Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Белая маска с красноватыми щечками провисла на шнурках, держась за его пальцы. Он поднялся, полностью обнаженный, полностью, наконец-то полностью. А я сел... и держаться мне было не за что. Пол? Но и он не удержит. Я ронял себя медленно, опуская тело коротенькими размеренными рывками и твердя, что вовсе не падаю. Не падаю! Чёрт! Чёрт!!! Много чертей, огонь и сера, колесницы грома, блудницы ада... и всё это гнездится у меня внутри. О Господи, где Ты?! Тебя никогда не было рядом. Только зло, которое Ты, говорят, не создавал. В мою грудь постучалась резкая саднящая боль, старая ненавистная гостья, всегда убивавшая моих бабочек. Ее костлявые объятья подарили мне паралич. Ее дети — жгучие маленькие молнии — прошили меня насквозь. Вошли и вышли. И еще разок, контрольный, прожаривая все внутренние органы. Не только сердце, ох, не только. Глаза мгновенно высохли и воспалились, я закрыл их, чтоб не видеть. Незачем это видеть. Зря я попросил. И зря пришел. Не сегодня, а тогда... к Ксавьеру, за рекомендательным письмом в клуб. Он знал, почему «нет». И Демон знал. И боль жрёт меня теперь, беспрепятственно засовывая грязные руки мне под ребра, вырывает оттуда самые лакомые куски, громко чавкает и причмокивает. И душат дикие мысли о глобальной лжи, чудовищной мистификации. О том, что не было никакого клуба. И никто не является на самом деле эксгибиционистом. Кси договорился с Девять Кельвинов, специально нашёл его или нечаянно, неважно... Вдвоем они все это провернули. Придумали и спланировали. Воистину гениально, злобно и убедительно. И Октавиуса наняли пудрить мне мозги. Но зачем, зачем? Пощекотать мне нервы или медленно и изощренно убить? Заставить забыть кузена и силком влюбить в другого? В загадочного мужчину без штанов и без имени, в маске a la Grim Reaper, ага, конечно. Мучить меня до икоты и заваленных горизонтов было, пожалуй, его прямой обязанностью и главным развлечением по вечерам. Основным условием сделки. И много денег он за это получил, интересно? Такие риски и ненадежные гарантии... а на кону — всё. Ведь меня следовало отвадить от Ксавьера раз и навсегда. Ну что сказать... Если такая безумная затея и была, то она с треском провалилась. Надо поздравить горе-заговорщиков. Попозже. Сейчас я немножко умер на полу, в пыли и позоре. Заслоняюсь руками от собственной роковой ошибки. Презираю себя за доверчивость. Ненавижу. Губы... воскресли первыми. Зашевелились сами, не совсем и мои, шершавые, неприятно соленые. Выговорили имя оборотня, с которым я сталкивался тысячу раз, которого лупил, дразнил, высмеивал и временами ни в грош не ставил. Но никогда, никогда... ни трезвым, ни пьяным, ни тронувшимся... я бы не додумался, что в тысяча первый раз захочу ударить его в лицо. За слишком наглую, кричащую самоуверенность. За спокойствие и снисходительное ожидание, пока я, идиот такой, уши развесивший, отмякну, отойду от шока. Не скинул вместе с маской притворное сожаление? Значит, ухмыляется про себя, прикидывая произведенный эффект. Фигляр. Гадкий, размалеванный клоун, беспечно жонглирующий цветными мячиками, не разбираясь, где там чужие души, а где простые надувные игрушки с ярмарки. А если клуб не выдумка? И я зря очернил невинного? Но воскреснуть целиком это мало помогает. Когда я в конце концов совладал со своим языком, на нем вертелись оскорбления. Сукин сын, выродок... Прикончу, размажу, раскатаю об стену. Я проглотил эти слова вместе с остальными, чувствуя, как грязь плотным комом валится в сжавшийся желудок. — Ты распинаешь меня на кресте этой тишины, Могильный. Совсем ничего не скажешь? Он попытался подойти, на что у меня из груди вырвался несколько истеричный вопль: — Стой где стоял! — но спасибо, что не очень громкий. 