Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Проснулся я от боли, но не привычной похмельной. Проснулся наполовину, потому что все тело ломило... суставы ныли, налитые свинцом, меня сковали жуткая нездоровая лень и усталость. Я плохо помнил свой завтрак в компании Сайфера, зато отлично запомнил сон, от которого очнулся сейчас с этой болью, возникшей неведомо в каком месте головы... или лица? Приснился... ну да, Сайфер и приснился, что было предсказуемо. В нашей арестантской, что тоже как-то не удивляло. Но вел он себя необычно. Говорил, то есть шептал вещи, от которых у меня сейчас глазами кровь пойдет... от одного воспоминания.

* * *

— Давай сделаем тебе пирсинг, детка, — боец ELSSAD встал передо мной на колени, его фигура на полу изогнута так, чтоб быть вровень с моим лежащим на боку пьяным телом. Голова моя болтается, стремясь упасть с дивана, он придерживает ее... и мокро дышит мне в ухо. Большая ладонь скользит между моих коленей, разогревается от трения об ткань шортов... и примеряется к бедру. Поглаживает его... а я бессмысленно улыбаюсь, будто до меня не доходит ничего. Но я не пьян, а полупьян. И очень, очень напряжен. — Давай... С первого взгляда на тебя я понял, чего не хватает твоему изъеденному тоской лицу. Твоя ярко-красная прикушенная губа молит меня о пытке и унижении. Я проткну ее насквозь снизу. Ты меня слышишь? Протяну иглу, а за ней войдет стальной стержень, войдет невидимым, ты не почувствуешь. Поймешь потом... закричит каждый миллиметр плоти, в который я вживлю металл. Но тебе понравится этот крик, ты поймаешь кайф, это особенная боль, с такой болью некоторые мужчины душат себя в пароксизме наслаждения, когда кончают. А тебе удушение не понадобится, я зашью его код под кожу, ты вызовешь его в любой момент, произнесешь магическую формулу, выдернешь чеку из гранаты и... — стон. Он застонал! — Тебе снесет, как от взрыва плотины. — Сай, не знаю, что ты пил... — я осторожно вывернул правое колено из захвата, голос изобразил монотонный, как бы успокаивающий, — ...и пил ли то же, что и я, — теперь левое колено, почти вытащил... стараюсь не коситься вниз, на его лицо, — но ты рехнулся, — черт, не помогло. Его казавшиеся расслабленными руки налились силой и сковали меня крепче прежнего. Но и отбивался я, прямо скажем, неумело и фальшиво. Теперь он наседал на меня прямолинейно и не таясь, приподнял, облокотил на спинку дивана и придержал за самый нежный орган, чтоб я, чего доброго, не сбежал. Глаза у него отнюдь не безумные... отчего мне становится еще страшнее. Он гладил мои раздвинутые бедра вполне осознанно, с плотоядной нежностью, а в зубах сжимал обещанную иголку. И я предпринял последнюю попытку. — Не делай глупостей, не хочу я никакого пирсинга, я же не какой-то несчастный эмобой. — Это будет приятно, клянусь, — он воткнул иглу себе в рубашку и провел длинным влажным языком по моей щеке. — Мэйв, твое тело умоляет об этом, и я избавлю его от страданий. Ты хочешь своего двинутого клоуна в маске, хочешь, как ненормальный, боль поможет тебе справиться с похотью. Уменьшит интенсивность желания. Я помогу, доверься... Его губы грубовато приникли к моим, и в ту же секунду я закричал. Игла вошла в его рот, а вышла в моем. Нестерпимая соленость крови не дала мне понять, что происходило дальше, я разобрал лишь железистый привкус, от которого захотелось блевануть, но Сайфер сминал мой рот дальше, углубляя поцелуй, а вслед за иглой, как и было обещано, прошел изогнутый стержень, даже не стержень, а дуга, толстая, с зазубренными кончиками. Боль обожгла точечным ударом, с нестерпимостью кипятка, один резкий выпад, меня проткнули второй раз, в свежую рану, раздирая ее в мясо... а потом — ничего. Ноль. Я больше