Могильная Мразь

— Знаешь, как это бывает? — серафим то вкладывал сигарету в мой многократно сузившийся пересохший рот, то забирал, и окружающую темноту вбирал дым, делая менее густой и кромешной. — Когда заходишь в тупик, лучший способ найти выход — вернуться назад, к началу, на быстрой перемотке. Очевидно? Не особо, если ты до сих пор этого не сделал. Пробеги по своим следам. Опиши, что делал. — Вслух? — Я всё равно буду внимательно слушать, хоть как ты прячься за заслонками, бэйби. Мой рот открывается с хрустом поехавшей челюсти. Мне неудобно, мне плохо, мне позорно — как и на любой исповеди, где поиск искупления перевесил страхи. Но и захлопнуться я не могу, словопад льется, разбиваясь, падает с огромной высоты, хотя брызги едва задевают ступни серафима. — Я денег хотел. Сам не в восторге, но всё началось из-за денег. В журнале мало платили, мне это надоело быстро. Или не быстро. Полгода терпел. И редактора терпел: его вонь медвежью и закидоны. Жил в кровати-ловушке, не зная, как выбраться. С одной стороны, я обожаю фотографию, с другой — мне было недостаточно влачить существование ординарного лузера с зеркалкой на шее. Ты знаком с нашим исконно смертным желанием выделиться? Не прыгнуть выше головы, но быть как-то замеченными. Получить внимание, восхищение, обожание… — И что ты сделал? — Не очень выдающуюся вещь на самом-то деле. Сходил к Кси, попросил найти мне теплое местечко. — А если бы Кси однажды не занял свой трон рядом с Ангелом, куда бы ты пошёл? — Не знаю. Честно, не знаю. Это ведь уже не имеет значения? Ты же не повернешь время вспять, чтобы проверить? — по мне промчал до смерти задолбавший ежовый холодок. — Или повернешь?.. Ты и это можешь? — Давай обсудим моё «могу» после того, как решим твою проблему. И ещё раз вернёмся в начало. Итак, ты хотел много денег. Ты их получил? — Ну… нет. Не совсем. Но мне их обещали. — Кто? — Энджи. Сказал, заработаем. Альбомы и концерты. Права и лицензии. — То есть Демон не полез в свой бездонный карман и не одарил тебя толстой пачкой вечнозелёных просто так и за красивые глаза? — Нет, — теперь на меня напала тревога. — А куда ты клонишь? Дэз? — Не важно. Вместо денег ты получил новую должность. Новый геморрой в ворохе обязанностей. Скажи мне, змейка мессирова… Если ты хотел денег, почему ты просил работу? Почему не попросил именно кэш? — Я бы не смог. Не на ровном месте. Деньги выдают за выполненную работу. Ими вознаграждают… Но я говорил всё тише. И всё яснее понимал, какую глупость совершил. А Дэз зазвучал печально. Он ведь впереди меня давно всё понял. — Ты был в курсе, что корпорация готова одаривать своих сотрудников наличными и просто так, на безвозмездной основе? Не нужно быть каким-то выдающимся, умным или незаменимым. Нужно лишь правильно изложить. И правильным персонам донести свое послание. Я молчал. Дэз не нуждался в ответах. Но задавал новые вопросы. — Как бы ты распорядился деньгами, если бы получил их тогда? — Купил бы новый фотоаппарат, один из новейших, лучших. Арендовал бы студию. Уволился бы из «Вампиреллы». Не поднялся бы к кузену на серверный этаж. Не спустился бы ниже нулевого в «четыре комнаты». Не встретил бы 9К. Не… — я позволил самому горькому вздоху вырваться и пожалеть меня. Поглядел в темноту левее: там где-то на подушке покоилась алая шевелюра серафима. — Но это значит, что в тот страшный день я не спас бы Ману от окна сто тринадцатого этажа. — Вашего бэйби-задиру Санктери спас бы кто-нибудь другой. — Не сомневаюсь. Но это был бы не я. А мне важно… — Быть тем самым? — Да. Мы завернулись в тишину. Дэз додымил, волшебно избавился от окурка, а его больше чем горячее дыхание отправилось гулять по моей шее и правому плечу. Физически я мог бы сто раз поддаться флирту, но я знал, что Дэз ждёт от меня другого. И будет разочарован, если я не продолжу искать выход из тупика. Впрочем, он всё равно заговорил впереди меня: — Что будет, если дать тебе гору денег сейчас? — Ничего. То есть ничего выдающегося и радостного для меня. Я больше не хочу богатства, сложенного стопкой на банковском счёте. Я хочу мира для Ману. И любви для него. — А для себя? — Я поставил крест на Сае. Я вычеркнул Кси из списка активных больных наклонностей. Я сознательно выбыл из очереди воздыхателей на тело Демона, а что со мной происходит из-за него бессознательно — извини, это только моё собачье дело. Точнее, змеиное. В конце концов, я почти сплю с тобой. Мне этого достаточно. Восхитительное «почти». Первый секс с Дэзом-Бэлом закончился, мягко говоря, диковинно — ощущением невесомости, то есть свободного падения без мягкой или твёрдой посадки, дзен-просветлением или чем-то таким кучеряво заковыристым, что мало напоминало привычную кульминацию, пачкавшую всё вокруг, если не успеть найти салфетку или забежать-закрыться в душевую кабину. Сложно сказать, являлся ли Дэз традиционным богом в постели, ведь он делал всё на свое усмотрение, исходя из моих вялотекущих потребностей, а я зверским аппетитом никогда не отличался (ночное приключение с Хаммером комментировать не стану). Дэз — напоминаю — и не думал прекращать вызывать жгучее животное желание, но его нескромно ели прежде всего глаза и руки. Невозможно оторвать от него ни глаза, ни руки. Я назвал бы его богом нескончаемой прелюдии. Когда просто не хочется переходить к главному, наслаждаясь более острым и захватывающим предвкушением. И его член… я так и не увидел. Его истинный член, впечатляюще