Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Сарай теперь точно непригоден ни для чего, даже для репетиций. Я с позором был доставлен в больницу нашей бригадой скорой помощи, так как сам бы не доковылял. Опросили о нелепых обстоятельствах отравления не без жалости, дали проглотить полкило абсорбента, промыли кровь и провентилировали легкие. Но вместе с тем я получил передышку. Время обдумать свалившееся с неба предложение. Я не музыкант, без опыта и соответствующего образования. Хоть и обладаю каким-то слухом и голосом, никогда не связывал себя с этой стезей. Но Мануэль сопровождал меня бессловесным хвостиком по всем больничным кабинетам и остался дежурить под палатой. Он и его вечная спутница — гитара... их не пустили ко мне: наверное, посчитали родство слишком далеким, несмотря на одну фамилию. Переполненный признательностью, я вышел к нему сам, выкатился вместе с капельницей на колесиках. — Сиди! Я прекрасно себя чувствую, — я с грохотом пододвинул с противоположной стены длинную скамейку, чтоб сесть напротив него и положить руки на его острые детские коленки. Он вздрогнул, я убрал руки, мысленно размозжив себя за излишнюю фамильярность, но он вернул мои преступные грабли на прежнее место и взглянул на меня исподлобья... мрачно, но как-то по-особенному. — Спасибо, что не бросил там. На окне. Я молча кивнул, разыскивая в душе причины резко проснувшейся к Ману симпатии. На брата он не очень похож. И это хорошо. Как же это хорошо, Господи... Однако что-то подсказывает мне, через годик или полтора его мордашка, теряющая очаровательную округлость, окончательно вытянется, а выдающиеся скулы и вьющиеся волосы сделают свое дело. Копией Ксавьера он не станет, но все равно, все равно... Я запоздало обеспокоился, что мои мысли были видны как на ладони. Мануэль не выразил никаких чувств по этому поводу. Только стиснул мои руки, лежащие на нем, и прошептал, на этот раз без вопросительной интонации: — Ты будешь моим вокалистом. Конечно, я буду. Надо решить только, как добиться нужного тембра голоса без риска для жизни. Втягиваться курить и пить понемногу, жевать сырые листья табака или переболеть ангиной? На меня пришел полюбоваться гладко выбритый хирург из соседнего отделения. С бейджем главврача, однако. С чего вдруг такая честь, спрашивается... — Ты и ты. Подъем, молодчики, и марш в мой кабинет. Не знаю, почему я перепугался, но дать деру помешала капельница. В кабинете нам вручили коробку странных леденцов на двоих и попросили больше не валить с инсультом тетку Тисс. Ох уж эта маман, вечные проблемы со здоровьем. На прощание врач дал нам визитку и велел звонить в любое время дня и ночи. Мы отошли от госпиталя на приличное расстояние, прежде чем поняли, что визитка оказалась с подвохом. На белой лицевой стороне ее было выведено «Аморес Грин». А на черном обороте — «Хэллиорнакс Тэйт». Ну и кто из них кто?! Под обеими фамилиями красовалась аббревиатура M.D. (доктор медицины). — Ману, ты что-нибудь знаешь о врачебном юморе? — Не тот случай, — он внимательно принюхался к черной части тонкого стеклокартона. — Позвоним Тэйту. — Зачем? В его глазах блеснуло стальное выражение, которое можно было истолковать как: «Что?! Ты живешь тут, не имея понятия, кто такой Тэйт? Ты не брат мне...» Я поспешил объясниться: — Я в курсе деятельности инженера. Он правая рука президента, но я не понимаю, чем это поможет нам сейчас. Никогда его не видел. Не вхожу в круг доверенных лиц или, еще чего доброго, в высший эшелон власти. — Я вхожу. — Шутишь?! Загробная мрачность Мануэля не оставляла надежды на шутку. Он вложил свободную ладошку