не чувствую свое лицо, рот онемел. Скорее интуитивно, чем по ощущениям, я понял, что Гот высосал из рваного сквозного прокола кровь и обильно покрыл слоем своей слюны. Ее было так много, что она затекла мне под язык, и часть ее я проглотил, но глотал тупо, как робот, чтобы делать хоть что-то... чтобы как-то прийти в себя. Всё, всё закончилось, я лежу вниз головой, свесившись с дивана, и сил, чтобы лечь нормально, у меня нет. Я разозлен и обижен. Почему Сайфер поступил со мной как с последней скотиной? Я не был готов к такой жестокости. Видеть его не хочу... он еще и ухмыляется во всю пасть, свинья. — Ты считаешь это безобидной забавой?! — заговорил и тут же пожалел об этом. Нижняя губа разболелась и горела, увеличиваясь в объеме сразу втрое, слова дались с трудом. Мда... Сайфера я ненавижу, но очень вяло и без ожесточения. Надеюсь, силы на борьбу с произволом «кошек» когда-нибудь вернутся, а пока я слабее цыпленка. — Потом спасибо скажешь, — он отпустил мое бедро, поцеловал в какой-то синяк на шее и взбил подушку, положив меня вдоль дивана. Голова после возврата в привычное лежачее положение напоминает раскаленный колокол. — Отдыхай. Я приду, когда освобожусь со смены, и постараюсь выбить из тебя фантазии о том голом разрисованном придурке.

* * *

Вот такой дебильный сон. Обещание в конце тоже дебильное и двусмысленное. На кой черт я сдался младшему командиру ELSSAD? Ему не с кем развлечься из своих юных горячих бойцов? Да, я понимаю, глупости думаю. Ведь это всего лишь сон. И я грешным делом возомнил, что могу быть желанным для... размечтался, короче. Я же видел, какие жестокие страсти бушуют между ним и красавцем эльфом. Бэлом, то есть. И вообще... какого хрена у меня болит лицо?! Я пощупал распухшую нижнюю губу, она треснула от нечаянно сильного нажима. Слизнул каплю крови, пробормотал с глуповатым видом: — Елки зеленые, этого не может быть, — и снова пощупал, осторожнее. Небольшое железное кольцо. Незамкнутое, с двумя шариками. Шарики еле прощупались, губа уж слишком давит на них. Крови немножко еще выделилось и какой-то желтоватой гадости. Наверняка гной. И голова у меня трещит от жара, а что, если инфекцию занесло во время... ну не может же этого быть! — Не помереть бы от столбняка, — заметила философски вторая половина меня, выбираясь из закоулка в селезенке. — Температура у нас под сороковник. А вдруг заражение крови? Тут тревожная кнопка где-то есть? Врача бы... Кнопки не было, а дверь надежно заперта снаружи, как я дважды подметил. Я сполз с дивана на пол, там холоднее, терпимее лежится и дышится. Сколько времени я валялся без сознания? Есть ли надежда, что смена Сайфера (раз уж его слова не сон) скоро кончится, он вспомнит обо мне и придет спасать? А может, в его планах — сдать в морг труп зазевавшегося папарацци? Ну мало ли скольких моих коллег бойцы играючи успели на кол посадить. Сомнения разрешились до того, как я снова потерял сознание в горячке. В глазах я ощущал сильную резь и давление, в ушах — шум, поэтому возвращение Веселого Гота ознаменовал в основном его запах... но не мужской традиционный «табак плюс лосьон после бритья», а какой-то другой, сладковатый. Он обернул мне голову ледяным полотенцем, влил в рот стакан воды, после чего смазал свежий пирсинг страшно щиплющим кремом. На глаза мне от этого чудо-лекарства навернулись слезы, он вытер и их и нанес еще один крем, жирный и тающий. Я покашлял, сглотнув выступившую кровь вместе с кремом, заметил, что сижу на нем... Сайфер держит меня на своих коленях, хотя ему и неудобно в силу моего роста. — Чем это ты пахнешь, боец? — Земляникой! — он огрызнулся, но быстро раздумал грубить дальше. — Это отравляющий газ, изопропиловый эфир фторангидрида