обрисованный под короткими шортами. И не уверен, что хочу. Готов оставить эту тайну в крепком сейфе на подольше. — Говоришь, всё хорошо, всего достаточно. Но ты в тупике. И тебе плохо. Что-то делает тебя несчастным, Мэйв. По-прежнему. — Неисправимость ошибок прошлого? Неопределенность будущего? Может быть, моя серая обычность в настоящем? И здесь не всё так просто: я бы с радостью назвал себя обычным оборотнем, коих пруд пруди. Но, Дэз, пруд опустел. Нас мало. И мы часто особенные. Но не я. И я старался стать другим, и мне помогали. Но всё тщетно. Я не родился суперталантом, я не родился суперзвездой. Этой звездой станет Ману. Не всем сиять на небосклоне одинаково, верно? — Так дело в амбициях? Неудовлетворенное эго? Ты хочешь быть больше, толще и выше, но куст можжевельника скромно стелется по земле, и ты пеняешь на кустарниковые гены, с завистью взирая на растущую поодаль секвойю? Мы снова провалились в тишину. Зачем кривить душой. Демон примерил на меня имидж рок-звезды. Я вполне мог бы изображать её и даже где-то в чем-то наслаждаться вниманием и любовью толпы. Но гениальность, искра и все лавры принадлежали Ману. И Хэллу. И ещё мессиру Асмодею. И Кси — с его вспомогательными ноутбуками, драм-машинами и синтезаторами. — У тебя неудивительное и нередкое, но изрядно — изрядно! — досаждающее свойство принижать собственную значимость и преуменьшать собственные достижения. Пиши песни, пиши тексты: я помню, Ману велел тебе подойти к делу творчески. — Но, получается, я лишь послушно иду у него на поводу. — Или же следуешь хорошему совету. А что… — я не вижу, но предполагаю, что Дэз насмешничает и щурится, — тебе для того, чтобы чувствовать важность и причастность, нужно быть главным, раздавать команды и вообще быть зачинщиком? Чтоб твоя идея, и баста? Развивать идеи других — не то, не так и не прекрасно? Я был наготове, чтоб на автомате сказать «ты прав». Но я лёг на бок, придвинувшись к сексуальному колоссу поближе, и изрядно мумифицированными губами прошептал: — Включи свет. «Включились» его волосы. Резко осветили подушку и полкомнаты. Я долго — не знаю сколько, но очень долго, значительно дольше долгого — рассматривал его безупречное пьяное лицо. Безупречно угловатое. Безупречно носатое. Безупречно сбивающее с толку обломком микросхемы в центре лба. — Спасибо, что изобрел свет. Можешь выключить. — Это не я, — прошептал Дэз в ответ чуть погодя, когда я ненадолго ослеп от резкого перепада освещения и лежал, часто моргая. Дым от сигареты так и стоял в воздухе, не разгоняемый системой кондиционирования. — Свет изобрёл мой старик. До моего рождения. Или одновременно с. — Если я напишу посредственную песню, ты скажешь мне об этом? — Конечно. — И ты будешь знать, как дурно это повлияет на вероятность появления следующей песни? — Конечно. — Ты также знаешь, как на меня давят шедевры, уже написанные Ману, гениальные песни твоей немецкой синтпоп-группы, с глубоким или пошлым смыслом, и… — И все остальные мало-мальски продающиеся песни, сочиненные на пяти континентах за истекшие сто лет, да-да, бла-бла, и тебе кажется, что ничего нового и интересного ты миру не скажешь. И я не стану спорить ни с чем. Попрошу у тебя лишь одно. — Да? Что? — Упорствуй. Не верь, раз уж не складывается с верой, но упорствуй с неутомимостью железного идиота. Если ты бесталанный, я порву и сожгу все твои черновики. И дам понять, что тебе пора вернуться к фотографии. В противном случае твои наброски окажутся на почте у бэйби-задиры, он их доработает, сыграет на басах и электрострунах, а ты — споешь. — Как у тебя всё просто. Да я не знаю, о чём писать! Ни намёком не врубаюсь. — Знаешь. О мятежнике. О предателе. Об инквизиторе. О принцессе из тёмной башни. И об игре в прятки. — Вот последнего откровенно не понял. — Ты. Ты потерялся. А потом нашёлся. А если до сих пор не нашёлся — срочно ищи. Самое время найтись. И он накрыл меня рукой. Или тяжёлым одеялом. Во тьме не разобрать, по размеру — оба варианта подходят. Я лежал, придавленный килотоннами живого счастья и энергии, вспоминая, как нечто подобное переживал в конце встречи с Раулем (но тогда, видать, было слишком рано, я ничему не научился), и мысленно рассматривая те следы прочь из тупика, которые не описал серафиму. Может быть, экстраординарность равняется чудовищности. А я боюсь стать чудовищем. И нужно выбирать — между ними и нормальностью. В конце концов, быть приобщенным к кругу избранных в амплуа дурачка — вполне достаточно? Чтобы почувствовать себя хорошо и ещё лучше. Вдруг это и есть моя цель? Остаться обычным в логове волшебных драконов и единорогов? И даже немножко адекватным. — Дэз? — позвал я в последний раз. — Ты переспишь со мной? — Нет. Ты целомудренно откажешься. А всем любопытствующим соврёшь, что это я опять настырно приставал и был отшит. — Почему? — По стеночке в дыму¹. Имидж. Фасад. Статус-кво. Вставь в звукоряд своё подходящее по смыслу слово. — Я не понимаю. Ты меня зажарил заживо флиртом, женскими перевоплощениями в шлюшных красных платьях, поцелуями, распусканиями рук, Дэз, ну Дэз! Хоть намёк на объяснение дай! — Смотри, показываю на пальцах: я превратился в Бэла, потому что ты втайне страстно алчешь Сайфера, но бэйби Сай — это слишком, это больно, это выше твоих теперешних сил, ты не готов принять о себе правду. А бэйби Бальтазар — ближайшее соответствие по окружности задницы Сая, аналоговый выход из положения. Тут тебе всё