Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Я засыпал один, но каждое утро находил его в своей постели. Он выглядел утомленными жизнью юношами с насквозь убитыми наркотиками венами, изящными длинноногими и грудастыми девушками-жертвами модных показов, пару раз — мужчиной средних лет с ожогами на лице; лежал поверх одеяла в платьях, джинсах, сарафанах, льняных шортах, бикини и один раз даже в резиновых сапогах, в которые были заправлены рыбацкие штаны из парусины. Я терпеливо вздыхал и не сгонял его с уютного гнезда, сам неизменно поднимаясь на работу около восьми, гремел полупустой сумкой и целовал его в лоб всякий раз перед выходом. Разумеется, внутренне я бесился в нетерпении понять, познать и принять его настоящего, с ума сходил, желая увидеть, во что он должен превратиться на самом деле, прочувствовать это всей кожей и сетчаткой — и успокоиться надолго. В другое время, например, когда дело приближалось к ночи, я видел его подле нервного и недовольного Кси, догадывался, что кузен ненавидит Дэза, но вынужденно держит при себе по пока не известным мне причинам, и — это яростное неприкрытое недовольство меня несказанно радовало. Ангел бывал с такой же частотой замечен с насупленным лбом, изрубленным асимметричными морщинами, но вся перечисленная троица дружно молчала о том, что произошло в инферно, о преступлении и наказании. Зато со мной охотно поделился пережитыми приключениями повар: третьего дня, как домой вернулись хозяева, вернулся и Жерар. Оказывается, Асмодей забирал его с собой, но не в ад, так как мессир улетал отнюдь не туда же, куда бесчинствующий молодняк. — Монсеньер помог мне исполнить давнюю мечту, однако он предложил отправиться в путь так неожиданно, что я не успел никого предупредить. Впрочем, он бы и не позволил, требуя, чтобы я собрался за пять минут — или не собирался вовсе. Я мог бы поразиться тому, как технично князь убрал с возможной арены боевых действий своего самого ценного слугу, но вместо этого встревожился, смутно догадываясь, почему француз не должен был столкнуться в доме с некоторыми типами вроде Аннске. — Куда вы поехали, Жерар? — На мою родину, месье, во Францию. Уладили несколько правовых вопросов и мой текущий статус в Штатах. Et point essentiel¹ — расправились с иском моей бывшей жены. — Жены? — я почувствовал себя круглым дураком и невеждой. — Да. Она утверждала, что я уклонялся от уплаты налогов последние лет шесть. Монсеньер был очаровательно убедителен на слушанье и склонил судей на нашу сторону. — А в чем была проблема? Какие налоги? Может, ты не платил алименты на ребенка, это с них не вычитали налоги? — Нет, ни в коем случае. У меня нет детей. Но штука в том, месье, что я хочу усыновить ребенка. И это означает для Генриетты прекращение выплат по более старому иску, поэтому она сфабриковала для меня новое обвинение… J'ai compris², вы не в курсе. Когда-то она держала сеть мини-булочных, собиралась заявить о своем банкротстве, а в случившемся винила меня — дескать, моя пиццерия-конкурент оставила ее без прибыли. Городок у нас маленький, а ей хватило духу очернить меня и оклеветать мою продукцию. Но тогда она была спасена, потому что мы так страстно ненавидели друг друга, что полыхавшее между нами пламя обрело противоположную окраску, мы стали партнерами, поженились, я помог ее магазинчикам остаться на плаву, вложившись сам, и ей не нужны были деньги… какое-то время. Я тихо забарабанил вилкой по столу, осознавая, что большинство чужих проблем сложнее, чем это кажется на первый взгляд. И что на свете слишком много вещей, в которых я, пожалуй, не хотел бы разбираться. — Месье, вам ещё интересно послушать, с чем набедокурил старый повар? — Прости мою невнимательность, Жерар. Конечно, я хочу. — Я безрассудно любил Генриетту, но не переписал пиццерию