Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

“Bring me the body or bring me the man. Ain’t no big deal to bring on your nightmare. Bring me the body or bring me the man. And I’ll bring on your nightmare!”¹

— До чего же странную музыку ты слушаешь, — я вытащил из правого уха наушник и вопросительно обглодал Дэза взглядом. — Но она не «тяжелая». Не такая громкая, шумящая и металлическая, как ты обещал. Ману клепает для нас шедевры помясистее и покровавее. — Это электроника с альтернативной европейской сцены, — пояснил серафим. — И простенькая повторяющаяся мелодия не столь явно подчеркивает выпадение из поп-мейнстрима, как текст. Ты понимаешь, о чём спели мои немецкие ребята? — Ну, не особо. Я не настолько умён и сообразителен. — Нет, ты умён ровно достаточно, чтобы мне нравилось делать тебя ещё умнее. Но ты ленишься и не наблюдаешь достаточно внимательно, бэйби. — Дашь послушать эту песню ещё разок? — Незачем, ты запомнил слова. Теперь спой сам, повтори, но по-своему. Зубами прочувствуй, языком и горлом. — Принеси мне тело. Или приведи мужчину. Не так уж и сложно навлечь на тебя кошмары. Принеси мне тело или приведи… человека? А я. Погружу тебя. В кошмар. Не сказал бы, что мои мозги гениально перемкнуло или озарило. Однако медленно, образ за образом, повторив припев двадцать-тридцать раз, я визуализировал для себя приказ и обещание. Требование в сочетании с угрозой. Наказание в награду. Это бессмысленно! Если ты не в выигрыше хоть немного, то зачем подчиняться? Что за безумная логика, то есть ее отсутствие? — Рабовладелец. И его раб, — пробормотал я, стараясь быть невнятным. — Принести тело — как принести мертвеца. Или другого раба. Принести как вещь. А привести мужчину или человека — призвать свободного, кто придет по своей воле. А взамен… Может быть, суть кошмара в том, что он как зависимость? Ненавистен, а отказаться не под силу? — Что у нас было перед этим? — Голая богиня, — пробормотал я еще невнятнее. — Что она сказала? — Что хочет прикоснуться и любить так, как нравится ей. — Так что всё это значит? Тело, мужчина, кошмар? — Признание в безволии перед женским гипнозом? Но наш лирический герой не кажется сломленным, сдавшимся и зависимым. Я не хочу думать, что мужчины настолько подвержены инстинкту и что женщины выигрывают безоговорочно в этом соревновании. Что у нас вообще нет шансов. Что мы погибли, увязли в устроенном ими кошмаре. — Бэйби, сам факт написания песни под названием «Капкан для мужчины (Соблазнение)» свидетельствует о сопротивлении. Открытое признание слабости обезоруживает врага, хотя бы ненадолго. Итак, что ты понял? — Что речь вообще не о песне. И кстати, ты не показывал название! Не светил экраном плеера… — Иначе ты бы и не начинал вникать в текст, ограничившись топорной и небрежной расшифровкой, сделанной ее авторами. И я вынужденно прокрутил в голове те сцены, что иллюстрировали капкан для мужчины и его соблазнение куда лучше и ярче. Хоть и сделаны были не женщиной.