ясно? — Ясно, — у меня всё упало. В плохом смысле. — А теперь представь, что не один ты чего-то страстно алчешь. Кого-то. Но это слишком, это больно, и готовность столкнуться с последствиями — нулевая. — Но в твоей ролевой модели неудачи на сексуальном поприще… — …я должен, и я буду бесконечно отшит, да. Да. Мне нужно это. Чтобы поменьше тосковать. И на луну не выть. — Я — твой аналоговый выход? Неприступный козёл? Демон, что ли?! Серафим и его восхитительная виноватая улыбка, освещающая темноту. И вот как теперь злиться? Умирая в объятьях красоты, в её мягких лучах. — Не конкретно ты, змейка мессирова. Но любой. Каждый. Каждый, к кому я нежно приволокнусь, подспудно желая не иметь ровно никакой взаимности. Я схватился за голову. Получалось, что… — Почему все вокруг несчастны в любви, Дэз? Даже ты! — Не «даже», — флегматично поправил Дэз. — Просто я. — Хорошо, просто ты. И просто я. Нам не повезло? — Удача — штука элементарная, комбинаторно легко вычисляемая, и дело не в ней. Это судьбы, которые мы выбираем. Решения, которые мы принимаем. Порочные геометрические фигуры, в которые мы запираемся, а потом жалуемся, что никак не вырвемся. Ну, «мы»… Вы, преимущественно. — Ты выше коварных планов судьбы, Дэз? — Скорее вовне. — Вещи, имеющие над тобой власть, наверное, по фалангам указательного пальца левой руки пересчитаны. Так почему ты поддаёшься общим настроениям и веяниям? — Потому что хочу? Побыть одним из вас. Хотя бы притвориться. Поиграть в ваши игры. Проиграть, что существенно: только так я научусь чему-то новому. А теперь у меня нелепое, но необоримое чувство, что я знаю этого громилу с начала времён и ещё раньше. И мы лучшие друзья. Чувство доверительности и тепла — то самое, чистое и непринуждённое, которого я безуспешно добивался со всеми подряд вокруг, пытаясь выстроить какие-то внесемейные отношения. Потому что моя проклятая кровная семья неблагополучна, территориально раздроблена и эмоционально мертва. Поговорю ли я с ним об этом? Однажды скоро. А пока обвил его крепкую шею, и человечьи руки мои напоминали прилипчивые змеиные изгибы. — Дезерэтт. Настало время глупых признаний. Я не могу заявить, что люблю его (банально), или что он сущий ангел господень (смешно), или что он чудо из чудес (очевидно), или что он лучше всех (бесспорно, но бездоказательно). Не могу. Не словами. Не в лоб. Однако я подразумеваю всё это, всё перечисленное. Нужно засунуть неуклюжую кривоногую мысль в правильную форму, короткую и красивую. Прощупать смысл, поймать, удержать. И показать его, бледный и трепещущий, за пределом себя, не опозорившись. — М-м? — Когда ты рядом, я не думаю о боли и смерти. Сказал и поглядел в его ярко оплавленные по краям глаза с опаской. Если бы я вдруг повис на волоске над клубящейся туманом пропастью, и то не боялся и не переживал бы так, как в тот момент. И в тот момент волосок скрипел, трещал и рвался. — Ну, о большем и мечтать нельзя, — ответил серафим шёпотом. Успешно меня ловил? Похоже на то. Вынимал из бездонной ловушки. Почему не уверен? Ну потому что нельзя точно знать, когда Дэз серьёзен, совершенно серьёзен, совершенно накурен, совершенно безумен или всё сразу — и во всём он хорош, главный спец. И если я погружался-таки в бездну, то в бездну облегчения, спасения и лёгкости, прокатился через осыпающиеся тоннели нескольких кроличьих нор, закончил падение в циклопической воронке вздохов, где меня волчком закрутило при полной физической неподвижности тела… И неожиданно потрогал зубчатый продольный шов. Нашел его на себе опять.

* * *

— Почему ты не уходишь по своим важным коммандерским делам? Иди, не стой столбом, не будет ничего. Не будет, ясно? Мы не умеем в диалог. Я не умею. Давай начистоту: нам никогда не удавались разговоры, особенно долгие, особенно трудные и неприятные. Ты не считываешь меня как-то изощренно, не крадешь мои невысказанные мысли, конечно нет, ведь всё намного хуже: ты закладываешь свои. В мою голову. Не программируешь меня, но почти. Как будто издеваясь и возмещая ущерб миру, в котором тотально доминирую с программированием уже я. И я боюсь говорить! Боюсь услышать не себя, а твои хитрые манипуляции, направленные на сглаживание конфликта без… без подлинного разрешения, без глубокого болезненного анализа, за который мне частенько хочется придушить выскочку Лиама, но я же плачу ему за то, чтоб он начал ковыряться под моим белобрысым скальпом, поэтому надо терпеть. Терплю. А от тебя — не потерплю. Больше не потерплю! Ангел! Ангел вообще-то не стоял — сидел на краешке стола. Завернулся в холодное, звенящее металлом отчуждение, переливающуюся ртутную броню надел, фигурально, разумеется, но более чем заметно и живописно. Существенно отличался от обычной ежедневной версии себя, если коротко. До разряда «симпатичная садовая скульптура мессира Мортеаля» не дотянул, а до «простите, сударь, мы не знакомы» — вполне. И когда заговорил, у меня все внутренности недобро затрепетали. Наверное, у Ксавьера тоже, вон он как умудрился плечи скособочить. — Что ты чувствуешь ко мне сегодня? — Ненависть! Злость! Недоумение! Стыд… — он надорвался на выдохе. — Вину. — Хорошо. А вчера? — Я знаю, что ты делаешь. Это опять всего лишь долбаная игра, но ты не способен принять всерьез даже ее условные правила! Никакие правила! Слишком много силы, Ангел! — он душераздирающе хохотнул, забыв и перепутав смех с плачем. Скривился, но не дал рассмотреть, в какую пакость превратился