на ее имя, когда переезжал в США. На правах жены и директора-управляющего она притязает на мой бизнес и, чтобы лишить меня его, сознательно не платила налоги — но только последние года два, не все шесть. Свою сеть она потеряла три года назад из-за многочисленных долгов, причем она обставила новое банкротство так, словно ее кредиты всё это время латали мои финансовые дыры. Ситуация с точки зрения адвокатов очень запутанная, так как дела пиццерии я laissait tomber³ вместо того, чтобы продать ее и снять с себя всю ответственность за происходившие там неприятности. Она подала на развод четыре года назад и получила его без моего присутствия в судах, я только подписывал бумаги, которые приходили почтой. Помимо прочего она голословно утверждает, что после развода я хотел ее уволить и оставить без средств к существованию, хотя у нее нет никакой инвалидности и она может легко найти любую работу, в том числе и в пекарной отрасли. Монсеньер помог мне увидеть, что Генриетта вступила в сговор с судьями, посулив неплохой куш, если дело о налогах я проиграю. Параллельно cette salope⁴ таки объявила о своем давнишнем банкротстве и написала в местной газете, что я пытался стать монопольным продавцом хлеба в городе, а это противоречит городскому уставу и элементарным правилам свободной торговли. Хоть сумма налогов вместе со штрафами и другими выплатами не превышала нескольких сот тысяч евро, моё доброе имя хорошенько смешали с грязью, и это поставило под удар мои планы на усыновление тут, в США. Монсеньер провел в Каркассоне три дня, не вылезая из стен суда. Как вы могли догадаться, он надел мантию моего адвоката. Доказательства невиновности ему пришлось доставать буквально из рукава, но они настоящие. Вовремя не попавшие в казну налоги я заплачу из своего кармана — и претензий у властей ко мне не останется; бывшая жена уволена — и я не должен ей ни цента; пиццерия пущена с молотка — потому что владеть подобным бизнесом à l'autre bout du globe⁵ физически невозможно. И хоть моя репутация восстановлена, мне… Franchement⁶, мне скорее всего откажут в создании семьи как французские власти, так и американские. Я не осмелился бы жаловаться после громкого успеха в суде, монсеньер жестокосердно вытянул из меня признание, напугал мертвенной ухмылкой и сказал: «В чем проблема, Жерар? Выбрать ребенка — полдела. Но пусть ребенок тоже выберет тебя. Дай вам обоим время дозреть. И когда это случится — забирай малыша на воспитание, постарайся заменить ему отца, научи жить в этом мире и быть счастливым. Ад позаботится об остальном». Благословлён монсеньер и весь его род. Ça m'a enlevé un poids⁷. Я плакал, упав на колени в двух шагах от здания суда, пока он не поднял меня и не пристыдил. Должно быть, я не верил до конца в его мощь. Теперь верю. Несложно заметить, что он неодинаково милостив к нуждающимся, но всякий избранный получает его помощь бескорыстно. Окрыленный, я снова здесь, на огромной кухне, и Бог свидетель, я по ней скучал. Желаете на десерт безе или пончики с ягодным джемом? Я не хотел ничего. И поспешил покинуть столовую. Я не доел нежнейшее куриное филе с сыром и ананасами, потому что был по горло сыт исповедью повара, пересыщен до тошноты. Я пытался слушать свой полузадушенный протест, но не разбирал слов, доносящихся из селезенки. Мафия не должна… что и кому? Мафия вмешивается…, но это же нормально? Загадочный глава мафии вертит жизнями, судьбами… но ведь всегда так было? Я чувствую себя слишком мелкой сошкой в тени гигантов? А вот это верно. Я мял штанину, оттирая с руки какую-то несуществующую грязь или засохшие следы пряного ананасового соуса, и шел так к себе, низко опустив голову. На лестнице я голову поднял — проверить, что сверху никто не спускается. Я не очень люблю врезаться в горничных, а потом