в мою (второй он придерживал гитару, чтоб не била его по бедру), и я продолжил путь под его предводительством. От больницы до Хайер-билдинг идти от семи до десяти минут, я не успел перебрать все мало-мальски правдоподобные варианты его избранности начальством. Сдался и спросил. — Как ты попал в милость к боссам? — Говорил же. Неудачно влюбился. Я озадаченно сломал себе мозг. Неудачно влюбиться, оказывается, можно по-разному. У меня — со всех сторон проигрышно. А у него хоть какие-то привилегии. Хэллиорнакса не оказалось на месте. Его помощник Айши сообщил нам, что инженер отбыл на Марс, на неопределенный срок, так как на ювелирном заводе устанавливают новую чашу для литья и введение ее в эксплуатацию сопряжено со множеством опасных краш-тестов. Короче, хозяин лаборатории не вернется, пока не будут воспроизведены все возможные сценарии аварий. Я собирался тащиться в общагу несолоно хлебавши, так как нашел вдоволь приключений за истекшие полдня, но Мануэль попросил задержаться. Набросал инженеру записку, засунул под стекло столешницы в его кабинете и повел меня дальше... Удивительно. В ресторан, открытый исключительно для лаборантов. — Работаешь у Солнечного Мальчика? Я думал, школьникам не разрешается подработка в корпорации до четырнадцати лет. — Не зли меня, это не смешно. Я хочу есть. И ты тоже хочешь, не отпирайся, — он сел рядышком, толкнув меня в бок, и развернул меню, одно на двоих. Мы взяли огромное блюдо баранины в остро-сладком соусе, миску рисовой лапши и салат из огурцов. Ману подсовывает сюрприз за сюрпризом. Вот чего-чего, а того, что он любит китайскую кухню, я не подозревал. Дома нас кормили пять раз в день, но по-еврейски. Он жевал медленно, закрыв глаза. Мне вдруг подумалось, что он умирал с голоду. Не ел несколько дней подряд до своего... своей попытки суицида. А сейчас поглощал обед так осторожно, чтобы не убить обилием пищи истощенный организм. Расправившись со своей половиной тарелки, я нежно обнял его за плечи. Они почти оголены, белые и хрупкие, на Ману только длинная майка с раззявленной пастью какого-то чудовища из компьютерной игры и серые обтягивающие джинсы. Кеды. И угрюмое молчание. Гордый малыш, даже покрасневшие после плача глаза не выдадут мне его тайну. Хотя я вижу все равно. Кто-то довел его до последнего предела. Будто окунал в отчаяние, топил целенаправленно в этом бездонном омуте. Жалко, что Мануэль ничего не скажет. Не признается, бесполезно кричать и стучаться. Он замкнут, как кольцо уробороса... всю жизнь таким был. Мы посидели в тишине, попивая холодное сливовое вино. Он задремал мало-помалу и перебрался ко мне на руки. Устало засопел, слепо ища пристанища на моей груди. Какой он, в задницу, лаборант или гитарист? Обыкновенный измученный ребенок. Я заскрипел зубами в яростных думах о том, кто его обидел. — Вызови такси, — пролепетал он невнятно сонным голосом. — Адрес тут, — и похлопал себя по нагрудному кармашку. Я вытащил оттуда крикливо-красный бумажник. Содрогнулся, открывая: из прозрачного отделения для фотографии на меня равнодушно глянул Демон. Старший сын мессира Мортеаля. Условно старший из двух близнецов, объявленных в розыск полицией, ЦРУ и прочими более засекреченными от народа службами. Командир берсеркеров, за короткий срок прославившихся своей необузданностью далеко за пределы штатов... ну вы поняли — «диких кошек». У меня мелькнуло еще штук двадцать прелестнейших ассоциаций, и все они сводились к встающим дыбом волосам. Это... это... Это что такое вообще?! Если вы не поняли, то на свете существует всего один Демон. Он пишется с большой буквы, потому что