рот, прикрыл нижние пол-лица сухими ладонями. — Слишком. Много. Силы. Любопытно, это кольчужная броня. Отдельные ее крохотные колечки звенели, когда Энджи слегка поворачивался или менял положение рук. Я псих? Конечно. Да я как минимум шизофреник! Я же вылез из собственного базового тела вторым офонаревшим экземпляром, заляпанный зелёной краской, чтобы прийти сюда и поприсутствовать. Волосы до сих пор в краске, слипшиеся. Но какая разница? Если я наслаждаюсь этим радужным бредом сознания. — Утречком я оставляю способности сверхчеловека в верхнем выдвижном ящике с носками Демона. Видишь, даже не в своем шкафу — чтоб дольше было идти и возвращать. Дорогой, я наглею и позволяю себе ночь, сыворотку ночи, сухую и цельную, наедине с твоими секретами. Я никуда не уйду, пока ты не вскроешься, с криком, словами-венами вверх. И нас никто не потревожит. А если ты начнёшь убегать, раздавая пощёчины, мило рассуждать о разводе или туго соображать, отняв от IQ двести десять пунктов из чистой вредности, то впереди не шесть, а шестнадцать часов до рассвета. — Думаешь, нам хватит? — Тебе — точно хватит. Чтобы отвалять любого дурака и обнажиться. Ты не из терпеливых, радость моя. Ксавьер виновен во множестве грехов и грешков, но нетерпение? Каждый удав по природе своей умеет бесконечно лежать в засаде, пока мимо не проскочит ужин о двух ногах или о четырех лапах, как повезет. Жалоб, что добыча задержалась в пути, опоздала на поезд или чересчур долго парковалась, никогда не поступало. Шутки в сторону, я тоже оскорблен, задет и… и, может, Энджи именно такого эффекта добивался? Эффекта поджаренных корочек. Кузен недолго дулся. Если вообще дулся. Обогнул гору и нанес удар с фланга: — С кем на этот раз ты поспорил на один серебряный доллар, что помиришься со мной за ночь? — Ещё ни с кем. А хочешь, с тобой? И в случае выигрыша я стребую поцелуй. — Какой ты щедрый. — Я же не уточнил, кого придется целовать. И куда. Кому-то на роду написано быть дипломатичным мерзавцем и выбираться из любой ловушки, а кому-то — стоять в бессильном столбняке и досадовать. Дальше я фантазировал. Потому что диалог прервался, а Ксавьера я видел преимущественно со спины. Я не примерял, что ответил бы сам, я старался придумать, на сковороде какого температурного режима очутился Кси. Например, такого: «Чёртов-интриган-у-папы-научился, но кому я вру, ты зацепил, всегда цепляешь, скотина, мне интересно», — и красноречиво просигнализировал это глазами. А более внятного озвученного ответа от него и не требовалось. Ангел поднялся и шагнул к нему, неуверенно ступая, словно пробуя опасную болотистую почву. Ксавьер пошел навстречу быстро, в обычной манере, то есть в манере типичного невротика, которому нужно успеть всё сделать до перегорания и раскаяния за излишнюю поспешность. Они пожали руки, скрепляя пари, и сразу отступили друг от друга на добрый метр, каждый не поленился пройтись вдоль стола в сторонку. «Я даю тебе столь необходимое пространство», — засвидетельствовал скорбно поджатый рот коммандера. «Спасибо, что позволяешь уладить всё без фамильной читерской магии, любовных зелий, заваренных Хэллом из молока единорога с утренней росой, и личной кнопки отката для ловкого подстеливания соломки в трудных местах», — одобрил кузен в моей интерпретации. А в своей — молчаливо принял более расслабленную позу. Только хмуриться не перестал. Откуда знаю? Просто знаю. — Начнем с начала, — в прекрасной, пробирающей до тазобедренных косточек тональности произнес Эндж. Басовый ключ повесился в оргазме на верхней линии нотного стана, и я вместе с ним. Еле слушал. Еле не упускал смысл слов. — Чем я обидел тебя? — Медлительностью. Невниманием. Я хотел, чтоб ты спасал меня на скорости пули, а не средневекового дилижанса. Три дня! Я ждал тебя три дня! Ксавьер — глухой безнадежный робот! Ну не может живой человек и оборотень устоять перед этим гулким жарким хриплым гипнотическим гласом! А Кси не только не поддается, так еще и орет безбожно на его обладателя! Я возмущенно стукнул локтем в спинку стула, чуть-чуть опомнился… — Ксавьер, я же слышу, когда ты лжёшь и недоговариваешь. — А когда мне больно озвучивать правду — тоже слышишь? — Хочешь послушать её от меня? Или, не дай седьмое солнце, в интерпретации тихого, безмолвного и беспощадного Ди? Ведь без слов он умножит жестокость на жестокость. Пропустит её через твои кишки с холодным любопытством юного садиста-натуралиста, открывающего для себя нечто новое, неисследованное. Пропустит дважды — изучая, не поменяется ли реакция. «Это нечестно!» — воскликнул Кси, крутанувшись вбок (поэтому я увидел), подойдя к самой границе слышимости, даже рот открыл в соответствии с формой этих слов. Но выдал не их. Сказал другое. — Лиам поставил бы тебя в антипример где-нибудь на тематическом собрании мозгоправов. Упрекнул бы, что ты рушишь годы его стараний в оплаченные часы моей терапии. — Может быть. Но ты сходил пока всего лишь на четыре сеанса плюс пробный бесплатный. Давай сойдемся на том, что я больший знаток твоей психологии, чем он. Пока ты не признаешься, мы не двинемся дальше. Ты выпустишь всю боль потом, пытаясь избить меня и искалечить. А я никогда не донесу о домашнем насилии, потому что груша для битья из меня — идеальная. Как и всё остальное, что я воплощаю к твоему периодическому бешенству и неудовольствию. Воспользуйся преимуществами выдвижного ящика с носками, а не…

…не плюйся в него опять, что ли?