мучиться и подозревать, что между собой они называют меня неуклюжим дебилом. Особенно меня невзлюбила Локелани — маленькая и острая на язык гавайская девица, которая убирала мою комнату. Мне казалось, на ступенях она вполне могла сделать мне подножку. Но горничных не было. Со второго этажа спускался Дезерэтт. Я замедлял шаг, пока не застыл у начала лестничного пролёта. Глаза стали очень горячими, так иногда бывает в простуде или от сильной усталости, но у меня не случилось ни того, ни другого: они нагревались и закипали от непрерывно меняющегося рисунка мышц на голых бедрах серафима, от его чуть покачивающейся походки, от подметавших мраморную облицовку волос. Если я должен был влюбиться в цвет и взять его в жены, то в тот момент я мысленно просил его руки. И получал отказ. И просто любовался дальше. Волосы кто-то стриг рвано и небрежно, но самая длинная их часть достигала двух метров и напоминала ало-малиновый язык пламени — такой огонь я видел на уроках химии, горел он недолго, но очень ярко и гипнотизировал меня, юного и неискушенного. Теперь я постарше и искушен, а гипноз — всё тот же, если не сильнее. С трудом вырвавшись из плена волос, я окончательно понял, почему в раю за Дэзом была объявлена охота. Человек-фотограф видел какие-то скулы, крылья носа и линию подбородка. А зверь во мне орал, что древние боги, заживо похоронившие себя в Пенатах Вечных, — вернулись. Ну, хотя бы один Вечный проснулся и восстал, чтобы вогнать меня в столбняк восторга и благоговения, подуть мне в лицо ветром эры, давно обратившейся в пыль, дать вдохнуть тот древний воздух и показать, что мир когда-то был чище. Лучше. И шире. Чтобы запросто вмещать таких безупречных исполинов и не трещать по швам от их охрененности. — Если бы эти дьявольские стены умели говорить, они бы плакали и кричали матом, умоляя наперебой, чтоб ты к ним прикоснулся, хоть мизинцем, — произнес я на пределе красноречия и голосовых возможностей, и губы еле шевелились: я так их прикусил, стараясь сам не заорать чего громкого лишнего, что они онемели и болели, обескровленные. Распятые и распоротые чёрные звёзды зрачков серафима слегка сузились. Он сообразил, что на меня нашло, но ничего не ответил, даже плечами не пожал. Грустнел — нижняя губа скорбно отодвигалась. А я всё четче понимал, почему он, упрямясь, не показывался в истинном облике, который рваная майка в серебристую сетку и короткие кислотно-зёленые шорты не только не умаляли, но сильнее подчеркивали и обводили восклицательными знаками. Его человеческие аватары посерели и поблекли, ссыпанные в уголки моей памяти. Дезерэтт не казался королем цвета и вкуса, раскатанного на пересохшем языке. Он был Цветом и Вкусом. Я вряд ли объясню большее. Его самого не то чтобы хотелось сожрать или чувственно трахнуть (то есть не без этого), но от него пробуждались голод, жажда и сожаление, что я не согласился на десерт Жерара, да и вторую порцию курицы стоило бы съесть… А яйца до боли и головокружения сдавливало желанием найти себе пару и запереться в спальню на недельку. Или три. Или… Я что, буду считать дни и ночи непрерывного секса? Серафим давно спустился на первый этаж и стоял передо мной, возвышаясь на полголовы в своих внушительных кибершузах, но теперь уже я боялся пристать к нему и показаться глупым, ненужным и излишне навязчивым. — Ты на работу не опоздаешь, детка? — поинтересовался Дэз приятным и вовсе не чрезмерно низким утробным голосом, который можно было ожидать из его могучей груди. — Да насрать, — чистосердечно отозвался я и включил фотоаппарат, всё это время бесполезно висевший на шее. — Если Ксавьер не искусится тобой рано или поздно — он конченый роботизированный псих. Или кретин. — Он не кретин, — чуть ли не с удивлением возразил серафим. — Я от него как раз иду. То, за что меня через месяц будут судить как за насилие и превышение полномочий ангела-хранителя, он сегодня потребовал без каких-либо прелюдий и предисловий… чтоб я это сделал с ним. На полу у постели. И на подоконнике. Я еще даже не начинал переваривать услышанное, когда Дэз задумчиво добавил: — Ты только крошке Энджи не говори. Я сам скажу.

