Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

— Где тебя черти носят?! Электронный выпуск сорок минут как ушел в онлайн, картинки впопыхах купили на стоке; внимание, вопрос: на кой хрен мне в штате сдался фотограф? — Ну уволь меня, Брасс. Без разницы, есть ли у тебя фотограф. Все равно ты пускаешь в печать пластиковый мусор в гарнире безвкусных, сто раз пережеванных соплей, — я сильно не в духе, редактор тоже. Но если мне начхать на него, то он почему-то забеспокоился и не спешил орать продолжение истории о моей профнепригодности. Кстати, я его не представил. Знакомьтесь: Брасс Винкерс, феерический идиот. Главред «Марсианской Вампиреллы» и позор медвежьего клана. Если запустить на орбиту Земли пробковую табуретку, от нее будет больше толку, чем от него. А почему он при таких неоспоримых достоинствах — наш главред? Потому что именно ему принадлежала гениальная идея запуска журнала. Больше ничего в своей тухлой жизни он не придумал. И слава Богу. Я сел за пустующее рабочее место одного из журналистов: они все курят и пьют кофе, полчаса — свободно, пока аудитория мусолит свежий электронный номер «Вампиреллы». Ни черта достойного внимания там нет. Статистическая сводка с Марса, производственные травмы за ночь, уровень загрязнения воды в Баренцевом море, прогноз погоды (этот блок вообще за гранью моего разумения), новый указ президиума, если таковой появился за истекшие двадцать четыре часа, и пара анекдотов. Рубрика фоторепортажей обновляется нерегулярно. Приблизительно тогда, когда Брасс засовывает свое самомнение в шредер и подходит ко мне смирно, как мышь. Например, сейчас. Подлез бочком и запел вкрадчиво в мое недружелюбное ухо. — Съезди на полигон, Мэйв. Мы давно не публиковали фотографии «диких кошек». Может, чего вкусненького наловишь. — Рехнулся, да? Командиры ELSSAD запретили газетчикам приближаться к островам, где проходят полигоны. Я еще пожить хочу. — Тьфу ты, не ломайся! Ты с ними на одной волне. Накоротке. Часть большой семьи, как-никак. Загляни в гости. Попей чаю. Пощелкай камерой. И тихо смотайся. — Вот ты себя самым умным считаешь? Или самым хитрым? Какой чай, какие гости?! Они там убивают друг друга! Как на войне. Поджигают лес, переплавляют целые пляжи песка в мутное стекло, взрывают бомбы в мегатонном эквиваленте тротила и режут воздух оружием, которое не то что тебе — твоим внукам никогда не приснится. — Хоть бы раз запечатлеть на пленке эти взрывы... — пробормотал Брасс и посмотрел на меня практически с ненавистью. — А ты видел их, не отпирайся. — Ну, видел пару раз, — буркнул я недовольно. — И что с того? Видел, потому что мне доверяют. Потерять такое доверие раз плюнуть, а заработать обратно вообще никому не дано. Это «дикие кошки» — у них выучка похлестче, чем у спартанской армии. Если бы царь Леонид заполучил их вместо своих трёх сотен воинов, то выиграл бы битву у Фермопил и переписал всю античную историю. Но кто Леонид, а кто ты? Заткнись и остынь со своими наполеоновскими планами. Последний человечий журналист, без спроса пробравшийся на их территорию, вернулся домой закатанный в изящный асфальтовый рулон. Его оттуда не смогли извлечь, так и похоронили. — Я помню! — досадуя, Брасс раздувался и краснел, как вареный бычий пенис. От этого зрелища у меня обыкновенно пропадал аппетит. — И какой же репортаж ты соизволишь предложить мне сегодня? — Нарезку из жизни морских черепах. Он выругался и утопал в свой кабинет. У меня такое впечатление, что я свободен как ветер. До конца жизни — если уволен, или как минимум до вечера — если опять не повезло допечь главреда до самой селезенки. Подумалось, что можно сходить в парашютную секцию, поснимать в полете птиц и облака. Это меня отлично развеет и подготовит к скорой встрече с 9К. Перед выходом я лениво набрал Кси. Лениво выслушал его убедительную ложь. Он красиво врал по телефону, что отправил запрос на плановую проверку сервера клуба и, как только получит положительный ответ, вскроет там все анкеты. Я изобразил радость и вялый энтузиазм. Правда, вполне искренне поблагодарил, когда он сообщил, что по внутренним документам корпорации клуб так и называется — „FouRRooms”. Четыре комнаты... удобно, и не запутаешься. Я поднимался к парашютистам пешком по аварийной лестнице, попутно снимая с большой выдержкой вертикальный срез этажей Хайер-билдинг с перламутровыми переливами окон. Но дойти туда сегодня мне было не суждено. На одном из подоконников замаячило знакомое заплаканное лицо. Свесившись, оно посмотрело вниз. С высоты сто тринадцатого этажа. Холодок заплясал на моем загривке. Я поспешил туда очень-очень быстро. Несся, сломя голову. Боялся до усрачки и темноты в глазах... но успел. В штаны тоже не наложил, кстати. Когда