Ксавьер выставил вперёд руки, останавливая его на середине фразы (и поэтому ее окончание прозвучало эхом в голове, у нас обоих, как во сне). Скосил взгляд на свои мягкие домашние туфли: смотреть на них было определенно легче, избегая реакции Ангела, принципиально не хотелось знать, что он там надумает, чем дальше отпарирует. — Я мечтал, чтобы ты — пришел вовремя. И спас меня — от меня. Пресек в зародыше хрень, которая из меня полезет, когда я один, когда я без тебя, когда ты далеко и не уравновешиваешь мою… человекообразную часть. А ты как будто специально выжидал! Ждал моего падения. Хотя я пытаюсь поверить, что ты на такое не способен. Поэтому ненависть, злость, стыд и недоумение я чувствую в основном к себе. Я хотел, чтоб ты успел до того, как я вскрою в себе шлюху, манипулятора и изменщика. Я хотел остаться чистым, в белом свитере, в стороне от собственного дерьма. А теперь я замаран. Не понимаю, как мне отмыться. И не в сексе на стороне дело, не в физической близости — а в образе моих мыслей. Всё, что я натворил, я творил прежде всего у себя в воображении. То есть не всё… И мне страшно, и противно, и боязно представить, куда ещё меня могло унести, если бы ты всё-таки не явился и не оторвал меня от серафима. — Что такого ужасного, а главное — нового ты мог нахимичить в мозгах? Если всё это мы проходили года три назад, пока я мытарствовал в рясе падре промеж элитных гор Швейцарии, а ты кинулся тосковать по мне промеж элитных ног моего брата, вопреки и изо всех сил. — Поверь, мог, — у Кси просел голос, ему пришлось сглотнуть. — Пусть не воплотил, струсил — но ведь мог. И ты, ты ужасен. И, несмотря на это, несмотря ни на что! — ты воспаряешь в багряной шторе с терновым нимбом на лбу, сияешь в небесах проклятым чистым светом над всем, что олицетворяю я. — Только по факту измены? — Не только, я же объяснил. — Хрена лысого ты объяснил, радость моя. Чего ты желал и струсил? — Ну уж нет. И через десять лет я не буду готов ответить! Ясно? Запомнишь? — Запомню… Опять этот звенящий бронированный взгляд. Мать моя змея, какая нечаянная самоубийственная глупость. Согнутая спина кузена указывала, что он тоже осознал размеры бедствия, но поздно, просить потомка дьявола отменить последнее слово — это как просить воды напиться. Когда он уже хлебнул крови. Они начали движение вокруг банкетного стола, и длинный широченный стол постоянно отделял их друг от друга. Я прятался между барной стойкой и серебряной тележкой для сладостей, относительно в безопасности, но всё равно встревожился, не раскроют ли меня, то есть не раскроют ли раньше времени. Если раскрыли, то виду не подали. Намотали полный круг, вернулись на прежние диспозиции. От Кси — невидимая спина, укрытая русалочьими волосами, от Энджи — невидимая угроза, нелакированная форма убийцы и лакированный взгляд убийцы. — И ты думаешь, теперь ты не достоин? — Ха. «Теперь»? Я был уверен в этом всегда. Не достоин никто. А меня ты выбрал, потому что… — Ксавьер как будто растерялся. Быстро прочертил в воздухе треугольник, заменяя им слова. — Ты не объяснял это ни разу, кстати. А сам я не верю, что между нами тогда стрельнуло молниями или огненными серпантинами. Я — да, чуть ума не лишился, пожирая тебя боковым зрением. А ты был сонной тетерей, ещё и мёрз в наркоманском приходе… — Как часто придется обсуждать нашу чертову судьбоносную встречу, чтобы ты наконец мог чувствовать себя получше? Что ещё ты не раскопал там и не облизал из микроскопа со всех ракурсов, всё пытаясь и пытаясь найти подвох? Кси! О. Интересно. Тема (во всяком случае, так её видел я) из разряда будничных, а вывела коммандера из равновесия на раз-два. — Я что-то упускаю. Определенно там не сходятся две элементарные прямые линии. А ведь должны! Иначе я не возвращался бы к моменту напарывания на твой красный сексуальный рот снова, и снова, и опять. Может, ты сегодня сдашься и сознаешься, что надломил реальность? Об колено ее немножечко сломал, чтобы мы могли быть, есть, кусаться и яростно существовать бок о бок? — Почему надлом непременно наколдовал я? Разве мало у нас сверхъестественных нянек, присматривающих за нашими непутевыми задницами и в заранее прописанный момент поворачивающих колеса истории в правильную сторону? Как ты сам точно подметил, я был чудо как отморожен и ворон считал. Явно не в той кондиции замесился, чтобы участвовать в подготовке театра всеобщего фарса, дорожки раскатывать, бордюры вымащивать. — Ангел, что мы делаем? Что мы делаем вместе? — Ссоримся. Признаю. Или секс — или ссора. И натянутые приветствия по утрам, когда ты ненавидишь всех и каждого, кто смотрит на меня одновременно с тобой, в сердечки меня обводит, на шевелюру мою мысленно дрочит. — Мы безнадежны? Нет смысла удерживать этот разваливающийся карточный домик на плаву? — Чтобы ответить, представь, что всё свершилось. Мы разошлись. Чем займёшься дальше? Куда пойдёшь? Нарисовал уже себя в текстурах серверной с пиксельной кружкой быстросупа? Ворчун надел интерфейс твоего отца, потихонечку решает матричные уравнения седьмого порядка, поскольку гипотетическая орбита Марса с разогнанной магнитосферой в одиннадцатый раз нуждается в корреляции относительно пояса астероидов, и там всё не слава богу, а сам ты флегматично лежишь мордой в… — Чёрт, какого, да какого?! Откуда ты знаешь? Про Марс. — А откуда столько удивления? Работа у меня такая. Охрана Хайер-билдинг — это не только его Высокосмертие Ди и его надменно-всё-слышащий наушник. Но не смей отвлекаться. Ты лежишь мордой в клавиатуру, ты себе там даже специальное углубление сделал по форме носа, подбородка и надбровных дуг, чтобы удобнее дремать было. Стороннему наблюдателю покажется, что ты хронически не высыпаешься, хотя с чего бы, ведь я больше тебя не достаю внезапными визитами. Но ты хронически хандришь. И не потому что лишился меня в ходе этой самой ссоры, назовем ее финальной. Ты лишился объекта для контроля. И Мэйв ещё умудрился, как назло вовремя, выскользнуть из ежовых рукавиц. И что ты делаешь? Ты изнываешь без достойных жертв, решительно достойных тебя, а не каких-то обычных воздыхателей, заикающихся от восторга по шаблону, об которых и ноги вытереть противно. А дело, дело… — Ангел довел вкрадчивость до максимума, у меня вспотели уши, пар