* * *

Разборки на полуповышенных тонах состоялись тем же вечером в столовой. Я слушал и наблюдал их на пороге кухни из-за плеча Жерара, чья смелость превышала благоразумие, так как, уверен, он делал это не из праздного любопытства, а чтобы в нужный момент кинуться к полубогам и разнять их. Святой человек. Я же трусил и жал к груди зачехленный Canon. Никаких фотоснимков и попыток запечатлеть это где-то и как-то, кроме моей заеденной восторгами памяти. На столе высились остатки ягодно-сливочного десерта в трехэтажных судках, но стулья пустовали, кроме двух. Ужин закончился, президент Эллин, тяжело опираясь на руку темптера, ушла к себе. Несмотря на попытки сохранить осанку, она чуть не падала и шла только благодаря поддержке Асмодея — и казалась бледнее его, мертвенно-синюшного демона. Я не смел гадать о причинах королевского недуга, обещав себе вернуться к этому потом, и полностью переключился на главных действующих лиц фарса. Дэзерэтт. Большой. Чрезвычайный. Дыхание перехватывает от его сумасшедшего вида, и нет даже намека, что привыкание однажды случится. Каждая секунда лицезрения как первая, постоянное обнуление, штаны лопаются от того самого восторга и тупо ноющих яиц. О Господи. Серафим стоит вполоборота, в профиль ко мне, и пусть его профиль не равняется сто двадцати сгоревшим в огне Содома шлюхам экстра-класса, о его нос хочется тереться, облизать каждую железку, воткнутую рядом, и вокруг губ тоже, и на подбородке, я постоянно забываю о его многочисленном пирсинге, потому что он теряется на невероятно живом и — наверное? — красивом лице. Но, мать моя потаскуха, он не какой-то там «красивый», а дарящий шизу, взрыв, отпуск и больничный глазам, и я не признаюсь, что не могу это описать — ещё как могу! Беспредельное, не имеющее возраста удовольствие и желание испить удовольствие, то есть буквально съесть самого себя, тоже беспредельно. И если Ди можно назвать ультимативным смертельным искушением, то Дэз похож на ультимативного заказчика такого искушения, единственного клиента, который знатно употребит, удолбавшись в хлам и в щепки, — и выживет. А ведь занятно вспомнить, как они познакомились, встретились и тут же скрестили шпаги, серафим честно показал. Ну что ж, вот он весь, восхитительный и отдающий меня на растерзание волкам. А напротив стоит его оппонент, тоже вполоборота ко мне. Ангел. Солнце в затмении. Я переел красоты и совершенства, меня стошнит в передозировке, если придержу на нём взгляд хоть секундой дольше. Потому я не смотрю. Но чувствую исходящий от него свет, туманный и рассеянный. И считываю — немногое, что он позволил у себя забрать. Энджи доверху наполнен печалью — вместо гнева и упреков. Не представляю, что он скажет, не сгораю от любопытства узнать, просто уверен, что половины опять не пойму, и перехожу к третьему участнику скандала. Ксавьер. Отдаю должное — он шикарно вписался в тусовку небожителей. Его выдающаяся крепкоалкогольная внешность нашла достойное пристанище. Тётка Тисс пришибла бы меня утюгом без суда и следствия за эти еретические мысли, но кузен на своём месте. Правда. И проблемы он выбрал себе под стать — ссориться с меняющими облик серафимами, с ними же преступно трахаться до и после измены, хорошо ладить с прочими неземными чудовищами и… — Где сообщник? — начал коммандер приглушенным голосом. Я нащупал за стеной его великолепия усталость и малопонятное смирение. Странно. Разве он не должен драться, рвать зубами и когтями плоть и