я сел рядом отдышаться после бега, он перестал смотреть вниз и взялся за гитару. В последние полгода, может, чуть дольше, он и эта черная гитара неразлучны. Он начал медленно перебирать расстроенные струны, а я — судорожно собираться с мыслями. Что говорят обычно висящим на волоске суицидникам? Бесполезные слова ободрения, обещания новой жизни? Оптимистические бреди, сахарная вата... — Ману, я знаю, что все плохо. Прости, что жизнь похожа на кусок старого дерьма. Я тоже шел прыгать... хоть и не из окна. Хочешь со мной? Я договорюсь, чтоб тебе вместо парашютного ранца разрешили взять гитарный кейс. Он перестал играть. Окинул меня своими темными, горько-полынными глазами. Окинул так, будто хотел снять покровы с моих благих намерений и уточнить, чего же я на самом деле хочу. И искренне ли желаю ему добра. Под тяжестью его взгляда меня почти наяву обволокло густой серой дымкой, я даже ощутил под кожей какое-то странное шевеление. Но сам глаз от него не отвел. Когда он заговорил, меня сразил наповал его голос. Старый... хриплый. А ему всего-то двенадцать лет. В голову влезли менторские мысли, сплошь с укоризной. Что-то давненько я не общался со вторым кузеном. И вообще не представляю, что у него в жизни творится. Чует мое сжавшееся сердце, тропа к нему заросла от недостатка внимания не от одного лишь меня. — Слышь, мне помощь нужна. Ты петь умеешь? Так... похоже, что проблемы у него будут посложнее моих. Петь я не умел, но согласился без колебаний. Безропотно дал себя отвести в какой-то разваленный сарай. Где он нашел его, лучше не грузиться. Я мимоходом решил, что поговорю об этом с кем следует и отвоюю ему место для репетиций в самом Хайер-билдинг. А почему нет? Там столько пустующих помещений, можно расквартировать национальный оркестр. А маленькому гитаристу — дать небольшую студию. Он будет рад, а я, быть может, не начну страдать бессонницей, ругаясь со своей совестью. Лишь бы не сорваться и не спросить, почему он собирался прыгать. — Почему ты собирался прыгать? — прикусил язык, но поздно. Смотрю на Мануэля со страхом. Но он вроде не разозлился. — Влюбился неудачно, — он выговаривал эти слова медленно и старательно, будто забывал родной язык. Или так внимательно прислушивался к самому себе... Я чувствовал, что он не врет. И мне стало его вдвойне жаль. Ведь я тоже влюбился неудачно. — Мы можем совершить групповое самоубийство. — Можем. Но давай сначала споем. Вот текст, читай два раза. Я аккомпанирую. Песня повествовала о бритвенной боли, которая лечила, но лишь в пределах тех минут, когда уродовала тело и душу. Герой прикладывался острым лезвием до тех пор, пока на коже оставалось хоть одно нетронутое место. Украшенный многочисленными шрамами, он смотрел в зеркало и просил сам у себя прощения... чтобы затем продолжить наносить себе новые раны по старым следам. Музыка была едкой, красивой и запоминающейся, в стиле industrial NDH. И текст написан на немецком. Я изучал немецкий язык на дополнительных курсах повышения квалификации, признаться, он страшно мне импонировал. Особых мелодичных выкрутасов от меня не требовалось, чему я, собственно, несказанно обрадовался. Требовалась только некая принудительно вызванная сексуальность. Хрипотца и тяжелое придыхание. Брутальный бас, обещание сладкой, охренительной близости со слушателем. Одолжил у Ману пачку “Dunhill”, выкурил всю в течение получаса, и необходимый голос был готов к употреблению. Когда я спел, а он сыграл, мы посидели немного молча, озадаченные успехом. Почему наш первый блин не комом? Мистические тандемы вокалиста с гитаристом встречаются так же редко, как чистые алмазы и счастливые семьи... но, кажется, кто-то переборщил с сигаретами. Я тихо боролся с тошнотой от обилия смолы во всех органах, включая самые незаметные и неважные, он же внезапно выдал задумчивым голосом: — Нашей группе нужно название. — Ice Devil, — помогите, мне дурно, сейчас вырвет. Хватаюсь за край складного стула. — Как ты сказал? — Давным-давно через посредничество Ксавьера я застолбил это название для тебя у мессира Мортеаля. «Ледяной дьявол». Он одобрил. — А откуда ты знал, что понадобится название? — Да элементарно. Рано или поздно от покупки гитары ты должен был прийти к созданию группы, — я перевел дух, ощущая прилипающую к спине рубашку. Я весь вспотел в борьбе со слабостью. А Мануэль слишком сконцентрирован на себе, чтобы заметить, как я побледнел. — Ну да, — он снова помолчал. Снял гитару и без предупреждения прижался ко мне, обвив теплыми руками. — Будешь моим вокалистом, кузен? От неожиданности я потерял видимость контроля над желудочными спазмами и скорчился, складываясь пополам. Зато в утешение могу сказать, что, пока я блевал, Ману не отнял от меня рук.