Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Я обозревал натуру 9К через объектив, это и спасло меня от дикого конфуза. Последнее фото получилось смазанным, с безбожно заваленным горизонтом. Я удалил его, и больше никаких свидетельств моей растерянности не было. Когда камера опустилась на стол, я полностью овладел собой и безразлично глянул в его светящиеся глаза. Он ждет ответа. Но мне непросто в одиночку решить этот ребус. Где-то в параллельной вселенной, находящейся в полном правовом подчинении Бога и радужных лучей добра, я жадно набросился на Девять Кельвинов, сожрал всю его губную помаду, развернул, перегнув через кресло, и трахал в тугой, никем еще не испробованный зад. В другой параллельной вселенной, захваченной Тьмой и ее безыменными чудовищами, я рассмеялся 9К в разукрашенную физиономию, показал средний палец и вышел, сломав на прощание дверь. Увы, я нахожусь в своей родной вселенной, где расстановка светлых и темных сил примерно равна, никто не дерзнет выступить, чтоб не получить по шапке за самоуправство и передергивание одеяла на себя. Да, никто не одержит верх и не возьмет на себя ответственность за мой правильный или ошибочный выбор. Сам, все сам. Ненавижу вас, бесполезные духи, шепчущиеся за моей спиной. Я съел с ножа омара и стукнул лезвием о тарелку. Выпил все шампанское. Зашел в тупик. Огорчился. Скажу «нет» — продолжу лгать. Скажу «да»... и что в этом будет хорошего? Я фотограф в FouRRooms без году день, а меня уже склоняет к сексу моя фотомодель. Зато Ксавьер оказался прав насчет него. Бллин, что же делать? Разогревшись новым приступом волнения и алкоголем, я впился, как ненормальный, в его маску-череп, и ответ сложился сам. — Хочу. А вот тебя ли? В борделе у шлюх хотя бы лица есть. — Долго же ты думал. Я успел остыть. — Не успел, — я смерил ехидным взглядом его промежность. Член стоял все так же ровно. Даже задрался немного выше. — Сознайся, тебя ведь привлекаю не я. Я скучный и медлительный тип, малознакомый... одетый. Ты возбуждаешь сам себя. Я ботаник, нанятый для твоего удовольствия, а ты — порнозвезда. Тебе не о чем со мной разговаривать. Я общаюсь с тобой посредством фотоаппарата. Без лишних сантиментов. Не замечай меня. — Ты со всеми такой? — 9К закинул ногу на ногу. Я налил себе еще шампанского. — Какой? — Злой и неуступчивый. Отбираешь у детей конфеты, а у смирных дееспособных граждан — надежду на приятную беседу. — Но ты заигрываешь со мной! Валяясь тут голый, как в день своего рождения! — И представить не мог, что ты заметил. Надо же, ты не слепой, — череп на лице у Девяти Кельвинов жутковато осклабился. — А вдруг у меня и правда день рождения? — Вчера тоже? А как насчет позавчера? Что-то затянулся твой праздник... — мне вдруг позарез захотелось закурить. Желательно “Dunhill”. Обед в обществе Мануэля не прошел зря. — Расскажи о себе, Могильный. — Чего? — Просто переключись. Переведем разговор в новое русло. Забудь, что я задавал один премилый вопрос. Мы вернемся к этому позже. А сейчас я зацепился за твой упрек о лицах. Так ли они важны? Внутренняя сущность не только значительнее внешней, но еще и выглядит зачастую по-другому. Совсем... по-другому. — Ну и как же выглядит твоя? — А я нарисовал, — он ткнул в левую глазницу черепа. Свой глаз при этом закрыл. — Ты чувствуешь себя скелетом? — Дурачок. Что ж ты по верхам плаваешь, не все так очевидно и однозначно. — Ладно. Что ты хочешь услышать? — Психологический портрет. Не дергайся, Могильный, я сам его составлю. Расскажи мне всё, что не будет касаться мест работы, учебы или друзей, по которым я мог бы тебя разоблачить. — Ничего не выйдет. Моя скучная жизнь проходит в работе, с друзьями... — Стоп! Я же не просил автобиографию. Говори о себе. Ты о чем-то мечтаешь, у тебя есть дорогие сердцу воспоминания, какие-то мелочи, вызывающие улыбку, волшебная фраза, которой ты в детстве пользовался как универсальным паролем к своему шкафчику с игрушками... Девять Кельвинов небрежным словом тронул самую запретную для меня тему. Но я не мог и не хотел его ни в чем винить. Мы пьяны, анонимны, защищены