* * *

— А вот и сообщник! — радостно поприветствовал Дэз. — Знакомьтесь. В столовую впереди планеты всей, как водится, вплыл серебристый дым. Сквозь негустое облако просвечивала моя любимая порнографическая рука, держа начатую и ярко горящую сигарету. — Ты наконец разрешишь мне убить твоего брата с помощью шпалы, отвертки и святых гвоздей? — спросил Ксавьер, чуть задыхаясь от ярости и путая окончания слов. — И только попробуй возразить, что он не заслужил! Не в этот раз! — Заслужил ещё как, — напряженно ответил Ангел, не сводя глаз с пришельца, курившего глубоко в затяг. — Я бы надолго лишил его сладкого, посадил под домашний арест и за меньший проступок. Но это не Юлиус. Я протёр глаза и проверил, что речь не о серафиме — и Дэз действительно по-прежнему торчал неподалеку, два с лишним метра распутного великолепия, не превратившиеся ни в какого очередного доппельгангера — и уж тем более не в Демона. От осознания, что в мире существуют другие ему подобные, первоклассно имитирующие чужой облик, но наверняка не такие добрые и вообще редкостные подонки, меня посетил неприятный холодок в районе загривка. Как жопное предчувствие опасности, но в два раза хуже. В последний раз мы с ним «встречались», когда Ману собирался сигануть из окна сто тринадцатого этажа Хайер-билдинга. И вот пожалуйста, рецидив. Помогите. — Добрый вечер, господа, — курильщик, бессовестно напяливший бесценную шкуру главного киллера, сделал книксен, обращаясь в основном к Ангелу. — Сегодня я исполняю роль глашатая нечестивого владыки Бафомета. Вынужденно переоделся, — он напялил ещё и улыбку, что на лице Демона делать категорически не следовало: смотрелось скрежетом вилки по стеклу, если представить это не звуком, а картинкой, — чтоб вы меня не сожгли или не изгнали без суда и следствия, не позволив и рта раскрыть. — А что помешает мне начать твоё сожжение после этого признания, червь? — спросил Энджи довольно вежливо. — Например, прямо сейчас. — Я зашел предупредить. Оверлорд оставил мятежного вассала без наказания. Это ставит под сомнение Его непогрешимость. И до тех пор, пока Он не вынесет приговор, мой нечестивый владыка претендует на Его престол. На Его мнимый этаж. — Это просто смешно, — тут же вмешался серафим. — Меня без сомнения нужно покарать, я дураком родился, дураком и помру, если Алекс не направит мою энергию на починку токарных станков и выращивание фиников. Но Бафомет — исчадие земной тверди, сын грязи, внук скверны, ему не умостить жирный зад на святой подоконник за семнадцатой портьерой во Дворце и не раскрыть Книгу Бытия. Ее с места не сдвинуть, ни на волос — если на то нет божьей воли и божьего благословения, мокрой печати не поставлено на левой лучевой кости. А владеет этим благословением — и этой печатью — лишь Люцифер. — Ты ликбез специально для новичков проводишь, умным хочешь показаться? — ухмыльнулся лжекиллер, докуривая до фильтра. — Мы знаем, падший зазнайка. Мы знаем. Но мы также раскопали, что твоё подростковое неповиновение ломает мировой порядок самым катастрофическим образом. И принцы становятся нищими. А чумные помойные крысы поднимаются в князей из грязи, на красивом социальном лифте. Вот настолько ты для нас подарок, Дэз. Подарок от… — Заткнись, — отрезал сухой мертвящий голос, замораживая полкомнаты. И пусть в нём и близко не было намёка на нездоровую сексуальность — меня пронзили тоненькие иголочки похоти, воткнулись в губы, в горло, в промежность. Боже… Он наконец пришёл. Настоящий. Единственный. Свёл меня с ума, будто я впервые его вижу, впервые разбиваюсь о его красоту и невыносимость, выношу себе влюблённые мозги ударом об стену. Я правда давно его не видел, три недели или четыре, раз обнаглел и соскучился. А подделка под него теперь так явно, так вопиюще бросалась в глаза и в уши, пластмассовая, неумелая и беспомощная — пригвожденная к полу четырьмя конечностями, с набитым землей ртом. Охренеть, как до этого дьяволу-прихвостню Бафомета удалось завладеть нашим вниманием, обмануть нас. Всех, кроме Ангела, понятное дело. До чего же отстойно быть слепым. — А ты — не стесняйся, говори, — и Юлиус положил ладонь на грудь серафима. — Не буду, — насупился шестикрылый. — Я не твоя послушная марионетка. — Но хотел бы быть ею, — неожиданно поделился киллер сокровенной мечтой серафима со всеми слушателями. — Мне поуговаривать тебя? — Лучше поцелуй, — попросил Дэз с некоторой надеждой. Никогда не сдается, обезбашенный, тем