метилфосфоновой кислоты. Запомнил? Хах. Сам по себе он запаха не имеет, в него добавляются вкусные фруктовые и ягодные отдушки, чтоб население не пугалось, а спокойно дышало и травилось. — И ты им дышал?! — Нет, ну что за глупость... — он запнулся, и на этот раз передумав раздражаться. — Мэйв, я бы коньки отбросил, если б нюхнул его на полную грудь. Газ в контейнерах лежит, запечатанный и разобранный на два компонента для пущей сохранности, а я пробный объем запустил в герметичный пакет и занимался смешиванием ароматизаторов. Брал самые устойчивые и соединял с газом до тех пор, пока не нашел нужные пропорции с максимальным сроком жизни. Провонялся, ясное дело, помыться надо и одежду бросить в утилизатор, чтобы избавиться от всех этих химикатов. Но не мог же я закрыться в душе, не удостоверившись, что с тобой все нормально. — А мне нравится земляника, не мойся, — я перестал злиться. Сказал почти спокойно. — Я думал, ты мне снишься. Ты и прокалывание моей губы. Сай... — Лучше не спрашивай. — Сай, зачем? — Да не знаю я! Нашло на меня что-то. От твоих пьяных россказней об эксгибиционистах. Снотворное у нас всегда при себе, в обязательном наборе ампул — с парализующим, успокаивающим и смертельным ядом, в растворах и чистым порошочком. Я подумал, что ты тронулся умом. И тебя надо спасать, немедленно. Подстегнуть твои разболтанные нервишки чем-то абсурдным и запоминающимся. Для ребят, впавших в клиническую смерть, используется дефибриллятор. А тебя бы что спасло? Ты не был пациентом реаниматолога, сердце у тебя билось исправно, а я располагал всего несколькими секундами, чтобы придумать, какое «лечение» подошло бы. Боль дисциплинирует, говорю как выпускник школы смерти Демона. И я решился. — Но почему губа?! — В нос опасно, в случае воспаления инфекция может проникнуть в мозг. В бровь опасно, рядом глаз, а ты сопротивлялся. В ухо не больно и прозаично. Не терапия, а пиратский аттракцион какой-то. Еще оставался язык... но ты не дал бы мне его проткнуть. Мне... мне пришлось бы слишком глубоко влезть в твой рот. — Сай, ты что, смутился? — Тебе показалось. Я слез с его коленей, но далеко не сбежал, сел рядом. Резь в глазах прошла не полностью, зато давление черепа уменьшилось. Горящая губа кажется очень большой и толстой, я, наверное, похож сейчас на уродца из цирка шапито. — Зеркальце дай? — В заднюю стену посмотри, одно сплошное зеркало. — Она далеко, и мне лень вставать. Дашь зеркальце или нет? Сайфер глубоко вздохнул и резко ткнулся мне в лицо, нос к носу. Его чистый сине-зеленый глаз отразил как в глубокой чаше — меня, от бровей до подбородка. Губа не такая и страшная, кстати. — Эм... спасибо. — Пожалуйста, — его вежливая ирония — это что-то новенькое. — Что-нибудь еще? — Ну... нет пока, — я осторожно обнял подушку, побоявшись, что допёк его. Хотел предложить выпустить меня на волю, но слова сбились в кучу, я всё забыл и перепутал. — Тогда я в душ. Вот ключ от камеры. — Сайфер, а что мне делать, когда... — На выходе ключ у тебя в любом случае отберут. — Нет, я о пирсинге. — А, это... — он бросил на стол два тюбика. — Мажь кремом и полощи рот антисептическим раствором после еды. Не трогай грязными руками и не купайся в открытом водоеме два дня. Не спи на солнце. Вообще на солнце спать вредно, можно стать негром. И не ходи в офис ELSSAD, тебя тут запомнили. Колья строгают, в скипидар макают... двойной пирсинг твоей задницы обсудили во всех анатомических подробностях. Я тихо прыснул со смеху, но он ушел с совершенно серьезным видом. Интересно, а как он будет шутить, когда узнает, что Ангел поставил меня штатным фотографом отряда? Обрадуется, наверное... так обрадуется, что вырежет из моих кишок сувениры. Выбравшись из камеры, я набрел