9К послушно застыл, явно боясь сделать еще хотя бы одно неверное движение. А я стукнулся затылком о паркетную доску и обхватил себя за голову. Тупик, отчаяние, безнадежный кирдык? Всё это я проходил раньше с Ксавьером. И мой истошно завывающий мозг заткнулся, повалялся в спасительной отключке, а затем перезагрузился и вернулся к трезвому анализу. Сколько времени это заняло, сказать не берусь, но на оборотне, ждавшем приговора в десятке шагов от меня, борода вырасти не успела. Я резко сел ровно, заставив его вздрогнуть, и протёр затуманившиеся глаза. Анализ закончен, оскорбления отменяются. Озверевшим от бешенства себя больше не чувствую, но прояснить нужно многое. — Ты не можешь быть 9К. Мы же общались с ним... тесно. Смеялись, шутили, он даже пару раз шептался со мной на ухо. Отстранялся и приближался, обволакивая и отталкивая, волнообразно. И его голос был подобен морским волнам, глубокий и журчащий. Я же не глухой! А твой мерзкий голос всегда был другим. Так что это обман, топорный и пошлый. Твой или чей-то еще безвкусный розыгрыш. Где настоящий Девять Кельвинов? Ты его куда-то спрятал? Надеюсь, не похитил... — Я — Девять Кельвинов, — прошелестел разоблаченный чуть слышно и изменил модуляцию голоса. Меня уже должен был оставить рассудок, но я слушаю этот голос и лишь монотонно раскачиваюсь, держась за голову. — Рассказывая о своем прошлом на Терре, я умолчал одну важную вещь. Лежа ночью в поле наедине со звездами, я пел. Очень много пел, вдохновенно. Я знал, что меня слушают лишь небеса, а они не осмеют, услышав. Мне ничто не мешало, я никого не стеснялся. Я заметил, что могу нарисовать голосом картины, простые, постепенно усложняя. Могу увлечь, могу оттолкнуть... Но плохо это контролирую, не управляю сознанием. И я занялся этим не на шутку. Работал над собой упорно и методично, не как ребенок. Экспериментировал, даже вел записи, старался понять, к чему иду. И получил в итоге широченный голосовой диапазон, богатый рисунок звуковых ассоциаций и полный самоконтроль. Поначалу я не знал, как воспользоваться приобретенным навыком. Мой кругозор был узким, кроме пения, я в жизни ничего не успел узнать. Решил, что голос станет приятным бонусом при знакомствах, способом поразить впечатлительных девушек, романтика отношений и всё такое... Разве могло быть что-то иное? Но я начал придумывать. Себя, свой мир и свои роли в этом мирке. Замкнувшись, я долго вынашивал идею, которая должна была перевернуть мне жизнь. И перевернула. Ты видишь итог. Эксгибиционизм — тоже роль, я играю ее с неподдельным удовольствием и полной самоотдачей, но все же даже это — моя маска. А настоящий я — здесь и сейчас, перед тобой, — он снова изменил тембр голоса. — Могильная Мразь. Сент-Мэвори... Ты слышишь? Ты веришь? Я почти против воли мотнул головой. К пересушенным глазам подступили слезы, я не дал им вытечь. Никаких всхлипов. Никакой истерики. Потому что, выходит, никакого обмана... нет. Но мой ответ все равно выдал муку, сквозь которую я проходил. Или продирался. — Ты так гнусно водил меня за нос... — Гнусно, но недолго. И недели не прошло. Позволь мне объяснить, — он на полу, устроился сидеть напротив, скрестив ноги. Я безучастно смотрел в потолок, уговаривая себя не умирать по второму кругу. Хотя бы не рыдать, это не по-мужски. — В отношениях с Изменчивыми я всегда был легкомысленным и беспечным. Я никого не воспринимал всерьез. Предположу, что Амур выпускал в меня любовные стрелы, но мазал. Или я был непробиваем. Он не оставил на моем сердце ни царапины. Потом, должно быть, сдался и повесил колчан на крючок. А я жил себе спокойно и жил, наслаждаясь спектаклями собственной постановки и полной неуязвимостью. — Мне это понятно. Но к чему было нарушать инкогнито? Ты мог сегодня просто не прийти в “FouRRooms”, исчезнуть навеки, сменить комнату, подсунуть мне другую модель... — Погоди. До тебя еще доберемся. Ты знаешь, у кого я работаю. Ты знаешь, как это повысило мой авторитет и рейтинг в глазах всех потенциальных партнеров или партнерш. Меня представили многим высокопоставленным особам. Я стал вхожим в их общество. Пусть и не частым гостем, но регулярным. Участником, охранником и соглядатаем вечеринок. И тут случилось непоправимое. Задремавший было в кресле-качалке Амур встрепенулся, схватил оружие и помчался ко мне. Натянул всего одну разящую стрелу и пустил не глядя, с мстительной ухмылкой. В моем сердце образовалась брешь. Ее протопили одни глаза и одна красивая прозрачная улыбка. Амур попал точно в цель. И я... попался. Я полюбил, Мэйв. Но не тебя. Ты не поймешь меня. Я не могу рассказать тебе, кто разбил мне сердце, даже не подозревая о существовании этого столь неважного органа в моей груди. Я никогда не заговаривал со своим невольным палачом. Я бы не посмел. Но я смотрел на него... и чувствовал, как все съеживается, трещит и сыплется внутри меня. Кричит и стонет в агонии. Он совершенен и как совершенство — холоден и глух к мольбам простых смертных. Он создан для такого же особенного существа, как