и восхитителен. Я напрягся, поздравив нас с половинчатым провалом: круто, что Мануэль тусит за тридевять земель, насквозь увлечённый музыкой. Но не круто, что он узнает. При любом раскладе узнает. Хотя, если нам очень-очень повезет… однажды он научится не обращать внимания на то, что его обожаемого киллера мечтает затащить в постель полмира. Наверное. И хорошо бы, чтоб я до этого прекрасного «однажды» дожил. Поцелуй. Холодок ширился по спине. А Демон мотнул головой. — Сосредоточься на Ксавьере, ковбой, его заполучить легче. Последствий меньше. И о последствиях ты мне сейчас расскажешь. По порядку. Ничего не пропуская. — Лакей не соврал: нарушив клятву ангела-хранителя, я автоматически навлекаю на себя Гнев Господень. Поскольку Господь — мёртв, я — его Рука, а мир — со всеми потрохами передан Люциферу, то обязанность обрушить Гнев ложится на плечи преемника. И любая его ошибка касательно меня, действие или бездействие, становится ошибкой Творца, что является парадоксом бытия, иррациональным нарушением всеобщей Картины, всеобщего Равновесия, дисфункцией, летальной для системы. Возникновение парадоксов недопустимо. Но если уж парадокс возник — с его помощью можно учинять любую пакость: переписывать мировую историю, пририсовывать усы Моне Лизе или сажать на Мнимый трон Бафомета. — И ты знал, что сломаешь папину большую игрушку, когда впервые показался Ксавьеру, когда возжелал его? — Не со… — Правду говори. — Да. Знал. — И клал на это? — Мне было слишком хреново. Со времён ментального воскрешения шестьсот лет назад, устроенного с лёгкой руки Сидонаи, я впервые действительно ожил. Заинтересовался кем-то. Захотел чего-то. До зуда. До зубовной боли. Чтоб днём и ночью одно на уме, преследовало, не отпускало, грызло и доканывало. — Ну и как? Теперь — отпустило? — Демон покривил рот — гримаса, что в палитре его эмоций эквивалентна высшей насмешке. — Доконало, — Дэз отвернулся, пряча глаза. — Поделом, — суммировал Ксавьер сквозь зубы. Признаюсь, кузена я ненавидел в тот момент сильнее всего на свете. Лучше бы он молчал. И заодно не рождался. Не плодил бы столько проблем. Небожители ссорятся и грызутся из-за него хуже шакалов за падаль. — Иди сюда, — вдруг позвал киллер. Меня позвал! Я подошёл, хотя коленки не сгибались. От моей самоубийственной бравады двухмесячной давности не осталось и следа. — Ты стукач? — Нет… — на попытку выдавить твёрдо один-единственный слог я порубил в дрова и отправил на костер остатки силы воли. — Тогда зачем маячишь тут? Зачем шпионишь? Ты лучший друг цыплёнка, разве ты не разболтаешь ему? А у меня не может быть личного любопытства и желания быть поближе к демонической Санта-Барбаре?! Ну ей-богу! Спасибо, он так меня разозлил, что страх прошёл. Я часто задышал, давя порыв вскипеть и сглупить. Я не желаю огрызаться, я же не шакал, то есть, может, и шакал, но это больше не моя полусдохшая добыча, мухами насиженная. В конце концов, Демон спрашивает, а не вытягивает мысли из моей головы. Добрый знак. — Я что-то типа бедного родственника, приживалы, всюду сующего нос, окей? Пытаюсь влиться в семью, но вы меня пока не принимаете, всерьез не воспринимаете. Ты забил на меня после пары воспитательных уроков, помнишь? И раз я условно пустое место, то постою в сторонке, я же не мешаю? А что до моих непрочных отношений с Ману… — Это ненадолго, — с готовностью продолжил за меня Дэз и, чёрт возьми, поразил непоколебимой уверенностью и серьёзной миной, — с миром, дружбой и жвачкой. Ты вобьёшь между ними клин, пупсик. Ты всех разделяешь, чтоб надёжнее властвовать. — Пошёл ты, — мрачно сделал вывод я. Адресовался Демону, но не смотрел на него. И всё равно втайне изнывал по его холодному телу. Как космически приятно, наверное, просто к нему прильнуть. Головой к плечу. И чтоб он не отстранялся. И пусть мир за его спиной рушится или пляшет чумный вальс на раскаленных углях. Мне же обзор закроет, какая разница. — Ты зачем его окситоцином накачал? — недовольно спросил Ди. Дэз открыл рот, недоумевая, что опять натворил, но его опередили. — Виновен, — отозвался Ангел. Хриплый и уютный голос. Меня уносит. А, чёрт, меня уносит! Чистый наркоманский эффект: дезориентация, сильное сокращение, а затем расслабление мышц, ощущение мягкого солнечного тепла на коже, сладковатый вкус во рту и, конечно, промежность, которая, несмотря на отсутствие выраженного стояка, ныла и пульсировала, требуя вмешательства извне. — Ты