Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Мне снился Ангел. Юным, почти ребенком. Лучистые темно-синие глаза, сияющая белая кожа, темно-красная улыбка нежного пухлого рта... он был настоящим небесным чудом, но не догадывался во сне об этом. Я наблюдал за ним затаив дыхание. Он лежал далеко внизу в вязких черных волнах, которые радужно переливались вокруг его тела, не пачкая и не оставляя ни малейшего следа грязи. Густая вода лизала его бессильно и очень страстно. Дико, символично и, как ни странно, немного возбуждающе. Я ощутил своё желание сквозь толстую пелену сна, я даже услышал свой стон, приглушенный подушкой, и стояк, врезавшийся в складки одеяла. Маленький Энджи расслабленно смотрел прямо на меня, парящего в воздухе над ним. У меня были коричневые кожистые крылья с кривыми когтями и остроносая морда. Я чувствовал себя большой летучей мышью, возможно, я и был ею? Ни черта не помню, чем кончился мой полёт. Я пикировал вниз, желая рассмотреть поближе белоснежную жемчужину на подушке черного океана, но до поверхности не долетел, проснулся. Будильник, четверть восьмого. А в восемь я должен сломя голову примчаться к офису «кошек» и врезаться сослепу в Сайфера. Ну, это к примеру, еще можно с размаху налететь на его мотоцикл. Интересно, Девять Кельвинов хорошо ублажил его ночью? Меня вот ублажать было некому, стою в туалете и с досадой смотрю на свой орган, отказывающий мне в справлении малой нужды по причине слишком сильной утренней эрекции. — Эй, Додо?.. — негромко позвал я в приоткрытую дверь санузла. — Пару журнальчиков не подкинешь? — Бумага туалетная кончилась, что ли? — Дебил! Мне бы “Hustler”, “Penthouse”... — А! — было заметно, что он начал гаденько ухмыляться, но представлять его лицо я не хочу. — Нет, такого добра не держу. Могу помочь только твоей собственной газетенкой. — «Вампирелла» — не газетенка, — произнес я наиболее хладнокровным голосом, мысленно, однако, превращая лицо Джошуа в кровавую кашу. — И уж тем более — не моя. Представить не могу, чем она мне поможет. — Разворотом. Августовским, — в дверную щель просунулась волосатая рука с оранжевым, закатанным до локтя рукавом (о вкусах не спорят, знаю, о вкусах сразу дерутся и убивают), и я быстро выхватил из его пальцев сложенный втрое плакат. — Приятного, Мэйв. Сука! Додо, я убью тебя самым медленным и изощренным способом, я прочитаю в пособии для начинающих инквизиторов... Я развернул тонкое бумажное полотнище и шлепнулся на крышку унитаза. Дерзкий, сладкий, полуобнаженный, с безумно меланхоличным отрешенным взглядом... ОН... Я шарил по полу в поисках вывихнутой челюсти, глаза же продолжали жрать плакат и стонать. То есть рот стонал, найдя челюсть, а я... я сидел голой задницей на унитазе и желал себе какой-нибудь быстрой и безболезненной смерти, пока глаза мои, нажравшись сладостями, не лопнули и не вытекли. Много кого я перевидал на обложке нашего фривольного журнала, но чтоб во внутреннем постере снялся без рубашки, выставив навстречу зрителю свои не в меру аппетитные и развратные ключицы, сам Ксавьер... Он снят лицом к зрителю с идеально ровной осанкой, белые джинсы от Кевина Кляйна оттянуты на тазовые косточки, чуть-чуть обнажая его пах — на полсантиметра, не больше, чтобы золотистые волоски краешком показались на белоснежной коже, лишив всех зрителей покоя и разума. Одна рука убрана за спину, вторую он положил на карман своих обалденно узких штанов. Волосы собраны в хвост, две пряди выбились и легли ему на худое скуластое лицо, прикрыв один зеленый меланхоличный глаз... я хочу завыть и броситься на стену, но только тонко поскуливаю и роняю злополучное фото. Мне некуда падать, просто некуда, я достиг дна. Я влюблен в него, но я и нахрен ему не нужен. Зато он выворачивает меня наизнанку всем своим естеством, даже тень у него садистская. Я могу врать себе сколько влезет, что переключаюсь и отвлекаюсь, заливаться алкоголем, лечиться другими Перевертышами, фотографией