Могильная Мразь

Если бы мне приснился сон, то прямолинейно порнографический, быстрый и смелый, со всеми причитающимися деталями, утяжеляющими совесть. Если бы я придумывал, то точно знал бы, что делать, и серафим следовал бы моим не самым умным фантазиям-инструкциям, на ходу меняясь в лице, одежде и настроении. Ни того, ни другого не случилось. А в галлюцинации я не верил. Потому что чутко следил за тем, что ем, пью и вдыхаю. Сурово обещал никогда не прощать тех, кто нарушит запрет и подмешает мне что-нибудь. Гэлбрайт тому подтверждение. Поэтому последний вариант. Экстремальный. Явь. Я явственно видел, как множусь, раскалываюсь на две части, распарываюсь по невидимому, то есть уже видимому продольному шву. И металлические зубцы его «молнии» покрыты не кровью или какой-нибудь ещё липкой дрянью из глубин моего тела, а… краской. Зелёной краской. Моя разошедшаяся кожа похожа на обычный раскрытый комбинезон, с внешней стороны — сухой, с тыльной — покрытый блестящей влагой. Из него вылезаю один я — тот я, что вечность прожил в селезёнке, постоянно дерзя и высовываясь не дальше нахального носа. Но вот трусливый альтер-эго выбрался наружу вместе с шевелюрой, слипшейся от краски, немного отряхнулся и ушёл. Ушёл, ничего не сказав на прощание. Значит ли это, что он вернётся? Должен ли я поверить или понадеяться? Вздохнуть с облегчением? Я вздыхаю и застегиваюсь. Тяну «молнию» за округлый бегунок, ощущая лишь механическое стягивание и давление: воздух из меня вытесняется, выходит весь. Шов через грудину, живот и поясницу пропадает. И когда пропадает — я обнаруживаю себя обычным мной, лежащим на спине со спущенными штанами. Серафим, необъяснимо превратившийся в Бальтазара, изображает конного наездника, но до чрезвычайности ленивого, потому что ни одной из тех рутинных горячих развратностей, которыми он меня потчует публично, не происходит. Более того, я обнаруживаю себя в трусах! Ну и его безупречная «дикокошечная» задница упрятана в плотный синий деним. Как в тюрьму. — Не понял? — тяну я вяло, практически догадавшись, что сейчас получу. Ничего не получу. Только услышу. — Когда я принимаю чужое обличье, я не становлюсь другим существом, оборотнем или человеком. Не буквально. Но я проникаю в инородные ДНК, копирую стволовые клетки, рисунок мозговой коры и скорость передачи импульса нейронных синапсов. Я узнаю всё — уже буквально. Этот боец заражен Тьмой. И я подумал, что откровение о его недуге тебе понравится больше постельных кувырканий. Ты хотел достать бэйби киллера. Найти рычаг давления. Теперь ты можешь. Я высыплю рождественским мешком подарков доказательства. Достань его? Ещё до того, как я автоматически начал покачивать головой… — Давай трахаться, — и губы некоторое время шевелились в отрицании. — Почему? Какое право ты имеешь удивляться?! Но я ответил без раздражения: — Потому что ты побывал и в моей голове — когда копировал генетический код для имитации. Будешь трахаться или нет? Тело! Мужчина! Обещанный кошмар! — Я хотел, чтоб всё было просто, — тихим извиняющимся тоном проговорил Дэз. — Как на моей ежегодной оргии в Коннектикуте, в первое воскресенье августа. — Всё просто только с бритыми в интимных местах незнакомцами, не правда ли? Приподнялся, с усилием опираясь на локти. Припомнил ощущение от шва. Он где-то здесь, никуда не делся с меня. Лицо Дэза/Бальтазара выражало угрозу вместо раскаяния. Я мог бы уже сбросить