из них повалил, — дело, знаешь ли, в привычке. И нескоро ты отвыкнешь от потребности что-нибудь контролировать за пределами любимой серверной. Если вообще отвыкнешь. Ворчун не в счёт, он твоё детище, у вас с ним полное взаимопонимание и доверие. Пар из штанов меня выдаст точно. Жалею, что приперся? Нет! Жалею, что одной невидимости в особняке дьявола для шпионажа маловато, еще б научиться не дышать и полностью слиться с мебелью. — И почему это понимание и доверие невозможно с тобой? — Потому что я не машина? Лучшие из нас не способны соответствовать чужим ожиданиям, добуквенно следовать планам, набросанным в чужих влюбленных головах. А что уж ругаться о таких бессовестных хаотичных негодяях, как я, вечно пропадающих во время пожаров, наводнений и серафимов, подло, внезапно, не предупредив. Бесспорно, у меня тоже завалялись на чердаке кое-какие алгоритмы, обозвал их бытовыми ритуалами и свежезаложенными традициями, включил и пользуюсь. Но могу и отключить, представляешь? А ты свои — не можешь. — И ты никогда не подстраивался под мои придурочные капризы-сиюминутки? Вопрос риторический, если что. — У меня преимущество, радость моя. Знать немного больше, чувствовать на пару дюймов глубже, вольно разглядывать тебя под кожей, держать на ладони твою мелко трепещущую душу, целовать и отпускать, когда заблагорассудится. Ты прав в подозрении, что я мог бы вкладывать всё своё, выдавая за твоё, манипулировать в квадратной степени, сохраняя невинную рожу. Но я этого не делал. Даже когда это кровь из носу было необходимо — я позволял тебе решать. И ошибаться. Поступать опрометчиво. Портить настроение, себе и мне. И мы ссорились. Без конца и края. Это и есть плата за твою свободу выбора. Ты сам не допёр ещё, что ли? Развивайся всё по моему сценарию, тебе бы в голову не пришло спорить и сопротивляться моим решениям на каждом шагу, ревновать и беситься, думать все твои любимые нехорошие думы, сомневаться в себе, сомневаться во мне, напрягать моего папá поисками кого-то вроде Лиама и всячески превращать свою жизнь в абсурд. Ты бы жил тихо-мирно под толстой платформой моего левого ботинка, образцовый супруг и любящий мать-отец. Но я не выбрал этот сценарий. И вот мы там, где мы есть. — Тебя послушать, так мне на деле стоило бы попробовать побыть твоей пустоголовой марионеткой, чтобы заполучить заветное «долго и счастливо» в карман. А свобода — синоним несчастья и мытарств, не иначе, и зачем её, ну её. — Этого я не говорил. И не подразумевал. Но свобода — тема отдельная, проблема отдельная. Она как тигр, дикий опасный зверь, вымирающий. Всякому, кто осмелился выйти к ней и пойти за ней, следует соблюдать осторожность, научиться правилам обращения. Ты не можешь выдрессировать её, но можешь натренировать себя. Нельзя упасть в неё из оков рабства беззаботно, как в пуховую перинку, думая, что ничего больше не придется делать. У тигра мягкая пушистая шерсть, кто ж спорит, но долго ли ты понежишься, зарывшись в неё? Фатальная ошибка не понимать, что она такое, нужно быть слепым, чтобы не заметить клыков, глухим, чтобы не слышать рычания, и нужно быть глупцом — чтобы не открыть в конце концов глаза и уши, до того как тебя сожрали. — Может, следовало рассказать мне это лет эдак пять-шесть назад? Я вторил возмущенной реплике кузена, не совпадая с ним только в отметках временной шкалы. В остальном меня начисто смыло в унитаз. — Я не тащу тебя за руку по жизни, Кси. Ты боялся, что я стану тебе второй мамочкой, сиделкой-телогрейкой — и я не стал. Ты беспредельно и беспардонно умён, ты мог бы обнаружить всё сам, если бы обратил свои мозги корой вверх в соответствующем направлении. Ну, теперь-то тебе будет чем заняться, не правда ли? Лёжа носом в дизайнерские деревянные клавиши. — Погоди, Энджи, — белый удав начал к нему движение лилипутскими шажками, держась за стол. — Я не говорил, что ухожу от тебя. Ни в шутку, ни гипотетически. — Наша проблема так и занимается воздухоплаванием, если что, — Ангел заложил руки за спину, намекая, что не будет распускать их по обыкновению. И Ксавьер сам его неуверенно обнял. А я всё еще в круговерти воды из сливного бачка, если что. Перевариваю персоналию свободы, с пеной из черно-бело-оранжевой пасти. — Я знаю. Я не забыл. Бэйби — могу же я назвать тебя «бэйби»? — Дезерэтт не приватизировал это слово пока, — коммандер скроил нехорошую ухмылку, кривую, словом… ту самую. — Бэйби, я не достоин. Стыд, задушивший меня, касается измены, потому что ты прав, она похожа на абсурд, я довел себя до абсурда. Никто в целом мире не поймет, как можно захотеть тебе изменить. Не поймет и не поверит. Разве это вообще возможно? — Ну, ты тому подтверждение, — лицо Ангела бросило паясничать и в третий раз оделось в непроницаемую броню. Только не ртутную, с материалом я промахнулся: потрясающе ограненная алмазная маска, и потрясающее тут — сходство с оригиналом. Но мимика мертвее мертвого. Губы в этом монолите вкуса, секса и роскоши не шевелятся, просто не могут, между ними нет прорези. — Желаешь добавить что-нибудь? — Да. Я созрел. И я допер. В своих планах и алгоритмах я не давал выбора тебе. Забирал и попирал твою свободу. То есть полагаю, что пытался… и посягал на неё. Но твоя свобода — зверь продвинутый, разумный, хорошо натасканный. Ты исчезал-то как раз за тем, чтобы прекратить мою экспансию. Километры пустого пространства — отличный выбор, когда имеешь дело с коротышкой, — Кси звучно постучал костяшками кулака по столу. — Не сомневаюсь, что у твоего отца достаточно длинные руки, чтобы запускать их в твое нутро с почти любой дистанции, всегда знать, где ты, как ты и что ты. Но обещаю больше не отвлекаться. Мы ссоримся, потому что меня не научили чему-то иному, чему-то продуктивному и конструктивному, ты только глянь на мою семью, какую ролевую модель мне подсунули. Ну, достаточно взглянуть на мать. Хотя я вовсе не перекладываю на неё всю вину. Мы ссоримся, потому что я гений в серверной и долбо… хм, дурень у себя дома. И, терпение, до измены доберёмся. Ксавьер звучно вздохнул и встал на цыпочки. Высоко поднятая голова алмазного изваяния со скрещенными за спиной руками была всё ещё неприступной крепостью для его чаяний. — Намек понят, — он снова вздохнул. Продолжил стоять на цыпочках и