от вторжения извне, симпатизируем друг другу. Так выложить перед ним свою душу или?.. На этот раз и черт, и ангел на моих плечах единогласно сказали «да». — Моей любимой игрой была заморозка. Мы забирались в холодный погреб и сидели там в темноте, долго, сколько хватало мужества. Зуб на зуб не попадал, а мы терпели. Подшучивали над малодушием младшей сестренки, оставшейся снаружи. Она стояла с песочными часами и боялась за нас. Победитель сваливал на проигравшего всю домашнюю работу, которую поручала мать в течение следующего дня. Я часто проигрывал и обижался. Но однажды часы упали и разбились. Подметая песок, сестренка забыла нас открыть. Хватилась через час, когда родители пришли с охоты. С тех пор у нас появилась кодовая фраза... «разморозь меня». Мы обменивались ею зимой, когда ночью становилось слишком зябко спать и мы забирались в одну постель, чтоб согреться. Сплетались в тугой клубок и часто дышали под одеялом, нагнетая теплый воздух. Я любил его, но никогда не знал, любит ли он меня. Потом мой друг погиб. Война с Мертвителями была в самом разгаре. Не надо сочувствовать, ладно? Каждый из нас потерял отца, брата или всех сразу. Я ничем не отличался от соплеменников в этом смысле. Горе продлилось недолго, в душе я похоронил его глубже, чем его зарыли в землю. И никогда не раскапывал. Я не любитель бередить себе раны. Ну и вот... После знакомства старейшин кланов с главой адской суперкорпорации и великого переселения на Марс у нас появились каменные дома, электричество, холодильники и прочие блага цивилизации. Я не вспоминал о темноте погреба много лет. И никому не говорил. Тебе ясно? — Да, ясно. Если я проболтаюсь, ты расстреляешь меня в упор из своего четырехугольного револьвера, — он ткнул тонким пальцем в фотокамеру. Давлю улыбку. Я очарован его авангардным чувством юмора. — Моя очередь. Пока мы жили на Терре, я грезил о небе, как сумасшедший. Все занимались полезными делами, а я убегал в поле и таращился на звезды. Соединял их в самые разные фигуры и разговаривал с ними. Иногда мечтал улететь на них далеко-далеко так, чтоб не видно было за горизонтом. Иногда мечтал прилететь верхом на одной такой звезде и врезаться прямо в людское поселение. Убить там всех Мертвителей взрывом, убиться самому, посмертно стать героем... Да, меня тянуло на подвиги. Набегавшись за ночь по окрестностям и намечтавшись, днем я спал, забираясь в неприметные норы. Сначала родичи меня искали, потом махнули рукой. Я рос диким и счастливым, никогда не чувствуя одиночества. Я не любил сверстников, моими друзьями были лес и река. Я мог часами купаться, ныряя и гоняясь за рыбой, и выползал на берег совершенно синий. Зарывался в подлесок и общался с деревьями, изучал грибы и ту живность, что не обладала разумом в полной мере, как обладал я. Я задавал вопросы отшельнику, жившему в пещере у восточных отрогов нашей священной горы, испытывая величайшее любопытство к феномену собственной жизни. Он не смог объяснить, откуда мы взялись, изменяющиеся существа двойственной природы на границе зверя и человека. Но он рассказал мне о бессмертных и войнах бессмертных, древних богах, уставших от бремени своей неуязвимости, которые ушли из этих мест много-много лет назад, уступив землю нам и Мертвителям. Он сказал, что один смельчак из моего клана... — 9К с сомнением взглянул на меня, но я понятия не имел, о чем речь, — один смельчак ушел из общины по следу бессмертных. Он желал их найти и задать свои вопросы о существующем мировом порядке, о войне и прочих важных вещах. Он ушел и не вернулся. О нем вряд ли сейчас кто-то помнит даже из старшего поколения. Я был ошеломлен новыми знаниями и хотел напитаться мудростью еще, но отшельник вскоре запретил себя навещать. И я снова вольно бродил по ночным лугам, ловил светлячков и желал улететь к звездам. Когда нам объявили о спасении от Мертвителей и гиперскачке в другое пространство, я боялся с ума сойти от счастья. Боялся, что меня забудут, не заметят дома в каком-нибудь коробе, не заберут с собой. Помню, раз сто спрашивал у матери, что с собой взять. Она смеялась и