душу соперника? Немного обидно за Кси. — Я действовал один, — удивился Дезерэтт. — Врывался и похищал сам, тут тебе не нужна посторонняя помощь, знаю. Но также знаю, кто ты. И что это не твой план. Ты и план — вещи несовместимые. Так где сообщник? — На работе его искали? — предложил серафим подкупающе мило и неуверенно. — Он известный трудоголик. — А кто сообщник? — влез Кси невежливо, даже с наездом — и я понял, что он сбит с толку отрешением супруга не меньше, чем я. И стопроцентно успел обидеться. — Это между мной и Дэзом, — ответил Ангел, выдавив призрачную улыбку. — Ему хватило смелости прийти ко мне и сознаться в адюльтере. Ему. Не тебе. Так что забудь и не вмешивайся. — Как это «забудь»?! — кузен вскипел, и минуты не прошло. А я ощутил знакомый холодок на загривке. Инстинкт (или припрятанный в селезенке второй я) подсказывал вероятную ужасную развязку. Ситуация нешуточная сама по себе, но бессовестный Энджи помимо прочего давно ходил по лезвию истончившегося терпения Кси. Играл с огнём. Заигрывал. И в любой момент Кси не просто дойдёт до ручки и взорвётся — а полыхнет натуральным пламенем. И контролировать выброс сверхъестественной плазмы не сможет. Никогда не мог. Небожителям до фени, но Жерар в опасности. Пожар в столовой легко перекинется на кухню, а там печи, духовые шкафы, газ подведён из тысячелитровых баллонов, боже… Я начал обходить повара, одновременно ненавязчиво поворачивая его лицом к себе и вспоминая, запирается ли дверь чёрного хода, ведущая в сад, успеет ли добежать он, если я как следует толкну его, не имея в запасе времени на объяснения… и почему-то совершенно забыл подумать, успею ли добежать я. Прекратил дышать в панике. В хаосе мыслей метались молитвы Большому Предку и слабые уверения в мощи демонов, которые не дадут огню разгуляться, защитят глупых смертных, ага, конечно. Когда я приготовил кулаки, намереваясь уже придать ногам и пятой точке повара значительного ускорения, Ксавьер очнулся и опередил меня: — Меня похитили! Меня заперли! Ни черта не объяснили! Где я, с кем я, за что меня так, зачем и почему! Этот плохо диагностированный псих показывался мне пару недель назад в Сингапуре, в разгар нашего неудачного отпуска, когда ты куда-то запропастился без записки и извинений! И он нагло соврал мне, глядя прямо в глаза, когда я спросил, кто он такой, а ведь до того дня я был свято уверен, что ангелы не лгут⁸! И, покатав меня на своей бычьей шее вокруг света за двадцать два часа, он шустро бросил меня там, где взял, и исчез! Исчез! А я чуть не тронулся, погребенный заживо под горой вопросов! Ты соизволил вернуться, спасибо тебе за это, наверное… но опять! Опять! Только ради того, чтоб прикинуться шлангом и не заметить моего нервного помешательства, я не мог продолжать этот долбанный рождественский отпуск, вот и заставил нас улететь домой! Разобранный и умотанный в хламину таким «отдыхом», я приплёлся в серверную, надеясь, что уж там любимая работа приведет меня в порядок. Ну, разумеется! — и смены не прошло, как малознакомая, но отменно запомнившаяся краснопёрая морда ввалилась снова, дыша никотином, травкой и анисом, подхватила меня за несчастную сонную задницу и упёрла за горизонт! Огромное спасибо, что спросил, как я, и уговорил наконец рассказать, что со мной тогда случилось, ты ведь само участие и отзывчивость! — Но ты же не закончил рассказ, дорогой, — с поистине железной выдержкой отпарировал Ангел. — Вы так любезно поговорили, пока он мял твои нежные косточки, нечаянно застрявшие между его крупных пальцев. А твои бледные админские перси наливались невиданным прежде отчаянным девичьим румянцем, поскольку между титанических чресл ты разглядел нечто столь же крупное и достойное его облика по своим пропорциям. И если при второй беседе ты не на шутку испугался, математически