его отец отличился излишней прямотой и отсутствием фантазии, давая детям имена. Хотя признаю: дьявол-отец прозорливее, чем того хотелось бы злопыхателям, и своим жестом он жестко и тонко поимел весь мир. Слишком тонко, в данном случае. Ищите в его мотивах что хотите. Тут и чертова дюжина библейских страшилок, и протобиблейское первобытное зло, и совсем уж вытягивающий жилы ужас на уровне головы, воткнутой в песок или спрятанной под одеяло. Так вот, найти олицетворение этого ужаса в сугубо интимном месте у собственного кузена... Теперь понимаете? Еще чуть-чуть, и я выронил бы бумажник Ману, а потом не поднял бы с пола, потому что пришлось бы вставать и тревожить его, спящего. Но из-под фотографии торчал желтый самоклеящийся стикер с адресом, который вовремя меня отвлек от нарастающего вопля. Отклеил его и удостоверился в своих худших предположениях. Надпись фломастером, черным по желтому. Гонолулу, Парковая авеню, дом 3. Я позвонил в центральную службу такси и с братом на руках начал спуск с лабораторного этажа на специальном скоростном внешнем лифте для персонала. А пять минут спустя расстался с ношей на парковке, перепоручив Мануэля гавайцу-водителю. И все, увезли его на старом потрепанном Форде прямиком в особняк дьявола. А мне куда податься? Ах да, домой... обдумывать свое веселенькое открытие. Кроме Демона в легендарном доме на Парковой авеню живет супружеская пара Анджел и Кси. Но для утешения этого мало. Как я ни мечтал, а заснуть спокойно не смогу. До шести вечера гнил в своей комнате, сверлил глазами ровную побелку потолка и радовал нечаянно залетевших на огонек мух. Потом встал по звонку заранее заведенного будильника и, как сомнамбула, отправился за покупками в ТЦ по соседству. В 18:30, выдержав муки современного шоппинга, поплелся с фирменным пакетом StarGazer¹ в постылый Хайер-билдинг. Но чем ближе было к “FouRRooms”, тем ровнее и радостнее становился мой шаг. Новая напасть. Охранник у бронированный двери сменился. Мое рекомендательное письмо в оригинале существовало теперь где-то в архиве клуба, а отдельный пропуск должны были выписать сегодня, например, сейчас. Поэтому пришлось убеждать, просить, ругаться и звать смотрителя. Взвинченный, я чуть не полез с кулаками в драку, но Папа всея эксгибиционизма оттащил меня, дал стакан воды и разобрал покупки. Баночка белой основы, баночка черной, синяя пудра, черная пудра, черная подводка, черная тушь... много сажи я накупил, чтоб испачкаться как следует. Папа скептически оценил мое честное, никогда не знававшее косметики лицо, хотя даже скепсис у него получился невыразительным. — Ты краситься умеешь? — Нет. — Ладно, я помогу. Удержу из зарплаты двадцатку, а ты за недельку сам научишься... — он заметил мои расширенные испугом глаза. — Да, ты прав, где-то за месяц. Что тебе нарисовать? — Полуразложившийся труп. Можно с червивой плотью. Захватите шею. И, пожалуйста, комментируйте каждый этап, чтоб мне легче постигался сей нечеловеческий труд. Папа гримировал меня полтора часа. Он управился бы быстрее, но приходилось повторять по пять раз, куда что накладывается, в каком количестве и в каком порядке. Мое тугодумие и невежество в плане мейк-апа наверняка смешили его, но он воздержался от комментариев. Ни разу не улыбнулся. Когда я был готов, времени на перекус и финальные прыжки перед зеркалом не осталось. Смотритель только и успел, что выписать мне постоянный пропуск и выгнать из своего закутка. Полдевятого. Макияж чувствуется на лице не хуже маски. Я горю... и захожу в комнату №3. — Привет, — произнес бархатный, мгновенно ранивший голос. — Скучал по