говорила, что у нас тут будет все и даже больше, то, что мое воображение не сможет представить. Я не верил и завязывал в узелок горсть семян. А вдруг на новой планете нет деревьев или лугов? Я запасал семена даже сорной травы, вот была умора... — Девять Кельвинов, — в груди у меня давно уже забилось тепло, не сопоставимое с именем, которое я произносил. — Разморозь меня, — тихо произнес он, и мы надолго замолчали. Стараясь не шуметь, я вставал из-за стола и ползал вокруг его кресла на карачках. Фотографировал с нижнего ракурса неизменно расслабленное тело. Долгая эрекция должна была доставлять ему некоторые неудобства, но с виду и не скажешь. Он брал руками кусочки ананасов и ел. Облизывал пальцы, рассматривал их, снова тянулся к ананасам. Когда его тарелка опустела, я подсунул свою. В его движениях — гипнотизирующая простота и невинная эротичность. Я не могу позволить ему прервать волнующий в своей естественности процесс, который необъяснимо кажется противоестественным. Я иногда снимал девушек, занимавшихся вредными глупостями на вечеринках или домашним развратом в ванне, но своими дешевыми ужимками они ему в подметки не годились. По-видимому, нужно быть прирожденным эксгибиционистом, чтоб подавать природную, ничем не запятнанную красоту с таким смещением на ее порочность. Придумывать эту порочность, а затем отрицать. Сколь извращенным должен стать ум Изменчивого, чтобы дойти в видении собственного тела до грязных инсинуаций, и вместе с тем — наслаждаться ими и купаться в них. Несмотря на всю непривлекательность мысли о полученном извращении, 9К мне нравился. Есть в его отклонении что-то от несознательности ребенка. Балуется... ну и пусть балуется. Разобрав «преступление» на составные части, я его простил и успокоился. Каждый глюк имеет право на жизнь. Точно так же, как мои страсти по фотографии. — Уже одиннадцать, — шепчет Девять Кельвинов. Тут я ловлю себя на том, что давно перестал махать камерой и застыл на полу в странной позе, пригнувшись и влюбленно уставившись на его большой... черт, как неудобно. Сколько я так сидел? Судя по затекшим ногам... лучше не думать об этом. Я вскочил и отряхнулся. — На тебе нет часов, 9К. — У моего клана обостренное чувство времени, — он коварно дает мне эту подсказку. Значит, я тоже должен ему подсунуть что-то головоломное. Но у меня ничего такого нет. — Не могу похвастать тем же. Кстати, какой сегодня день? — Среда, — он фыркнул от смеха. — Можно, ты выполнишь одну мою просьбу? — Если это не больно и не повредит моему имиджу могильной мрази. — Повредит. Хоть ты и не эксгибиционист, я хочу, чтоб ты нанес на бедро эмблему клуба. — Она же несмываемая... — Это краска, а не татуировка. Ты же не поверил во все бредни, написанные в правилах? Краска на основе хны, абсолютно безвредная, держится четыре-пять недель, потом нужно обновлять. — А кто мне ее даст? Да я и рисовать не умею. — Сам стащишь у Папы. А я нарисую. Сегодня тащишь, завтра рисуем. Хорошо? — Ты хочешь оголить меня... — Из любви к искусству. Только бедро и только сбоку, — его голос очень мягок и терпелив. Заставляет поверить. Странно, но до сих пор, плененный музыкой голоса, я не оценивал его по критерию правды и лжи. Не так, как делал всегда с Ману или Кси. Верю по умолчанию, не проверяя. Презумпция невиновности? Кажется, я обнаружил ту загадку, о которую 9К мог бы сломать свои великолепные белые зубы. — Не знаю, как насчет всего клана, но лично я обладаю обостренным чувством вранья. Как услышу, что мне беззастенчиво врут и не краснеют, так сразу беру лопату и поправляю архитектуру черепа. Особенно в районе челюсти, — я выразительно глянул куда-то поверх его головы. — Понял, долой кости. Завтра изображу венецианского купца. — Рекомендую надеть красотку Моретту¹, — я грубо хохотнул. — Хочешь, чтоб я замолчал? — Да. Нет. Твой голос как сильнодействующее средство от импотенции. Хочешь, не хочешь, а эффект присутствует всегда. Он как-то странно повертел головой по сторонам и выдал резким тоном: — Скидывай фотографии и вали за краской. Сеанс окончен. — Обиделся, что ли? — Ты на время