольный надрез, от запястья к локтю. Все походные складные ножи обычно затачивал Бэл, и в этот раз Бэл постарался на славу. Замечательно тонкая рана, тоньше паутины. Себе он нанёс такую же и сделал круг размеренным шагом, кровью окропив пентаграмму по периметру. Дело за малым — зачитать погромче, чётко выговаривая слова, не имеющие на первый взгляд ни смысла, ни разделительных запятых и точек. Ни разу не сбиться, не дрогнуть, не запнуться. И не сметь задумываться над тем, какой бред он по сути своей несёт. Как часто он проводил похожие ритуалы? Только ад знает… что вообще-то ещё ни разу. Но хоть кому-то одному в этом огромном помещении не должно быть страшно до липкой дрожи в ногах. Первая закладка, зелёная. — Hemen-etagn el’ ati Tytein Adonay Hin Tev Minosel Akhaddon vai voo eia aha exa a Melehk hi Tahus ni xawajot moha sarran Azoth. Короткий выдох, не приносящий облегчения. Сомбер сидит манекеном с грустно капающей на одежду кровью. Свечи горят ровно, пятнадцатью длинными желтоватыми язычками. Шелест переворачиваемых листов. Вторая закладка, чёрная. — Dhat kann ec it tiunda, ef ec se tunridhur leica lopti a ec sva vinc, ate theri villir fara sinna heim hama sinna heim huga. Дышится легче не вдруг, он знает, что именно зачитал и от чего защитился, только язык болит и деревенеет от грубых варварских слов. Сомбер роняет голову себе на колени, сжимаясь. Он больше не плачет. Его кровь продолжает течь из почти невидимого надреза на руке. Как брызжет его собственная кровь, боец не замечает. Третья закладка, красная. — Conjuro et confirmo vos Angeli tenebrae non fortes Dei. Et sancti, in nomin magnum ipsius Dei fortis et potentis. Non exortio per nomen Lunae et per nomen stellae, quae est Sol, et per signum, et per immensum nomen Dei vivi, conjuro vos daemonio, qui creavit mundum et quicquid in eo est, quod pro melabores, et ad moleas omnem meam petitionem, juxta meum velle et votum meum, in negotio et causa mea. Свечи синхронно гаснут. За ними, чуть посопротивлявшись, в незапланированное затмение отправляется Луна, будто окна кто-то внезапно и очень тщательно законопатил — и справился просто замечательно, в мгновение ока. Полная темнота ослепляет хуже ярчайшего света, вдобавок из цехов на всех четырёх этажах не доносится ни звука. Внутри длинноволосой головы срывается и падает какой-то очень тяжёлый снаряд. Большой, гулко катящийся шар, металлический. Он катится долго, пока не ударяется с внутренней стороны черепа о глаза, из которых высекаются не слёзы, а разноцветные искры. В их свете невозможно разглядеть окружающие предметы или сущность поступка. Но они освещают мысль. Новорождённую, ещё не изречённую. Он отправил несчастного обожжённого психа в ад согласно приказу, всё правильно. Но, совершая это действие, он не учёл противодействие. Опаснейший переход, путь доставки и высылки из мира в мир, работал одновременно в две стороны, оберегая равновесие, он имел два клапана, впускной и выпускной. Оккультные формулы, которые он нашёл, рассчитаны только на вход. Но для безымянных хранителей нематериальных ценностей это не имело значения: обратный клапан на выход сработал автоматически, швырнув «плату» за его плохо продуманное озорство. Произошел обмен… души на душу. Существа на существо. Луна вернулась в окна, едва он прочувствовал, как сильно влип. Сполна прочувствовал, ледяными мурашками, расползшимися под всей вспотевшей кожей. Но чем дальше — тем страшнее в неизвестности. Пора принимать ответственность на плечи. Он должен понять, что именно натворил. На месте исчезнувшего человека оказались не пустые развязавшиеся верёвки и засыхающие пятна крови, а нечто чёрное и густо дымящееся, по виду — очень даже горячее, но быстро остывающее в недружелюбном декабрьском воздухе. Боец бросил