тянуться вверх. — Ты не поверишь, но я рад. Рад, что ты обижен и взбешен. Звучит тупо, но таким образом я узнаю, что ты вовсе не горишь желанием отдать меня первому встречному могучему серафиму, или своему холодному смертоносному владельцу шкафа с носками, или даже моему кузену, который первым предъявил права в пубертате и бурно метил на эту территорию. Я напал на Дэза вовсе не поэтому, не в надежде убедиться, что ты умеешь крушить стены от ревности, это лишь побочка, серьезно, я не кривлю душой. — Слишком много «не», радость моя, — ровно заметил алмазный шедевр известного скульптора. — Фрейд уже потирает руки. И сигары. — Хорошо, хорошо. Эндж, я обнаружил свою порочность, три дня назад. Я ее исследовал — три дня подряд. Я ей поддался — третьим днём, вчерашним. И меня мучает полное отсутствие раскаяния. — Мучает? — Считаю странным и неправильным не испытывать абсолютно никаких угрызений совести по поводу близости со своим ангелом-хранителем. Я боюсь и всё равно хочу знать, как ты к этому отнесешься. Не к сексу с серафимом, а к моим мозговым тараканам. — Слушаю. — Когда ты изобразил меня после воображаемого разрыва с тобой, ты изображал себя. Не нарочно, конечно, но это был твой modus operandi. Ты был одинок в этой фантазии, заброшен и наказан. Я же в своем варианте разрыва не горевал бы даже для показухи — а без промедления прыгнул бы обратно на Дэза. У тебя всё ещё есть вопросы по теме, почему я недостоин? Клянусь, я бы кому-то сейчас врезал по гениальной черепушке. Но Энджи, о, Энджи… Чёртов сынок. И выдержка у него — моё почтение. — Ты любишь его? — вопросили застывшие алмазные губы. Голос обитал уже где-то в преисподней, рядом с инфразвуком. — Нет, конечно! — плечи Кси задергались. — Я тебя люблю! — А что такое «люблю», Ксавьер? В нашем общем контексте. И в этом частном, с Дэзом. — «Люблю», — Ксавьер снова дал мне ракурс в полупрофиль. Ощутимо наморщил лоб. Его отпускала дрожь. Его захватывала привычная для него деловитость. Странно как-то. Но, может, он ожидал вопрос? Именно к нему всю жизнь готовился? — Это массивы данных с ключевым словом «клятвы», закодированные Люцифером. Очень габаритные данные. Каждый массив с приличный диван, если раскодировать и разложить построчно или в столбцы, на пылинках. И по объему в байтах, соответственно, тоже дивану не проигрывают. Эти данные — способ вычисления многих абстрактных вещей, например, как следить за языком. Или для восприятия красоты цветов в отрыве от геометрии. Это бесконечный проект. Строительный, кстати. Убыточный, кстати. Но в него вкладываются сознательно, с целью потерять… ну, кто-то — деньги, но чаще и важнее — силы и время. И получить взамен радость. И немножко боли и отсутствие покоя. Пропорции крайне важны. С болью как с кайенским перцем, лучше не ошибиться, насыпая. Иначе голова будет в огне. И зад тоже. Вот, я подобрал главную метафору. «Люблю» не входит в пакет взаимопонимания и доверия. «Люблю» всегда вовне условий и контрактов. «Люблю» не отоваривается, не продается, не покупается, и мы добрались до сути — не контролируется. В моей стройной системе алгоритмов я мог полюбить лишь то, что этим алгоритмам ни хрена не подчиняется, нарушает порядок и… бесит. Бесит, чёрт возьми! Как бы я мог к тебе привязаться, если бы ты меня так сильно не бесил? Сначала восторг, возбуждение в первом узнавании, а потом сплошное раздражение: от лица твоего инфернального, от порнографии, которую генерируют твои голосовые связки, от фигуры, из-за которой меня навеки смешит мужской стриптиз. Да и женский тоже. Энджи? — Я тут и продолжаю внимать тебе. — «Люблю», — Кси устал стоять на цыпочках и решил пошептаться; я напряг слух, — это когда на спине и груди по громадной мишени. С твоим именем. Когда нет раздельно твоих или моих проблем, отчасти есть, конечно, но снаружи не видно. Видно только мишень. «Люблю» — это зависть в чернейших глубочайших закоулках души, когда я всё ещё слегка удивляюсь и окидываю себя чужим оценивающим взглядом, презрительно, недоверчиво: неужели этот бедовый худень-мудень засыпает каждый вечер в объятьях абсолюта, он ничем не заслужил, он даже не просил себе страшненького партнера на один пятничный выход в бар! Не то что мечту — и на весь остаток вечности… Я уверял себя, что буду доволен судьбой одинокого чудаковатого нерда, пущу корни в серверный шкаф. Но с некоторых пор я врал. Я больше не могу быть один. Ведь в страшном альтернативном будущем, где мы разошлись, я в тоске вишу на серафиме, головой вниз, чтоб вся кровь прилила и голова лопнула. Потому что недолго выношу себя без тебя. Потому что неосознанно ищу замену. Уже осознал. Дэз надоест, Дэз предаст, Дэз улетит — а тоска останется. И ничем ее не утолить. Кроме тебя. И это не ты такой особенный. Это я тебе позволил быть моим лекарством и исцелять ежедневно от печалей и геморроев. Впечатлился твоими навыками знахаря случайно, когда ты выжег из трубчатой ткани моих костей раковые клетки, и с тех пор пошло-поехало. То была не просто терапия светом, теннис мячиками-фотонами или священный огонь инквизиции, иначе бы метод давно открыли, запатентовали и поставили на поток в онкобольницах. То была жертва, Ангел. Но «люблю» — это не про умение старого еврея договориться с ревнивым Яхве, когда на кону связанный послушный отпрыск-баран. «Люблю» — это о жестокой правде. О прощении в отсутствие прощения. Об уверенности, что ты не надоешь, даже если предашь и улетишь. О дарителе в глазах оборзевшего берущего. И поэтому «люблю» — это еще и как фильтрованная вода в кофе-машине и электричество в LED-лампочке: привыкаешь стабильно иметь на уровне базового жизненного комфорта, пользуешься вовсю, не экономя, не замечая. Но если вдруг его отнимут, например, при извержении вулкана или землетрясении, мне угрожает катастрофа вселенского масштаба — и не из-за факта землетрясения. Не могу без воды, не могу без кофе. И мёртвые сервера, тихие, потухшие — сущая пытка при одной мысли, и представлять не хочу. Как личный сорт ада. А я боюсь… серверного ада. — Переходи уже к землетрясителю. — К кому? — К серафиму. — Нашей цитадели не угрожают серафимы, — Кси заметно засмущался. — Секс с ним — продвинутая форма отчаянной мастурбации, которой я сам с собой никогда не занимался в силу некоторых