смотрел? Начало двенадцатого. Если в полночь я не вернусь восвояси, то меня не пустят. Тяжелая стажировка. Уроки дисциплины, знаешь ли. — Вчера ты не торопился никуда, — я неохотно двинулся с места. — Вчера я никуда еще не был принят. Прошу, выйди, чтоб я успел снять макияж. — А это занимает время?! — Ха, Могильный, тебя ждет много открытий чудных... — он смеялся, но в голосе остались металл и тревожные нотки. Неужели ему действительно влетит за проволочку? Куда он мог так бояться опоздать? Я соединил фотоаппарат с ноутбуком толстым аналоговым кабелем. Пока снимки копировались, прокрался в закуток Папы и порылся в выдвижных ящиках. Нашел баночку с нечитаемой арабской вязью на крышке и резким запахом. Надеюсь, это оно. Сунул в пакет со своей косметикой и сделал безразличное лицо. Смотритель явился на пост ровно в 23:15. — Как смена? — он вынул мне из книги сто баксов. Сплошная черная суперобложка без рисунка не дает распознать ни авторство, ни название. Даже книжки у них в масках... — Сделал пятьдесят восемь снимков. Половина — высокохудожественные, можно оставить, — я с некоторой долей доверия обратился к его выцветшим глазам, не окаймленным ресницами. — Но я позволил себе грубую шутку. И мне показалось, что 9К обиделся. — Чушь. Он хорошо к тебе относится. — Насколько хорошо? — На редкость, — Папа проявил признаки оживления. В виде заходивших желваков на лице. — Я говорил с ним вчера. — Он поведал что-то интересное? — Ничего конкретного. Хочет стать твоим сексуальным рабом. Изумленный, я привстал с разинутым ртом. Честолюбиво я надеялся, что 9К немножко не плевать на меня, но о большем не мечтал. А тут — признание... Папа взирает на меня с заметным удовольствием. Похоже, именно на такой эффект он и рассчитывал. Когда я спохватился, то брякнул первое, что взбрело в голову. — Извините, а у вас есть имя? Или псевдоним... — Папа Октавиус, — он протянул костлявую руку, которую я растерянно пожал. — Не делай скороспелых выводов о том, что услышал. Не возлагай надежд. Девять Кельвинов неплохо умеет дурить и кружить головы. Допускаю, что за его заветной фразой следует продолжение «на одну ночь», которое убьет тебя. — Вы хорошо его знаете? — Он основал FouRRooms и пригласил меня наблюдать за всем и поддерживать порядок. Я бы ни за что не согласился, но он и мне вскружил голову. — Врожденный талант разделять и властвовать? Обаять и подчинять, да? — Или проще — Казанова. Иди домой. В комнату не подсматривай, 9К должен был избавиться от макияжа, но, судя по таймеру, замешкался с переодеванием, — Папа продемонстрировал мне настольный хронограф, пикавший в унисон с комнатой №3. — Пока комната не опустеет, стрелка не остановится. Он все еще торчит там. — Кто он, Октавиус? — Актер. Комедиант. Ему нравится играть с людьми и с собственной жизнью. Не думай, что я знаю его в лицо. Когда 9К пришел вербовать меня в смотрители, его скрывала белая маска Лярвы. — Призрак... — Доброй ночи, — он мягко взял меня за плечи и выпроводил за бронированную дверь. Я ощущал попеременно то радостное волнение, то глубокое разочарование. До последнего я надеялся, что уж Папа-то вскрыл тайну моего эксгибициониста! Не поделится, так утешит фактом осведомленности. А вместо этого он — такой же обманутый и очарованный олух. Печаль. Приплелся я в общагу, как и накануне, за полночь. Додо дрых на застеленной кровати, в помятых брюках, не потрудившись скинуть уличные сандалии. Я включил свет, полагая, что его сморил крепкий сон пьяницы, но он проснулся... и заорал как резаный. Воспроизводить его вопли и завывания не буду, непечатные они. Спасаясь, я быстро юркнул в душевую и предположил худшее (допился мой друг, до белой горячки). Потом присмотрелся к зеркалу, бессмысленно улыбнулся... происходящее начало медленно доходить до моего затуманенного сознания. Обольстительный тип в зеркале улыбнулся в ответ, и я неистово расхохотался. Господи... прослушав все мудрые наставления, я забыл о собственном макияже. И домой вернулся червивый зомби в комьях земли, синий, полусгнивший, такой милашка, что хоть сейчас на конкурс красоты выставляй.