или сексом чёрт знает с кем, о Господи... Ксавьер живет внутри меня, моё сердце в осознанном рабстве, в вечной зависимости, в пытке ожиданием, подпирает ворота, которые никогда не откроются. С глухим и сдавленным стоном я бросил плакат на пол и обхватил свой член. Закрыл глаза, откидываясь на стену за стульчаком. Холод кафеля должен был отрезвить меня хоть чуть-чуть, но где там. Плотный пульсирующий орган отозвался горячей, давно сдерживаемой болью, по резко обозначенным венам потекла не кровь, а горящее масло, слишком вязко, слишком обжигает, слишком медленно течет... Я застонал снова, скользя сухими напряженными пальцами и обнажая головку, прикосновение к которой заставило меня сползти с унитаза прямо на плакат и упереться коленями в изображение Кси. Дрочить на его обнаженный живот... такого со мной еще не было, до чего я опустился. Тяжело дыша, я, тем не менее, и не думал прекращать, жадно засматриваясь на линию джинсов с едва выступающей внизу живота растительностью. А, помнится, в тот сладко-кошмарный год без Ангела он иногда лежал со мной на одной кровати обнаженный и пьяный, Демон лизал и покусывал его за нежную попу, потом подминал под себя, а я фотографировал... не страсть... безмолвное горе в темнеющей зелени его глаз. Но недолго — алкоголь брал верх. Горе постепенно растворялось, и оставались запрокинутые головы, задранные вверх ступни, широко разведенные бедра, одуряющие позы до полной имитации проникновения, жесткое сжигание члена о член, трение между ягодиц, резкие, обрывающиеся на полпути вздохи, отчаянные вскрики «не могу больше, кончай!» и «Мэйв, помоги мне...». Я чудом не разбивал фотоаппарат, срывая ремешок, отбрасывая за спину и ложась перед кузеном, обнимал его ждущее истерзанное тело, смотрел, как завороженный, на небольшой изогнутый член, истекавший прозрачной смазкой всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Я не смел прикасаться к своему возбужденному идолу, просто лежал, мелко дрожа и не сводя глаз с голых пальцев Демона, ласкавших твёрдый пенис и налитые густым белым соком яички в такт своим движениям. Ксавьер конвульсивно дергался и кончал, ослабевая от собственных криков, его сперма попадала мне в рот, на щеки, нос, лоб, стекала по подбородку, вискам и волосам... Я пил ее, наслаждался неизменно сладковатым привкусом, без единого намека на горечь или терпкость, а она лилась еще и еще, мелкими струйками, Демон выжимал ее на меня всю, ногтем поддевал последнюю каплю и размазывал по моим губам. А потом... Меня дважды тряхнуло, перевернув и смешав все воспоминания в один сладострастный ком, в голове зашумело так, что я потерял пространственные ориентиры и шлепнулся... как оказалось — вперед, едва успев подставить локти. Колени подогнулись, а легкие сжались, заставив тихо и надсадно вскрикнуть. На белое тело Кси, почти не нуждавшееся в ретуши, пролилось такое же белое семя, и я окончательно уверился в том, что свихнулся. Сколько можно вспоминать об одном и том же? Анджело давно вернулся из Швейцарии, Ксавьер — счастливый родитель двух детей, которых сейчас, должно быть, кормит молочной смесью «Для потомков Люцифера, от шести месяцев», а я... не успел проснуться поутру, как уже устал от оргазма. Зато теперь можно поссать. — Мэйв, ты там скоро? Мне в универ надо собираться, — Додо не рискнул распахивать незапертую дверь и подтверждать свои худшие подозрения о том, чем я тут занимаюсь, но его голос раздался непозволительно громко и близко. Я с трудом приподнял голову, впечатанную в помятое бумажное личико кузена, тяжело выдохнул, убедившись, что заляпал все поверхности, которые можно было заляпать, поднялся на негнущиеся ноги и помочился в раковину. — Мэйв? — Прибери здесь, — я толкнул дверь, на ходу застегивая штаны, и небрежно похлопал его по сутулому плечу. Надеюсь, я не слишком оскорбил его чувство прекрасного художественными потеками спермы, разбрызганными всюду, кроме разве что потолка.