на вешалку с дорожными аксессуарами — шляпами, плащами и зонтиками. Несказанно обрадовался, вооружился раскрытым зонтом, как щитом, и незамеченным пробрался в пресс-центр, где нашел секретаря. Красивая серьезная девушка за компьютером с телефонной гарнитурой и в очках. И имя солидное, прочитал на бэйдже — Урсула. Она вежливо поздоровалась, а я спросил, есть ли у нее приказ или письменное распоряжение о моем назначении. Приказ пока не напечатали, но указание уже получено. — Вас устроит текущая дата? — она с сомнением глянула на меня поверх очков. — Нет, давайте с понедельника. Я не в форме, сами видите... — Как скажете. Я вывешу приказ на доске при входе в офис, в воскресенье вечером, бойцы ознакомятся сразу, как... — Нет-нет, не стоит. Не хочу шумихи. Лучше прямо в понедельник, с моим приходом. Вы не подскажете, в котором часу сюда приезжает старший командир Анджел? — По-разному. Обычно между пятым и шестым часом утра, после восхода солнца. Меня передернуло от холодка, побежавшего по загривку. Похожее чувство свершившейся беды я испытал, когда Ману чуть не сиганул в окно. Дилемма, дилемма... Или совершить над собой насилие и лунатиком прибыть в офис ELSSAD в несусветную рань, чтобы Ангел защитил меня от своих сексапильных пираний, или беспечно проспать и быть сожранным заживо. Его ласковые подопечные, наверное, любят лакомиться человечиной по понедельникам. — Ну и что мне выбрать? — спросил я вслух и довольно жалобно. — Придешь вместе со мной, — фу, этот неприятный голос... но за прошедшие часы ставший почти родным. Я оглянулся боязливо: с крашеных волос Сайфера капала синяя вода, могучий торс небрежно обнимало черное полотенце, норовя распахнуться, а на плохо умытом лице — остатки подводки, живописно размазанные вокруг глаз. И все равно красавец, бледный сатана, мое сердце учащенно забилось. Я протянул ему руку. — В восемь. Опаздывать не советую. — Ты все еще пахнешь земляникой, Сай. — Вякнешь об этом кому-нибудь, и я сам позабочусь о твоей смерти, медленной и мучительной, — но руку он пожал. И я убрался из сектора «кошек» на все четыре стороны. Дальнейший день прошел скучно, в обдумывании смысла своей жалкой жизни, обрабатывании пирсинга, натирании новых шикарных объективов и собирании пожитков из редакции под сердобольным взглядом Паскаля. Он не заговорил со мной... да и я не хотел привлекать к нему липкое внимание тошнотика Винкерса. Пусть тихо разлагается в своем кабинете, пожиратель конфет и моих мозгов. По итогам уборки бывшего рабочего места получилось две увесистые стопки книг, ящик аппаратуры и какой-то бумажный хлам, назначение которого я решил выяснить позднее и засунул в пакет вместе с фотографиями в рамках. Отбуксировал вещички в хостел, воспользовавшись краденой тележкой из супермаркета, и бросил посреди комнаты на растерзание Додо. Не было настроения копаться в них, пусть растаскивает мое добро на сувениры, если захочет, я не обижусь. Пока он восторженно копался в старой рухляди, я одолжил у этого горе-дизайнера ноутбук и написал коротенькое сообщение Мануэлю, попросив видеозвонок вечером... если он не будет занят. Собирался апатично поваляться в постели, но голод и пустой холодильник выгнали меня наружу. Перекусил привычным китайским фаст-фудом в переулке за Хайер-билдинг и даже пообщался впервые с хозяином забегаловки, длиннобородым шифу, взиравшим на мир философски из-за груд лука и редиски. Его желтое морщинистое лицо напомнило мне о быстротечности чувств, увядании самой совершенной красоты и бренности всего сущего. Поэтому я слазил на сто двадцать второй этаж, издалека полюбоваться сами знаете кем. Получил свою суточную порцию восторга, боли и безысходности. Это тупик, тупи-и-ик. Впору вешаться. Или