самый безопасный вариант, дорогой. Никогда не отвечающий взаимностью. — И кого же доверчивый жираф хотел изначально? Тебя, душа моя? — Дэзечку. А Дэзечка накуролесил достаточно с моим супругом, ему нельзя отвлекаться. Поавантюрит постельно как раньше, когда с наказанием определимся. Ксавьер состроил невозможную рожу и, кажется, собирался дать стрекача. Эндж опустил на его плечо руку через полкомнаты, придвигая обратно к себе. Максимально. И не давая отодвинуться. Я вонзил клыки себе в губы, не понимаю почему, но кровожадно радостный. Или понимаю? Я рад быть здесь, рад «Санта-Барбаре», рад вникать и складывать два и два, прежде неведомая арифметика. — Я не понимаю, — медленно начал Демон, разбивая вдребезги мои цифровые выкладки. — Суд Люцифера через месяц. — Пародия на суд, сахарный мой, — просипел лже-Демон, отплевавшись от комков земли. — Оверлорд ничем не поможет. Для фасада оттягивает неизбежное. Не существует никаких наказаний для первоангела, не придуманы. Потому что невозможны. Твой маленький мозг перетружен? Ты хорошо меня слышишь? Не-воз-мож-ны. «Мы в жопе», — паническим шепотом проорало селезеночное альтер-эго и скрылось в глубинах сжавшихся кишок. Парадокс, значит? Первый и основной я не спешил втягиваться в черепаший панцирь-домик. Что если моя никчемная смертная голова пригодится полубогам? О, переоценивать себя я не собирался. И паниковал ничуть не меньше, чем ушедшая лучшая половина естества. Я плохо знаком с предметом (и сомневаюсь, что в человечьих сатанинских книгах найду путную информацию), но братья, единожды назвав Бафомета, будто нажали красную кнопку «ОПАСНОСТЬ». Я лихорадочно прокручивал и вертел между пальцев обрывки мыслей, перетряхивал, как носки в выдвижном ящике, силился найти пару одинаковых, чистую пару. И нашёл. Пару! Это же просто пара! — Проведите суд завтра! — выпалил я, стараясь не кричать. — Не медлите. — Энджи, ты передознул мой ужин, — упрекнул Дэз. — А я и так отравлен. — Да ну вас, неверующие! Демон, козел, хоть ты послушай! Не придется сажать вашего владыку в лужу. Пусть он не мается, сочиняя приговор. Это иск из мира смертных, это дело о насилии физической плоти. Ну так дайте владельцу этой плоти решать! Мой кузен — гений, и у меня выросли кровавые мозоли в ушах от бесконечного повторения этого тезиса. Раз он такой гений и раз он носит в себе столько лютой злости, скрытой, но растущей день ото дня — пусть даст ей выход. Пусть придумает для серафима достойное наказание, равное проступку. Пусть помучается, выбирая. Пусть оба в итоге помучаются. Потому что я догадываюсь, каков будет… окончательный вердикт. Я притих, измотанный своей смелостью (и дуростью). Думал, упаду, умру от счастья — когда в фиолетовых глазах киллера померещилось (помимо всегдашней скуки и насмешки) уважение. Кстати, его радужка имеет не мелкокристаллическую структуру (как, скажем, у Бэла с Саем). Похожа на перемолотое в пудру звездное вещество (на которое я насмотрелся во время ложного сердечного приступа в лаборатории у Хэлла, поэтому уверен). А из зрачков время от времени выглядывает что-то чернее черноты, о чём я боюсь думать (уже перестаю думать, всё, нельзя). Дэз коротко присвистнул. Но я ждал реакции только от Демона. Может ли он разочаровать? Не может. — Чего ты хочешь в награду? Я чуть опять не закричал. Оглох от радости на пять секунд. Прокашлялся, перевел дух, успокаивая сердце и пляшущего в сердечной сумке селезеночного труса. — То же самое, Ди. То же, что и всегда.   — Ангел уже позаботился об этом, жираф. Я войду в состав группы с февраля. — Тогда… А у меня не было запасного плана на случай победы. Вот просто! Я идиот. Упускаю такой шанс. Попросить что угодно. Но не абы что. Демон приподнимает уголки рта, нет, нет, нет! — Не смей проявлять жалость! — торопливо рявкнул я, потея и паникуя по второму кругу. Сейчас, сейчас… Легче всего просить у него секс, конечно. Мысли о сексе не преследовали меня только во сне — потому что тогда он снился, всё начиналось и заканчивалось наилучшим образом. Как в сказке. — А можно этот, — я показал носком ботинка на лжекиллера, валявшегося на полу в жалкой позе и безуспешно плевавшегося от новой порции земли, — примет истинный облик? — Нет, — сказал Дэз. — Это очень личное для меня. Пупсик знает и не возразит. — Но ваш ряженый нервирует. Ты тоже нервировал перевоплощениями, но ты не враг. В моем воображении кто-то из близнецов-коммандеров щелкнул