его, избегая неловкости. Почему он до сих пор не превращается обратно? Почему сам с меня не слезает? — Бэл что-то чувствует ко мне? Плохое? Строит козни? Ненавидит? — Пока нет. Но возненавидит. Когда узнает о судьбе Сайфера. Бэл уже порядочно обеспокоен. Единственное, что отделяет его от правды — фирменная глухонемота командира. — Поэтому мы не будем провоцировать Ди, — разумно подытожил я, продолжая как можно естественнее оглядывать своё тело с боков, вдоль живота и наружной стороны бёдер. Безнадёжно. Шов спрятан, снабжен защитой от идиотов и детей. — У Ди всегда на двадцать козырей больше. На двадцать рычагов. — А если мне это позарез нужно? — взмолился серафим. Напугал — не только внезапностью просьбы, но и сменой голоса. — Я напортачил. До этого — смеялся, что знатно портачил он. Но кое-что изменилось. Мир протух, завонялся, полежав всего часик без холодильника¹. Знаю, что ты покрутишь пальцем у виска. Просто поверь мне. Я не из тех лжецов, что лгут ради своей выгоды, ради чьей-то некошерной выгоды, ради выгоды вообще. Всё не то, чем кажется. Даже ты. Хотя ты не почувствовал. Не обижайся, я… — Давай трахаться, — попросил я снова. Я не на шутку испугался. А секс меня успокоит. Секс ритмичный. Секс неизменный, в начале и в конце. И всегда именно тот, кем кажется. Дэз читал меня, Дэз вспомнит, Дэз согласится… Дэз согласился. Я с удовольствием избавился бы полностью от трусов, но серафим спустил их на щиколотки, в компанию к штанам. Почему-то нужно, чтобы в ногах я был обездвижен. Ну ладно. Согласен обнимать завидное тело Бальтазара одними лишь руками. Ум и соображение быстро попрощались со мной, сбросили в теплую ласковую воду, я уже плавал в ней и в то же время нет, задыхался и тонул, покачиваясь на упругих волнах, губами везде прощупывался пульс, а не губами… После грубого насилия, устроенного Гэлбрайтом, наверное, всё показалось бы совращением пугливой нимфы-девственницы и легчайшим небесным экстазом. Но я не просто таял и млел на контрасте. Дезерэтт был лекарством, не одобренным ассоциацией стоматологов и психиатров. И травматологов. Я двести раз простонал «ещё». Двести тринадцать раз. И ни разу — «член» или «засунуть». Мне кажется, я защищу его на суде чести от любых обвинений в пошлости. Я обонял запах, я ощущал вкус, я замечал движение… или не было ничего вовсе. Принести тело. Привести мужчину. Одарить трудным сном. Обмануть, назвав всё кошмаром. А он хорош… За мгновение до — я вспомнил то, чего не знал: куда упёрлось моё альтер-эго. Мгновением после — из расстёгнутой молнии показались пальцы. Я должен был закричать. Но я лишь тупо заметил, что кончил. А Дэз — нет. Потому что… Я нахмурился, утомлённый, лежащий трупом в крайней степени опустошения, выдавленный в неё и из неё всем содержимым как из закатанного тюбика. Где-то за пределом мерно покачивающейся воды жил ответ. Рукой подать. Но моя рука застряла в плоскости водяного матраса, тривиально размышляя о превосходстве «члена» и «засунуть» вместо меня. Синий матрас. И красная комната. Красная — от крыльев. — Ты вернулся, — пробормотал я, заметив, что он вытирает меня не салфеткой, а пушистым тканевым полотенцем. Бормотал на полуавтомате, спинным мозгом. — А я вот ещё гуляю… Видел меня снаружи? — Да, — огорошил Дэз, приближая ко мне чудесное носатое лицо и радуя блеском его личных и неповторимых расплавленных глаз. — Ты остался шпионить за супругами Инститорисами.