лезть на скалы и фотографировать океан, щелкать вспышкой и жать на кнопку без остановки, пока судорожно сведенная рука не отвалится. Или пока звезды не посыплются с неба градом исполненных желаний. Или пока прибой не устанет внимать однообразным мольбам и не смоет глупца и упрямца в открытое море. Я не пошел. Испугался чего-то... возможно, своего желания броситься в глубокую воду. Возможно, сегодня я его не переборю. Вернулся в затхлую коробку хостела и предпочел стать жертвой Додо, готового чесать языком двадцать-четыре-на-семь. К своему удивлению, я без проблем вытерпел его двухчасовые занудные разглагольствования на тему упадка современного искусства, потребовал еще... а под конец признал, что не заткну его, даже если меня вытошнит. Почему? Потому что я дошел до ручки со своим проклятьем одиночества. Сегодня не будет заветного спектакля. Я не живу каждую секунду предвкушением момента, когда увижу 9К. И вряд ли уже впаду в блаженный трепет так, как раньше. И в день, когда снова пойду к нему, счастлив не буду. Мы больше не на равных, он сорвал с меня маску, а я с него — нет. И не знаю, когда смогу. Пока я ни на йоту не приблизился к разгадке его личности. Но вечер пятницы наступил вне зависимости от моего желания. Пора выполнять обещание, данное Октавиусу. Я спускаюсь в "FouRRooms" по лестнице, два длинных пролета, через ступени не прыгаю, чтоб подольше... и спрашиваю себя, готов ли к откровенному разговору. Нужна ли Папе правда? Не лучше ли солгать, хитро извернуться и скрыть факт своего разоблачения? — У тебя походка самоубийцы, — сказал Октавиус вместо приветствия. Он сидел на стуле спиной к двери и не обернулся при моем появлении. Как он узнал? Ладно, не важно. На его маленькой электроплитке вместо чайника булькает кастрюлька. Кружка смотрителя трансформировалась в черную керамическую чашу, похожую на музейную редкость, он прихлебывает бульон из нее рассеянно, не обращая внимания на обжигающие следы вокруг рта. Похоже, в аду он привык к таким температурам. — А ты пьешь кипяток, — я взял вторую чашку, зачерпнул супа, ойкнул, чуть не выронив, и начал дуть. Пахло варево необычно, но аппетитно, грибами и какими-то травами. Я подождал, пока пар перестанет обжигать мне лицо, и сделал осторожный глоток. Славно. Пряно и согревает. — А как именно ходят самоубийцы? — Каждый по-разному, но есть у них одна объединяющая деталь. Координация стопы слегка нарушена заторможенными сигналами из мозга, ноги заплетаются, и их слегка заносит. — А почему мозг... — Он бьется в агонии над неразрешимой проблемой. ТЫ бьешься, фотограф. — И вы знаете эту проблему? — Не возьму на себя такую ответственность. — Понятно, — я сделал второй глоток и взял себе стул. Сидеть в подземелье с бесом, пить суп на брудершафт... ну и скверное же чувство юмора у моей судьбы. — Вы припасли мне работенку? — И да, и нет. Архив, который я собирался тебе поручить вчера, я разобрал сам. Нетронутой осталась всего одна папка. Ты управишься с ней за полчаса. А после... — он помедлил и раскрыл шире выцветшие глаза. Я уловил в их особенном выражении отблеск его силы. — Да? Что? — руки непроизвольно сжались вокруг чашки, и я все-таки обжегся. — Пойдешь во „Freezing Point”. Это не просьба, а приказ. Будешь там отдыхать, ясное дело... но и по сторонам посматривать. Зорко посматривать. Фотоаппарат брать с собой не надо. Никакой самодеятельности и вшитых в одежду камер, диктофонов, датчиков. Ты знаешь, кто будет веселиться там. Не спугни их. — Да, — я знал это слишком хорошо, поэтому, когда следующая моя фраза слилась с фразой Октавиуса... — Надеть маску? — Наденешь маску. ...меня накрыло. Затрясло в приступе натужного астматического смеха. Я иду наемником на чужую войну.