прикинув окружности, овалы и цилиндры, диаметры и радиусы… то при третьей — достаточно истомился, окруженный пристальным вниманием, заботой и лаской, как голая девственница в переполненной мужской бане. А поскольку этот один мужчина, который запросто заменит и десятерых, и двадцатерых в той бане, болен патологической скромностью и нерешительностью в вопросах личного счастья, ты осмелел и взял его увесистое «счастье» в свои холёные руки. На этом месте я прервусь, сделав референс: в списке твоих сегодняшних громких жалоб отсутствовал пункт «меня изнасиловали». Был — и сплыл. По какой причине, не поделишься? Я зажмурился. Ведь сейчас точно рванёт! Когда, если не сейчас? — Красноволосая скотина не получил моего прямого согласия, но не получил и должного сопротивления, — прошипел Кси за гранью слышимости. — Мы… то есть я и он… то есть не знаю, как он, а я ненадолго всё-таки тронулся. Ума лишился, понятно? И не смогу свидетельствовать на суде ни за, ни против него. — Ты постоянно повторял, какой ты машинный, механический и бревенчатый, подчиненный единицам и нулям, — произнес Энджи без запинки, абсолютно ровным голосом. — Как тебе не хватает либидо, сил и элементарного желания потрахаться. При этом ты ревновал меня ко всем подряд, боясь, что я найду кого-то более горячего, и страстного, и согласного воплотить в реальность мои тайные постельные мечты. А я никого и ничего не искал. Моим пределом мечтаний был и остаешься ты. Какой смысл желать гибкого, умелого и неутомимого любовника, если в моей жизни есть Демон? Невозможно ещё больше возжелать самое себя, понимаешь? Вот и получается, что моя тяга растёт строго от противного. Мне интересно то, что не похоже на меня. То, из чего я почерпну нечто новое и научусь быть новым собой, иным собой. — Почему ты влюбился в меня? — резко спросил Ксавьер. Демонстративно опрокинул стул, вставая. — Почему ты вообще влюбился?! — Потому что должен был, — снегом на наши огорошенные головы свалился Дэз. Это действительно прозвучало до одури внезапно, но наконец-то — наконец-то! — он вмешался. — Ты решишь, бэйби, что звёзды сошлись, судьба, путь, начертанный свыше, предназначение, соулмэйты. Отчасти да. Но лишь отчасти. Знание об отсутствии выбора автоматически превращается в выбор: пойти по вымощенной кирпичом дороге или воспротивиться, нырнув назло в колючие кусты. Ангел был слишком мал, чтоб выбирать осознанно. Инстинктивно он потянулся к самому лучшему. Вот и всё. — Я? Лучшее?.. — столь детское изумлённое недоверие кузена чуть не заставило меня расхохотаться. Жерар вовремя схватил меня за плечи, меняясь со мной местами, отвлекая и отодвигая от эпицентра потенциального взрыва, поблёскивавшего тремя детонаторами. — Воображаешь, я бы польстился на что-то второсортное? — серафим пополнил список обиженных этого дня. Но быстро сменил тон. — Энджи, пожалуйста, договори. — Я подводил речь к следующему: ты клялся, Кси, что ни головой, ни членом не заинтересован в сексе. И я жду объяснений. Почему Дезерэтт несправедливо обвинён в насилии? Я был готов смириться с твоей травмой и лечить тебя от неё весь остаток вечности. И, не поверишь, я раздосадован! Что ты жив-здоров, румян и весел, аппетит не потерял. Кажется, ему в первый раз даже раздевать тебя не пришлось. Что это такое и как это понимать? Тебя подменили? Ты под гипнозом? На этом месте жутко вмешаться захотелось уже мне. Воскликнуть «да как ты не видишь, какое сногсшибательное и насквозь пронизывающее желание окутывает банально при виде вашего повесы, вашего чудесного, неповторимого, сладостно-бесячего и жгучего серафима?!» Но додумав эту мысль, я оглянулся на кивающего Жерара и кое-что сообразил. Энджи действительно не видит. У чудовищ иммунитет — на своих, на чары других чудовищ. Страдаем только мы, смертные.