* * *

Жил-был первородный серафим. Мановением ручищи или опахала густых огненных ресниц он превращал всё вокруг в сгустки направленной энергии, что пульсировала сама в себе, не множась, но расширяясь и занимая больше пространства. Взгляд серафима рассказывал сказки-сны. Улыбку серафима чётко запоминали лишь стены, тумбочки и табуретки, а из прочих предметов мебели наверняка никто ничего не видел и не мог толком подтвердить. Есть вихри враждебные, есть ливни опустошительные, есть грома, есть молнии, чистейшие стихийные бедствия… Но есть и стихия благодетельная. Антиводоворот или обратный глаз циклопа, воронка навыворот. Когда находишь проблемы — или проблемы находят тебя — в них словно затаскивает и засасывает. А тут меня словно вытягивали и выталкивали, прочь из привычного состояния «победителя по жизни». Может, серафим-инженер-дизайнер одновременно улучшал мой генотип? Выпрямлял и подкрашивал карму? Старую и потрескавшуюся. Ах да. Мелочь, которую я упустил. Диван, на который он меня мягко отбросил и прислонил. Безумно красивые тёмно-медовые волосы, они повсюду, слишком длинные, запутываются и натягиваются где-то между пальцев, локтей, я чувствую их на своей спине. Безумно электрические поцелуи, не смертельные, но узко прорезающие или точечно прокалывающие насквозь раны: я был невольным сочинителем новой правды, когда сравнивал чужие губы с лезвиями. Иногда они перекованы в иглы, иногда — в древние мечи. Острота одного такого клинка поражала: длинно, торопливо и ничуть не элегантно он разрезал меня до паха, распорол, да так и оставил бы… если бы в последний момент я не запросил пощады. Немного воздуха, сир. Сэр. Крошечная передышка, буквальная. Не передохнуть, а передышать. Секундочку, не больше. Чисто чтоб не сдохнуть. Секунда приникла краями к бескрайнему провалу тишины, на дне которой плещется вода. То есть река. То есть, наверное, это моя кровь. Зачем же так шуметь? Хорошо, что далеко. Провал глубиной с Землю. И несколько планет поменьше ещё поместятся, рядком, не достигая дна. Из длинного вздоха не получается спасения, сплошные судороги. Серафим, стихии поступают по совести или умеют пакостить нарочно? Если ты узнал, что такое быть, и если делишься… Боюсь, очередное знание пролетит со свистом мимо меня, не задев мозг. Я отчаянно желаю понять, желаю объять всё. Но не способен сходу сообразить на троих даже жалкую причину, почему ты превратился в Бэла. Не подсказывай. Дай мне хоть вопросы задать. Потом. Когда… Мы же… Мы же будем? Ты же угрожаешь не пустословно уложить всех и каждого в их личные и чужие постели? Остро отточенное лицо Бэла поворачивается в профиль, эти его уши… Очередное сходство с разящим клинком меня добьет. Растрёпанные волосы в темноте ржаво тлеют, словно мёд замешивался на крови. Я не заметил, когда именно спустилась тьма. Она ведь твоя союзница, так? Секунда давно на исходе, ответь. Серафим знакомит меня ближе с диваном, роднит с чужим телом, чье тепло маскирует намного более сильный и мощный жар. В отдельные прикосновения мне больно и горячо как от пролившегося на ноги кипятка, а сильно отстающие, пьяно осоловелые мысли задним числом догоняют и утверждают, почему в истинном облике Дезерэтта лучше не трогать. Или почему козёл Демон — лучший кандидат на празднике вьюги и костров, пусть и козёл. Да, действительно, странное, но не странное дело. Один слишком горяч, другой слишком холоден. В таких условиях не выжить, были придуманы равновесные промежуточные состояния. А эти, крайне критические — разведены далеко в стороны и хорошенько спрятаны. Ну и что теперь делать, когда они всё-таки встретились? Мне вдруг показалось это важнее, чем тёрки из-за кузена, адский трибунал и вероятность исключительно гадкого и подлого наказания. — Что ты видишь?.. — промямлил я, уклонившись от следующего игольно-кинжального поцелуя, на мне достаточно ран, пока хватит. — Нет, правда, это не шуточный вопрос, что ты видишь? Я вдруг осознал. Опять. Все эти сгустки энергии внутри некрепко сбитых комков плоти, облепивших минеральный скелет, и ты играешь по правилам тобой же созданной игры, но разве