книгу Элифаса Леви на пол, поняв, что люди, у которых он учился магической грамоте, — такие же криворукие болваны-любители, как и он сам, профессионалов не существует. А вместе с книгой — отбросил и последние колебания. Шагнул из защитного квадрата навстречу новым увлекательным неприятностям. — Английский понимаешь? — Да, — существо приподнялось, тускло блеснув небольшими загнутыми рогами. — Но говорить на нём еще не приходилось. — Это заметно. Произношение у тебя в целом приятное. Выйти ко мне можешь? — «дикий кот» подбородком указал на края пентаграммы. — Нет. Твой круг идеален. — Надо же… Носком массивного ботинка он стёр часть окружности, малюсенький отрезок, не толще пальца — и выпущенный им, как из табакерки, чёрт немедленно оказался перед ним, вплотную удлинённой чёрной мордой, совсем не напоминавшей козлиную, к его белой фарфоровой маске Лярвы, закрывавшей лицо. — Обратно уйти можешь? — произнеся это, он упился неподдельным удивлением в глаза адожителя. Ещё бы, ведь, не считая форменной обуви, перчаток и уже описанной карнавальной маски, он проводил ритуал обнажённым. — Нет. Тот, кто совершил призыв из Дома, тот и изгоняет затем Домой. Или оставляет при себе. Таков закон. — Накинь на себя что-нибудь, снаружи холодно. Пришелец с заметным непониманием обвел с ног до головы его голую фигуру красными, чуть тлеющими глазами. — Зачем? — Следуй за мной. — Зачем?! — Я так хочу. — Оставить себе? — Если это разрешено. И законно. То почему бы и да. — Тогда представься. Кто ты? — Оборотень. Солдат — но не регулярной армии, ты узнаешь подробности потом. Плейбой. Наглец. С фантазией. Не без странностей. Девять Кельвинов звать. А ты? — Бес. Самый обычный. Низшее сословие. Гончар. Октавиусом можешь звать. С фантазией туго. А странности за собой замечаю, пожалуй… прямо сейчас. — Почему? — Потому что хочу пойти за тобой. Обгоревшее сердце ягнёнка отправилось в мусор вместе со связкой ещё тёплых свечных огарков. 9К с грохотом закрыл двойные двери в заводской цех, оделся и повёл беса, от которого не переставая валил сернокислый пар, через покрытый инеем пустырь на парковку. До аэропорта путь неблизкий. И из Солт-Лейк-Сити нет прямого рейса в Гонолулу. И новый знакомый, наверное, не согласится путешествовать двадцать часов подряд в багаже, скукожившись до размеров прямоугольного саквояжа. Но он что-нибудь придумает. Угонит гражданский самолёт в крайнем случае, добавив в список криминальных подвигов отряда очередную суперскандальную строчку. — «Октавиус» — это ведь не настоящее имя? — Можно подумать, тебя, наглеца голого, почтенная матушка назвала в честь температурной шкалы. — Ну вдруг она была фанаткой лорда Кельвина? — «Лорда»? Пф. Я признаю только одного лорда. Все прочие князья людишек — неразвеянный пепел под его царственными ступнями. — Бес, я тебе нравлюсь? Октавиус продолжал невозмутимо идти. Сел в машину, даже сообразил, как пристегнуться… и задержался с ответом на добрую минуту. — Да. Нравишься. Больше, чем это предполагает простая вежливость между похищенным и похитителем. Учитывая, что ты выдернул меня прямиком из моей старой лавчонки в разгар торговли. — Ну прости. Горшки-то с кувшинами в твоё отсутствие не побьют и не растащат? Есть кому присмотреть? Октавиус кивнул. Боец повернул ключ зажигания. — Верну тебя домой, едва Луна опять из-за туч выползет. Свечной заводик ограблю по дороге. И скотобойню опять навещу в поисках пары необходимых органов… — Нет! — Нет? Почему нет? Октавиус демонстративно отвернулся в окно, хотя они ещё с места не двинулись и смотреть там было не на что. Девять Кельвинов подумал, подумал, промолчал, не сразу врубаясь, что произошло… и наконец рассмеялся. Саквояж из беса получится отменный. Хоть круглый, хоть треугольный. Послушный.

29.07.2017