он сам. Я не мечтаю о нем, это не просто глупо, это смешно. А еще — равносильно кощунству и осквернению. Но он мой идол, языческий бог Луны, которому никогда не сойти с пьедестала моего разгромленного сердца. Так я думал и был непоколебимо уверен, что это никогда не изменится. — Продолжай, — мой рот против воли превратился в скептический оскал. — Ты появился в клубе спустя три месяца, как эта беда приключилась. Пришел, как нарочно, в апогей моего самобичевания. Заметив твои зарождающиеся чувства, я хотел поступить с тобой так же, как и со всеми. Поиграл — отдай место другому. Я сменил дюжину фотографов, наслаждаясь их раболепным обожанием по известному циклу от щенячьей преданности до волчьей тоски. Едва они начинали проявлять проблески воли, посягать на мои личные свободы и пытаться вторгнуться в реальную жизнь и в мою тайну — я выдворял их восвояси. Надоедало, точка, следующий. Мне неинтересно было заканчивать спектакль раскрытием карт, ведь они ничего для меня не значили. Восторженные слюнтяи с уродливыми коробочками в руках. Шестерки, говоря языком карточной колоды. А ты пришел и внезапно смешал мне все карты. Сломал привычную схему. Нет, я не буду заявлять: «О, они такие скучные беспардонные маньяки, а ты — совсем другой». Оставим эти заискивающие сопли для тех, кто в них поверит. Ты мало чем отличался в первый день от других папарацци. Но кое-чем удивил с места в карьер, когда проявил несвойственную журнальному фотографу щепетильность. Ты не лез ко мне в самую промежность, уж прости за прямоту речи. Повел себя человечно, как джентльмен. Будто я все-таки был одет, и одет прилично. Я громко фыркнул. Слов не было. Сложил руки перед собой и устало впился в его сине-зеленые глаза. — Дальше, дальше. — Ну... я был невероятно польщен. Заинтригован. Ты не воспользовался ни единым удачным моментом для сближения, которые я раскидывал щедрой рукой опытного охотника. Вокруг были капканы и приманки, а ты не попадался, не попадался и всё тут, понимаешь? Я придвигался к тебе, почти целовал тебя, соблазнял откровенными позами и еще более откровенными разговорами, из кожи вон лез, чтоб ты поддался. Уничтоженный своей неразделенной любовью, я хотел разрядки. А ты не давал мне ее. Никак. Да почему?! Если я сразу вычислил, что ты хочешь меня! Что я тебе по вкусу, что игра на чувствах возможна. Но игра застряла в мёртвой точке. Я пришел в недоумение. А потом разозлился и... мда... накидался кокаином, как свинья. Принудил тебя обслужить меня, как принуждают шлюх. В день, когда с удивлением и раздражением понял, что уже не ты заинтригованно висишь на крючке, поглотив приманку, а я! Я сам. Попался в свой капкан. Без взаимных чувств, без малейшей нежности, из духа противоречия... мне захотелось тебя, а я не привык терпеть, отказывая себе в удовлетворении желаний. Отчаявшись, я забил сознание наркотиком, это и стало крупнейшей ошибкой. Когда я применил нож и насилие... и ты покорно исполнил мой приказ... я почувствовал себя паршивее, чем если бы продал тебя в рабство. Или убил. Я... очнувшись, мне было невыразимо стыдно смотреть тебе в глаза. В глаза любому. Мне казалось, что каждый может прочесть по моему лицу, что я наделал. Испачкал тебя. Унизил... из худшего, что можно было придумать, выбрал самое паскудное. Мне хватило ума понять, что вслед за этим встречи следует прекратить. Любой нормальный добропорядочный человек, сделав гадость и раскаявшись, так и поступил бы. А я не смог. Я на тебя подсел, как на последний доступный анаболик, средство от своей деструктивной любви. Скажешь, это невозможно, потому что мы виделись-то пять раз? Я знаю... всё началось еще в среду. Я не успел уйти, переступив порог “FouRRooms”, а мне уже не хватало тебя. После нашего разговора по душам, после всего, чем ты поделился, мне не хватало твоей застенчивости, открытости и честности. Робких и сдержанных чувств. Сегодня я признался сам себе, что все запорол. Признал, что ты тот, кого я хочу, кто хоть как-то перебивает образ недоступного божества в моей свихнутой голове... но признал слишком поздно. Мне тебя не добиться. Ни вернуть старого доброжелательного отношения, ни вину загладить, ничего! Если только не нарушить мной же установленные правила. Раскрыть лицо и извиниться, — он наклонился вперед с полным раскаяния взглядом. — Мэйв, прости. Я был мерзавцем. То есть я и есть мерзавец. Я ничего от тебя не