мне? — Нет, — вру, безбожно вру. Мне его весь день не хватало. И голоса, пробирающего до костей, и наготы вызывающей. Наготы, кстати, не получил, Девять Кельвинов прячется за ширмой, а ширма выдвинута на середину комнаты. Зачем? — А я скучал. Подходи, смелее. Я обошел высокую резную стенку, за которой смутно угадывался широкий размазанный силуэт целого ансамбля предметов, и уронил челюсть. Стол! Свечи! Ужин! И он... сидит боком, положив длинные ноги на спинку своего кресла. Мускулистое тело не укрыто ничем, кроме моего алчущего взгляда. Устрашающий фэйс-арт немного дополнился прической: сегодня у 9К есть косая челка, остальные волосы собраны в хвост. — У тебя свидание? Ждем кого-то еще? Сделать групповую съемку? — Могильный... ты что, дурак? — он медленно поднялся и подошел ко мне. — Извини, не получается звать тебя Мразью. Но я ждал тебя. Нет, это не свидание. Просто омары в шампанском и суфле из ананасов. Лампочка перегорела, а склад после восьми закрывается, вот... свечи жгу. И если ты перестанешь так мучительно краснеть, мы приступим к главному, — короткий насмешливый вздох. Конечно, это свидание. Я хочу провалиться сквозь еще тридцать восемь подземных этажей к фундаменту небоскреба. Прячу за спину неловко повисшие руки, которые совершенно некуда деть. 9К придвинулся, обдав меня одурманивающим запахом, стелившимся по его идеально загорелой коже, и легонько черкнул губами по моим губам. Я замер, застигнутый врасплох. Он прошил меня едва уловимым поцелуем... подобием поцелуя. Между нами будто остался тоненький ручеек воздуха, неодолимое препятствие толщиной с фотографическую пленку... и 9К не торопится отодвигаться из моей личной зоны комфорта. Мы оба застыли в шатком равновесии, соединенные в области рта, я... распробовал это ощущение вдоль и поперек и понял, как сильно оно мне понравилось. Иллюзия близости, оптический обман. Вроде целуемся, а вроде и нет. Однако вена, натянутая на его шее и бьющаяся в такт моей — настоящая... Я покачнулся, не веря своим наивным, доверчиво выглянувшим и расправившимся чувствам. Большая цветная бабочка, глупая и беззащитная. Извини, но какого хрена ты сейчас родилась во мне? Таким, как ты, чаще всего рубят крылья. С охотничьим азартом. Со злорадством живодеров и кровожадностью хищников. Связь разорвалась, волшебство рухнуло, он просто стоит рядом. Какой-то мужчина. Я подмел труп своей бабочки за плинтус и разжал крепко стиснутые зубы. — Красивые червячки, — 9К смотрел на мою щеку. — Узнаю почерк Папки. Сядем за стол? Я хотел бежать от него, как от несчастья... но принудил себя есть. Не давился деликатным угощением, но и вкуса никакого не чувствовал. Проглотил что-то, и ладно, отложил вилку и взял камеру. Девять Кельвинов полулежал на кресле, тонкой струйкой проливая на себя шампанское. В приоткрытый рот брызнуло несколько капель, остальное — неумолимо потекло по телу вниз. Он не облизывался, чтоб не стирать помаду. Облизать его в тихом изнеможении хотел в основном я. Спокойное дыхание расширяло его мускулистую грудную клетку еще больше, мокрая кожа ровно мерцала, а невидимые соски вытягивались в горошины... твердели от холода. Из ведра со льдом он зачерпнул растаявшей воды и вылил себе в промежность. Несмотря на это, его эрекция была свершившимся фактом. Даже если бы я закрыл глаза, все равно продолжал бы видеть торчащий между его скрещенных ног член. Не скромный, знаете, совсем не скромный... не такой, за который в бане стоило бы краснеть. Его длину я уже мысленно вычислял, прикинув расстояние до пупка. Он отвлек от сложных математических выкладок, спросив будничным тоном: — Хочешь меня?