пальцами и засланный адом двойник исчез. Кстати, он действительно исчез. Киллерам не нужен для этого щелчок, и, наверное, это круто. Но не эффектно. Не как в кино. — Он сейчас уйдет, — тихо подсказал Энджи, возвращая меня в состояние паники. — Да и у меня мало времени. Время. Точно. — Верните мне потерянные в коме дни жизни. Не знаю… Как-то. Хочу их допрожить. Пожалуйста. Вы ведь умеете в странное. В то, что мне на мозг совсем не налезет, кепка не по размеру, от ветра улетит. Можно? — Можно, — Демон протянул руку. Хотелось скрепить договор поцелуем, он знал, что я этого ужасно ждал, и… поэтому рука для пожатия. Садист. — Дэз, оставь их наедине. — Кого? Куда?! Я должен отомстить тебе за всё! — возопил Ксавьер. Опомнился, красавчик. Мне, чтобы не рассмеяться на сей раз, требовалось по меньшей мере засунуть в рот кулак. Так что я ржал как конь, не постеснялся. Ксавьер и на меня зло зыркнул, но злился в основном известно на кого. Ангел вздохнул смиренно и отчаянно, как учительница младших классов, задолбавшаяся повторять одно и то же: — Ты не причинишь ему ни малейшего вреда, дорогой, воздействовать можно только через меня. И то — по средам и субботам. — Чего? — кузен не понимает шуток семь дней в неделю. И когда звереет — особенно. — Это шутка, — подсказал Демон замогильно серьёзным голосом. Переместил приросшую к серафиму руку с груди на плечо, отчего тот вздрогнул, зашатав стул, на который едва присел. — Пойдем, болван Господень. У тебя помутнение рассудка от чрезмерного употребления белобрысых евреев, в моей компании протрезвеешь. — В твоей компании разве что пулю в лоб пустить, — недовольно пожаловался Дэз, но поднять себя разрешил. А меня перемкнуло. Частично. Я постарался не пожирать его глазами, то есть не так назойливо и беспардонно, прости меня Предок, лихорадка по Демону не прошла, а Дэз снова и опять и по-прежнему работает тысячеваттным усилителем любого моего желания, я разрываюсь в противоречиях, стираюсь и крошусь, не в состоянии овладеть собой. Изрезать Демона в клочья, утонуть в крови из его ран, засосать его член, его губы, и снова член, не отмываясь от крови и воткнутого между его рёбер ножа, то же место, что было в теле Христа, чтоб ему было обиднее, унизительнее. А в перерывах между истязаниями я сплю на его трупе, обмотанный его идеальными розоватыми кишками, но он исцеляется, и с каждым таким исцелением моя больная голова и руки утопают всё глубже в его внутренностях. О да, я остаюсь у него внутри. И чтобы освободиться и сбежать, ему нужно вырвать с мясом мои пальцы, липко обвившиеся вокруг желудка или запутавшие в желчных протоках. А мне… хм, мне… пожалуй, нужно зарезервировать у дока Лиама место в психушке, пока они ещё не раскуплены другими жертвами киллера. Много ли в Гонолулу психушек? Уже побаиваюсь, что на нас всех не хватит. Надеюсь, меня крепко привяжут к кровати, чтоб не причинял себе вреда. И этот козёл будет ежедневно навещать меня, спускать штаны, с беззащитного, и сам что-нибудь издевательски причинять. Очень-очень вредное. То есть не будет. Он ведь козёл. — Пупсик, а Мэйву не хорош отъезжать в страну зелёных фей и грезить твоими гладкими вольфрамовыми яйцами? — голос Дэза донёсся как из-за горизонта, далёкий и нечёткий. Вместо ответа к моему лбу приложился холодный средний палец. И я — в последний раз на сегодня переключился. Мгновенно утратил возбуждение и неистовые мысли о прелестях оргии в психушке. — Остаёшься? — безразлично поинтересовался киллер, так и держа палец по центру моего лба. — Ангелу с супругом необходимо побыть наедине. — Спрячь меня. Хочу посмотреть, но чтоб они не заметили. Обзови извращенцем, вуайеристом, только спрячь, ты же можешь, всё можешь. — Извращенец, — повторил Ди. — И вуайерист. И всё могу не я, а он. Я с готовностью просительно заморгал на Дэза. — Седьмое солнце ада, что за семейка. Сиди, — серафим указал мне, куда именно сесть. — Долго объяснять по правде, что это, а если коротко — стул-невидимка. Сядешь, и тоже будешь невидим. Развлекайся. Естественно, Демон уже убрал с меня свою порнографию. Предложил Дэзу, Дэз моментально согласился, они ушли держась за руки, то есть взявшись под локоть, словно мессир и Эллин после ужина или пожилая пара геев-одуванчиков на воскресной прогулке… Мне некогда плакать и умирать от зависти. Другая пара должна раскрыть для меня интригу века в ближайший час. Им нужно помириться после измены. Поверю, когда увижу.