известных тебе биологических особенностей, а с ним мне почему-то тупо хочется выжать из себя балласт. — Он максимально неженственный. Что ты сочинишь в свое оправдание с высоты straight-колокольни? Я бы понял желание поднять и выжать тебя в Глорию, а не… — маска обзавелась мелкими ветвистыми трещинами по диагонали, под бесцветной алмазной коркой бушевало пламя. — В отличие от Хэлла, ты никогда не болел гигантоманией. — Да, он огромный, — начал оправдываться Ксавьер. И по неведомой причине это звучало просто великолепно: скромно и по-домашнему. Нельзя взять и сходу объяснить, что и как я почувствовал, но это произошло — в напряженно мрачную столовую спускалась атмосфера примирения. Наверное, нужно лично присутствовать, чтобы впитывать кожными фибрами полноту картины, а не только слышать в подтверждение. — И инструмент у него… за пределами фантастики. И фильмов ужасов тоже. — Какой инструмент? — очень невинно переспросил Ангел. — Член. Восхитительная пауза. Они прям спутницы серафима — даже в его отсутствие. — Ты просил его уменьшить? — Не пришлось. Дэз ведь не болван, видели руки, что похищали, без меня подстроился под размеры тела. Вторая неловкая пауза. — Он огромный, — попытался Кси снова с того же края одеяла, голосом жутко виноватым, — и беспечный. И нос у него такой интересный, выдаётся на лице, но не семитский шнобель, не хищный, не горбатый, навевает внезапные мысли о колумбийских наркокартелях и для кого был придуман весь кокаин мира. А главное — он максимально на тебя не похож. Наконец-то хоть кто-то из небожителей совершенно на тебя не похож. И ни на кого, кроме себя самого. А эти волосы, потерявшиеся где-то на полпути между свежим кармином и σ Кита… — Перед ними и Сатана не устоял, — вставил Энджи. Чувство скорого перемирия усиливалось, наваливалось, многообещало. «Ах вот как! И Сатана молчал! Бесстыже!» — мне кажется, об этом мы с Кси возопили в унисон. Я как минимум адресовал шок и возмущение стулу. — В отличие от нас, безнадежно погрязших в паутине лжи и интриг, Дэз честный. У него на лбу не словами, а целыми абзацами прописано, о чем он думает, сразу, открыто. Огорчение, страсть, нетерпение — то, что вызывал я. Когда он рядом, его естество буквально кричит о его уникальности, о существовании вне времён и эпох, ну по крайней мере — я это заметил. И находясь в непрерывной борьбе с силой его притяжения, купаясь и утопая в харизме его веселого безумия, я… ощущал себя хорошо. Спокойно. Безопасно и доверительно. Только я не хотел бы, чтоб он об этом знал. Поскольку он соврал мне при первой встрече, когда я пытался спросить, не охраняет ли он меня. — Ты секунду назад утвердил, что он честный. — И у меня до сих пор травма, тут без преувеличений! Я же всерьез думал, что ангелы не лгут. Ложь честных смертных или бессмертных — кричащее кощунство, особо бросается в глаза, как пятно грязи на девственно белом полотнище. И я всё ещё считаю, что он заслуживает наказания — именно за это. А не за, хмф… похищение. И уж точно не за отличный высшесортный секс, поданный с пылу и с жару. — Я не слышу тут объяснения, почему он ещё в разгар прелюдии не превратился для тебя в пышногрудую леди. — Ты ждёшь, что я скажу, что я порченый натурал, с истекшим сроком годности, заплесневевший такой? Не дождешься. Кроме того, у Дэза есть специфика, не одна, а очередная, очень интригующая. — Он не кончает, угу. — Стоп, да откуда ты это знаешь?! — Мы пообщались. Помнишь? Прежде чем я извлёк тебя из комфортной ловушки в красных облаках и забрал домой. — Ну и почему? Почему он бережно несет на руках до умопомрачительного финиша, а сам финишную черту не пересекает? — Сам догадаешься, — маска начала отпадать мелкими сверкающими бриллиантами, по полкарата каждый. Брови освободились первыми. — Когда наступит черед думать о пошлостях твоим гениальным еврейским мозгам. А думаешь ты над всем подолгу и хорошенько. — Ладно. Вижу, объяснением ты ни хрена не удовлетворен. Энджи, между мной и кем-то, кто вызвался на роль визави, никогда не порхают бабочки, не искрит и не бьёт током прямо в штаны. Я бревно, я сухое бревно. Я диэлектрик! Меня возьмёт только настоящий пожар, страшный лесной пожар. Я полагал, подобные пожары устраивать можешь лишь ты, поджигатель хренов. И ты приносишь здоровенный факел, ты мастер, я преклоняюсь перед твоим умением играть с огнем. Однако, как и у любой мало-мальски значимой вещи в этом мире, у огня твоего факела есть источник. О чём мои мозги уже успели немножко подумать. Дэз — этот источник. Второй, то есть номер первый «поджигатель хренов». Надеюсь, что вас ровно двое. Большего моя хрупкая психика просто не выдержит. Ну и к тому же номер третий по законам соревнований явно лузер. А идущие за ним далее по списку и упоминания не стоят. — Трахаешься только с победителями? — Да. — Любишь лесные пожары? — От которых наконец-то что-то чувствую за пределами надоевших еврейских мозгов? Боже, да. — «Боже»? — Ты — этот боже. Не Дэз. И не Яхве. — А зря… — Не важно. Для меня ты номер первый. Серафим работает скорее как нулевая точка отсчёта в пожарной системе координат. — И ты хочешь зажечься сейчас? Прикурить от раскаленных стен пламени? — С учётом моего стихийного пирокинеза звучит даже пристойно. А для чего ещё, по-твоему, я подошёл так близко и досадую на защитные паховые пластины твоей выходной формы ELSSAD? — Можешь расстегнуть и снять. — Если бы я мог отыскать там «молнии»… — Они же не зря вшиты потайным методом. Тебе бы понравилось, если бы кто угодно мог вот так, как ты сейчас, подойти и подосадовать в районе моих бедер? Я не выдержал и привстал со стула, чтобы не упустить детали. Вуайерист конченый. Вспомнил, что потеряю невидимость, плюхнулся обратно. Да и зачем мне детали? Мой обожаемый кузен вскарабкался на пока ещё одетого лучезарного киллера, дыша так, что мне самому никакой пожар, факел или спички и в помине не нужны. Пора валить. Из противного любопытствующего папарацци я стремительно становлюсь третьим очень лишним. Замочная скважина, будь она поблизости, подала бы на меня жалобу. Но меня пригвоздило к месту. Дурная, упрямая, хоть и вполне здравая мысль не давала спокойно уйти. Они помирились или нет? Если это их классическая ссора плюс секс, то — нет. А как понять, что да?