* * *

08:01:26. Часы на боковом экране Хайер-билдинг показывают точное атомное время. Громадного мотоцикла Сайфера нигде не видать, пришлось самостоятельно сходить на разведку. Третий этаж погружен в темноту и тишину. Урсула с несколько заспанными красноватыми очами пожелала мне доброго утра таким тоном, что я сам предложил отправиться за чашкой крепчайшего кофе, а она — с радостью согласилась и спровадила меня. Проходя по пожарной лестнице (ну смысл вызывать лифт с какого-нибудь сотенного этажа ради спуска на четыре пролёта вниз?), я снова ощутил жжение в паху, вспомнил несравненный рисунок голубоватых вен в месте, где узкие бедра Кси переходили в таз... Жуткий в своей неприкрытой ублюдочности вопрос пронзил меня до боли в спине и суставах. — Юлиус, ты ведь сдал смену? — вполголоса вопросил я, надеясь на отклик черт знает откуда. Ну вдруг в щели стенной подсветки вмонтированы динамики и он ответит? Но с пяти утра в небоскребе уже вовсю должен хозяйничать Ангел, и, вот глупость, я не спросил — носит ли он подобно брату невидимый волосок наушника и микрофона. Я всё равно не мог держать это в себе. — Он помнит? Чего я ждал? Гласа с небес? Громоподобного ответа, на радость всем подслушивающим и нечаянно присутствующим? Я очутился на нулевом этаже, перед массивной деревянной дверью с лаконичной надписью «F/P», а в заднем кармане завибрировал телефон. Я достал его нарочито медля и еще медленнее взглянул на экран. Номер не просто был скрыт — не высветилось ничего кроме зеленой трубки входящего вызова. Я коротко хмыкнул, подумав, что мафия позволяет себе слишком много, и принял звонок. — Он не помнит, — шепот Демона влез под кожу холодноватым, чуть шипящим и свистящим лекарством от всех тревог, ласковым, вкрадчивым... опасным в передозировке. Мурашки по спине сдержать было невозможно, я оперся всем телом на дверь бара и слушал, не шевелясь и не дыша. — Текила с лимоном и солью, Jägermeister в смеси с розовым шампанским. Знаешь, выставлять таких врагов против его хрупкой бестелесности — всё равно что спаивать пятилетнего ребенка. Вдребезги пьяным ты заносил его в спальню, а я — раздевал. Вместе мы клали его под одеяло, пытаясь убаюкать и усыпить, но он рвался из рук, смеялся, плакал и просил близости. Почти умолял о ней. Меня — ни разу не назвал Ангелом, не спутал, даже с осоловевших глаз. А вот тебя... — Что? Что?! — я подавился, захлебнувшись слюной. — К бару идет Девять Кельвинов. Насладись пыткой узнавания в толпе. — Юлиус, не отрубайся, ну хоть раз, подожди! Как меня назвал Ксавьер?! Не успел. С проклятьем чуть не отшвырнул телефон. Ударился плечом об дверь бара, выругался какими-то незнакомыми словами, которые явно подхватил у инженера на лабораторном этаже, открыл злополучную дверь, бросил с порога: — Два кофе без сахара, и покрепче, пожалуйста! — и замер. На ступенях послышался шум, топот множества стройных и длинных ног, обутых в громадные ботинки. Элитный отряд смерти в полном, ну или почти полном составе приближался к “Freezing Point”. Но за секунду до того, как гул их шагов превратился из звука в картинку, до меня отчетливо донеслось: — Могильный... Из глаз что-то брызнуло, жестокой оплеухой напоминая, что я живой и чувствующий боль. Сука! Ненавижу этот голос! Ненавижу и люблю... Белая мраморная лестница заполнилась гибкими телами «кошек», длинноволосые Аполлоны в количестве шестнадцати штук преодолели последний пролет вниз и обступили меня с двух сторон. Я сам не заметил, как задохнулся от одновременного пристального внимания такого количества красивых и юных мужчин, а потом из группки слева выступил самый главный из них. Тот, что выделялся в волнах темных и светлых