хочу, ничего не попрошу. Я уже сказал, что ничего не заслуживаю. И права находиться рядом с тобой — тоже. Я надену маску обратно. Боюсь, что за пятнадцать минут исповеди опротивел тебе до тошноты. — Тут твои суждения как нельзя более точно совпадают с моими, — бесцветным голосом ответил я и поднялся. Я не чувствую, что момент этот — решающий. Умом понимаю, а сердцем не чувствую. Если я забью его сейчас, как забивают на бойне скотину... то, наверное, я должен проявить обманчивую нежность и заботу, чтобы животное охотно пошло мне в руки, под молот и острый нож. Оглушить, зарезать, освежевать. От жестокости мыслей и их абсолютно спокойного течения мне на мгновение стало не по себе... но мороз по коже не продрал, как это бывало раньше. Похоже, что Девять Кельвинов превратил меня в чудовище. Я положил руку на его черную макушку, зарылся в шевелюру, насладился мягкостью и теплом его головы. Глажу... как будто в забытьи. С неописуемой надеждой он смотрит на меня. Смотрит, приоткрыв свой красивый распутный рот. Под нижней губой крохотный прокол, он пустой сейчас. Неужели внутри ничего не дрогнет? Ни один нервный волосок... — Спасибо за откровенность. И прощай. Я развернулся сразу, мне не нужна реакция. Воображение подсунуло хруст ломающихся деревянных шкатулок-сердец, записанный на старую пленку. Красивый звук. Впечатляющий. Ну и хватит с меня. Не распарывать же в самом деле кому-то грудную клетку, чтобы убедиться, что у него всё сломалось в точности так же... На пороге комнаты №3 меня догнала мольба. Едва слышная, будто обескровленная, она всё же заставила меня замереть не оборачиваясь. — Могильный... нет, прости. Мэйв. Солнышко... — и от этого полузабытого слова виноватым шёпотом я вздрогнул. Моё собственное, раскроенное надвое сердце попыталось капитулировать. Но тщетно. 9К шепчет еще... я почти не слышу, оглушенный собственной кровью, взрывающейся внутри на манер террориста-смертника. — Здесь пустота. Холод. Ничего, кроме холода. Я погибну в нем, покрываясь льдом, миллиметр за миллиметром. Я на полпути к смерти. Если есть хоть малейшая надежда на прощение... разморозь меня. Пожалуйста. Медленно я погладил дверную ручку. Тянул с ответом в стеклянно звенящей тишине, возвращая ему хотя бы часть всего, что почувствовал. Взрывы закончились, вокруг одни обломки и развалины. Глаза мне застилает горячий пепел, но он быстро остывает... холодеет до хорошо знакомой нам обоим отметки на термометре. — Девять Кельвинов — слишком низкая температура, Сайфер. Даже для меня. Не судьба. — Подожди! — он кидается ко мне вихрем, и я грубо выбрасываю руку ладонью вперед. Невербальный знак «стой, не подходи ближе». Он напарывается на него больнее, чем на нож. Но брызги слёз из его глаз не могут заставить меня передумать. — Ты растоптал эту бабочку, Сайфер! — МЭЙВ!!! — в этом крике он достучался бы до небес... с душой, вставшей на колени, корчась в страдании и раскаянии, по горло погруженный в концентрированное отчаяние. Но я словно оглох, растерял всю человечность. Чувствовал в себе злобное ликование дьявола, а не милосердие Бога. И решился на безжалостную правду до конца. — Думаешь, ты один такой, латающий нитками чужой страсти дыры в своем расколотом и измазанном грязью сердце?! Я ТОЖЕ. ЛЮБЛЮ. ДРУГОГО. Вот и всё, эта дверь захлопнута. И эта комната стала склепом. Я похоронил его, да. Он упал как подкошенный, он лежал у моих ног мешком мяса и костей, доверху начиненных болью, он... он сам пошел на скотобойню. И стал телом, из которого постепенно уходит всё живое. Но есть для него и хорошая новость: я тоже... просто чуть тёплая плоть, еще не осознавшая своей скоропостижной смерти. Так, за один миг, я сделал целых два трупа. С трудом отделавшись от этой мысли, я подошел в закуток и протянул Октавиусу обе руки так, будто хотел, чтоб он надел на них наручники. Преступник должен быть арестован и посажен? О, кто же соблюдает каноны правосудия... Он не надел. У него вряд ли имелись наручники. Сидел истуканом, спрятавшись за своей книжкой в черной суперобложке, и выглядел в точности так, как в первый день моей работы в клубе. Жиденькие сальные волосы всклокочены, пергаментная кожа пестрит морщинами, и глаза... снова блеклые, почти бесцветные. Тусклый голос отвечает на мой невысказанный вопрос. — Не знаю насчёт «могильного», сам решай, фотограф. Но сегодня ты по-настоящему стал мразью.

~~ Конец первого тома ~~