тебя не должна была поглотить и заживо переварить непреодолимая скука, превосходящая тебя и твою силу? Не спрашивай, я не знаю, как и что я почувствовал… — Ты эмпатируешь, — пробасил «Бэл» родным голосом серафима. — Славно. Неожиданно. Неслыханно. Продолжай. Ибо мне любопытно. — Нет, нет, скажи, что видишь, умоляю, ведь это не даст мне теперь покоя, никогда! Когда ты держишь в руках атомы, а затем сам себя из них воссоздаешь, ты встраиваешься, ты… Разве ты не предаешь тем самым Хаос? Боже мой, Дэз! Из чего же ты состоишь на самом деле, я не знаю, кого мне просить меня пощадить, моя голова сейчас взорвётся при одной попытке, на самой кромке понимания и безумия, одной ногой за порогом, другой — всё ещё здесь, в мире обычных, ограниченно простых и не страшных вещей. Лицо Бэла изобразило радость, или гордость, некое «а я же говорил, я знал» — и какую-то другую эмоцию, не из палитры человеческих, могу поклясться. Эта другая… совершенно лишила его признаков человекообраза и человекоподобия. Так мог выглядеть аватар еврейского Иеговы (и любого другого мелкопоместного бога-князя-вождя), с большим трудом и предосторожностями нацепившего на себя кожаный мешок и двинувшегося в народ. Надо признать, что родное шикарное тело сидит на серафиме как влитое. Что значит, Дэз должен был очень долго тренироваться носить его и сращивать с чем-то, не имеющим ничего общего с телом, вливать или пришивать в свою истинность, которая… да не знакома попросту с телом! И с сексом! А он полюбил это почему-то, и очень сильно. Кувырки и покатушки голышом. Хотя что ему до наготы, он всё горло себе отхохотал из-за наших жалких надуманных проблем в «FouRRooms». Да что там эти-то, несчастные, эксгибиционисты! Мы библейский пепел и прах, а наши беды и горести тают, истлевают и исчезают под огнем жестокого солнца. Мы будем погребены под одним-единственным протуберанцем, если он приблизится и «погладит» нас нежнее, чем обычно. А Дэз будет наблюдать со стороны. И наслаждаться. Вот теперь я выдохся весь. Зажмурился, не желая знать ответы. Передумал. — Ты прав. И не прав, — теперь это звучал на сто процентов игривый голос Бэла. Но я не поддался искушению проверить облик говорившего. — Я думал, что даю тебе одно, милое, маленькое и приятное, но ты сам взял у меня совершенно другое. Крупное и неудобное. И тут бы пошутить про член… — он хрипло надсадно рассмеялся. — Зато мне ясно, почему пупсик заинтересован. Почему занялся тобой. Я отниму тебя у него, если захочешь, мягко и безболезненно. — А… что я прощупал неправильно? — Когда созидаешь миры, как-то не рассчитываешь быть господином тлена, в плену у бесконечной иллюзии, скучной и опротивевшей. Пачка красок и вагон движений оживят любое серо-монотонное сборище молекул и атомов. Мэйв, змейка мессирова, я преисполнен чувств, и чувства эти вызываются не мной, они все резвятся снаружи, я их впускаю и выпускаю, они струятся сквозь меня, я наслаждаюсь. — Но разве для твоего реального величия это не более чем лёгкая щекотка? Покалывание в кончике пальца от укуса комара? — А почему тебе нужно обязательно притянуть к делу какое-то величие? Я могу весело и активно прожить жизнь спичечного коробка в кармане штанов клерка-курильщика, сорок лет и по ныне служащего в «Bank of America». Я буду доволен не меньше, чем будучи постояльцем мессира, каждую субботу скидывающим с фронтонного балкона второго этажа его особняка рояль. — И если ты находишь удовольствие всюду и во всём… — …то определенно не считаюсь с тленом и проблемами распада. Планету лизнет протуберанцем? Не беда, создам другую, — он больше не смеялся, но добавил: — Это шутка. Создание планет — долгий, тонкий и трудоемкий процесс. Из-за специфики зарождения капризной высокомолекулярной жизни не получается ускорить, иначе я буду окружен амебами, овощами и дровами. А мне ох как нужны интересные собеседники. — Я? — Не худший вариант. У нечаянно удавшихся сгустков плоти шикарная структура. Спонтанность чуда важнее прочих факторов везения. Видишь ли, это связано с теорией вероятности: нужно наделать как можно больше пончиков и покрыть их глазурью. И в