* * *

— Завис? Хоть в приятном увяз? У серафима ладонь размером с дверь. Ну ладно, со спинку кресла. И спинка — мягче. Никогда не привыкну, что он реален и не красит брови. Фантазирую о его носе, это ужасно личное, неприличное, сложно записать, сложно признаться связно (и обязательно получить жутковатое одобрение киллера). Боюсь засматриваться в его наизнанку разрезанные глаза, у них своя сверхмассивная гравитация. — Дэз, ты хотел бы заниматься музыкой? Ты ее любишь, слушаешь, балдеешь. А взяться с другого конца? Исполнить самому? — Это будет нечестно по отношению к другим музыкантам. Учились, трудились, семь потов сошло. И тут припёрся я, всё могу, всё умею, по щучьему велению и своему хотению. Кому оно надо? Нет, нафиг, бэйби. Я в партере, а не на сцене. — Мы ищем барабанщика. — Не интересует. — Ксавьер замучает на концертах драм-машину. А в студии… Дэз выдал ни на что не похожий звук, потом слово — на неизвестном гортанном языке — а потом спохватился и как будто перевёл: — Уговорил. Серьезно?! Мне захотелось рвать на себе волосы. — Неужели дело всегда и везде будет только в нём?! — Я понял, что вас там трое братьев Санктери. И двое сыновей Моди. Это же моя версия рая. Укомплектованы. Чего ещё желать? Я не вкурил, злой, несчастный, раздосадованный в хлам, разогнавшись с горькой обидой. Меня опять предпочли другим. Но Дэз спокойно принялся меня целовать и зажимать в уголок. А ладони у него размером с дверь. Ну ладно, с мою спину, если сложить две рядом. О размере члена спрашивать откровенно страшно. — Я выживу? — простонало моё альтер-эго, высовываясь в полуобмороке. Голова каталась на американских горках, ноги полностью доверились прочности стены в нашем углу. И хоть поцелуи душу не вынимали, сравнительно скромные и щадящие, описать их я не мог. Ни тогда, ни потом. Отлично понял, что серафим не задействовал и миллионной доли своей божественной силы, то есть не задействовал вообще ничего, придержал нечеловеческое содержимое души, предоставив мне только её вместилище. Иначе я рехнулся бы. Отвечая на свой же вопрос — не выжил бы. Впрочем, одно из самых ярких и правдоподобных ощущений передать могу: Дэз превратил меня в жидкость. В воду. И чуть погодя — в вино. А тихим ласкающим саундтреком к алхимии перерождения стало это:  — Выдай мне тело. Или выдай мужчину. Не так уж сложно стать твоим кошмаром, бэйби. И если предоставишь мне тело… или всё-таки мужчину? — я одарю тебя кошмаром. Вот же… Гребать, твою мать! Короче, мне не хватило слов. События вечера зигзагом пронеслись перед глазами, кусочками пазла встали на свои места. А Дэз продолжил шептаться мне в шею и ключицы, заодно снимая с нас одежду: — Я говорю вещи, что тебе уже известны. Я не могу получить ни то тело, ни того мужчину. И ты не можешь. Оба вне досягаемости. Мы наступаем на наши любимые грабли, упрямо, без устали. Сообщи, когда посыплются искры из глаз. И да, отвечаю на твою мысль — я приму другой облик, приму, конечно. Но не жди зря того, кого ждёшь. Это будет длинный кошмар, длиннее самой ночи. — Да плевать, — я вцепился в его лицо, обвёл контуры, обвёл языком, сухим как наждачка, чуть живой, чуть теплый, едва ли сохранивший рассудок. — Приноси мужчину. Надевай тело. Можно считать, что дрожь — это крик тела. Так что я вскрикнул. Дэз превратился в Бальтазара.