одном на миллион вдруг откусишь, а там джем. — Ты не закладываешь джем изначально? — Нет. Но да, зародышевые клетки джема… Это самая трудная часть теории. Пожалуй, сравнение с пончиками было неудачным. Я потом придумаю другое. Так как и поговорить с едой тоже иногда хочется. — Демон? — Ну уж нет, как собеседник он так себе. — А как десерт? — И как десерт — тоже, — но по лукавости ухмылки я понял, что от десерта никто не отказывался. Это десерт не захотел прыгнуть на тарелку. — Тогда что он для тебя? — Камушек в ручке святого Грааля. — А я? — А ты налит в эту чашу сокровенного, вместе с остальными. — Весь мир — внутри? А они — снаружи? И ты — снаружи?.. — И всё равно мы ещё и внутри, да, Мэйв. — Нашли способ проникнуть. — И снова да. Каждый — по-своему. — Но зачем? — А разве нельзя? Может быть, мы хотели познакомиться. Кому-то стало любопытно. Не расписываюсь за каждого бога, бэйби, но ставлю на кон мизинец, что каждый созидатель рано или поздно хочет узнать, как живёт и чем дышит его творение. — Но тебе на самом деле не было любопытно, Дэз. Ты сам признал, я проявил способности к эмпатии, и ты не сможешь обмануть. Верю, что Тьме стало интересно. Она такая… такая… — я понял, что слишком замахнулся на сокровенное и свернул не туда, запаниковал и выкрутился: — Недостижимая. И неуязвимая. Болеть и переживать за неё точно никому не понадобилось. Но ты пришел от отчаяния, в безвыходном положении. Тебе было грустно и плохо в свежевспаханном цветнике, в саду и огороде, где семена ещё не дали всходов. И пришлось ждать долго — первого по-настоящему интересного собеседника. — Время не имеет для меня значения. Ожидание было. Но и не было тоже. Ты прощупал, что я иной. Значит, я мог не страдать там, где ты считывал страдание, интерпретируя в знакомый язык, известное тебе понятие и привычную среду. — Ты прав. Я чувствую. Я… — и я хватал очередную ускользающую правду, обрывал с нее листья и царапал, но она выпрыгивала из неумелых вспотевших рук, то есть поисковых щупалец моего разума. Я снова приобщился к великому знанию, я снова отщипнул какие-то крохи, я снова разочарован своей глупостью и ограниченностью. Сколько раз ещё мне придется гоняться так и терпеть неудачу? Мозги искрили и дымились, трещали и сдавались, прося брейк и третий раунд когда-нибудь нескоро и потом. Оставалось тело. — Мы можем продолжить с прерванного места? — произнёс прежний басовитый голос, ласковый, но не вкрадчивый. — Если секс уместен после… такого. — Секс всегда уместен, бэйби. Когда ты такой растерянный, тощий и долговязый, а я это обожаю. Запомнишь? Запомню? Я отклеился от дивана, стараясь встать, а не стечь с него. Почему Дэз превратился в Бальтазара? Какого хрена?! Я наконец-то готов сам отвечать на свои вопросы, а не мучить других. Я обнял дикокошачью шею бойца, расстался с полным отчаяния стоном и зарылся в интенсивно-ржавый кровавый мёд волос. Он великолепен, потому что так — великолепен Сайфер. Потому что — и мы заходим на третий круг — я хочу Сая. Но мне слишком больно и непереносимо для гордости признавать, что я запал на труп, который замордовал собственноручно. Труп, алчущий труп. Трагически. Зомби-опера какая-то. И я готов удовольствоваться копией его копии, не потому что я жалок и не заслуживаю чего-то получше. Нет никакого «лучше» или «хуже». Можно ходить под лунами за Демоном, держась за ноющий член, и годами сохнуть по изысканно зеленеющему яду Кси. Можно называть их эталонами и бесконечно сравнивать. А можно бросить страдать хернёй. Сайфер — это не только семьдесят два килограмма непристойностей и неприятностей. Сайфер — это… — Тише, — вдруг с присвистом и придыханием выдал Дэз, добираясь до моей промежности. — Слушай. Слушать? А что? Звук не заставил себя ждать. Музыка. Я узнал ту же группу, что пела накануне о ловушке-кошмаре для мужчины. А эта новая другая песня снова заставила меня пройти сквозь знакомый немой вскрик — крик тела бьющей через край дрожи.

Listen to the voice of Buddha Saying stop your sericulture Little people like your offspring Boiled alive for some gods stocking Buddha's watching Buddha's waiting²