шевелюр особенными волосами, похожими на текучее зеркало. — Ангел? — улыбка тронула мои пересохшие губы, меня доверху затопило нестерпимое желание поцеловать своего всегдашнего спасителя, даже и на виду у всех. Он божественный, он сделан не из плоти, и его огромные синие глаза поглощают боль, страх и отчаяние, всё, что я испытываю сейчас, а взамен дают спокойствие, обещают выполнить мою немую просьбу, обрести однажды утраченное. Я не понимаю, что именно, а они не объясняют, они созданы соблазнять и покорять, а не растолковывать шарады... Я встряхнулся, поневоле приходя в себя. Энджи всё еще казался развратным небожителем, но хотя бы не вбирал в себя целиком моё внимание, я смог сосредоточиться на змеином перстне — фамильной драгоценности, которую он носил на левом безымянном пальце. Сам Инститорис смотрел на меня так, будто знал всё об утренних фантазиях, звонке его брата и боязни опоздать. Потом улыбнулся в ответ сладко, почти бесовски, и скомандовал: — Заградотряд, внимание! Все сфокусировали взгляды на двери бара! Северо-западнее, еще немного севернее... ага, нашли? Голубые глаза немного покрасневшего молодчика в болотной рубашке. Джекки, тебя это касается тоже, вынь изо рта косячок. Рауль, сними с лица озабоченность, мы закончили обсуждение вопроса о твоем кузене Золене. Итак, бойцы, вам больше не нужно подпускать к себе подозрительных личностей с камерами, с сегодняшнего дня вы можете слать их лесом, берегом и туалетом и складывать пальцы в неприличных жестах. Потому что у нас появился собственный штатный фотограф, он замер, смущенный, перед вами. Только он, этот голубоглазый милаш по имени Сент-Мэвори, будет снимать вас голыми, пьяными и ширяющимися, мыться с вами в душевой, копаться в ваших личных тумбочках и обнюхивать ваших проституток на предмет остатков кокаина. Групповые и индивидуальные фото он будет делать по своему усмотрению и вашему желанию. Графика съемок у него пока нет, вы можете высказаться, когда именно хотите видеть его в своем логове. Угрозы в анонимных записках ему не слать, интим не предлагать... пока не освоится как следует. Если кто-то успел с ним потрахаться до назначения на должность, будьте скромнее и не хвастайтесь перед товарищами. У меня всё. Бегом марш на опохмел, — Ангел пошел вверх по ступеням, но неожиданно обернулся, видимо, что-то вспомнив. — Утренних официанток не лапать! Они новенькие и пока ничего о вас не знают. — А как они тогда узнают? — выкрикнул кто-то из группы справа, предположительно Джекки. Несколько его товарищей рассмеялись. — Попробуй пообщаться с ними голосом, — коммандер в последний раз окинул своих буйных «кошек» властным взглядом и покинул территорию, а я... Меня внесли через дверь в потоке брутальных мужчин и их заразительного смеха. На барной стойке дымились две ароматные чашечки на деревянном подносе, я очень хотел их быстро схватить и тихо улизнуть. Не получилось. Чья-то рука удобно устроилась на моей талии и разрешения на это не попросила. — Джекки? — я нехотя повернулся. Как я знал, что это был именно он, с сигаретой в зубах... красивый, хоть и не умопомрачительный, как некоторые, с характерным твердым подбородком и двумя темными пигментными полосами на лбу. Эти полосы — знак принадлежности к очень редкому клану. Вспомнить, правда, не могу, к какому. — Меня вообще-то зовут Маас Шак, — боец преспокойно зажал меня в объятьях, облокотив на край столешницы. Серо-стальные глаза заволакивала наркотическая дымка, но смотрели они пытливо и даже немного внушали страх. — И я хочу фотосессию сегодня ночью. — На сегодня мест нет, я проверял, — вмешался хорошо знакомый, тягучий медовый голос. — Как насчёт послезавтра? Я чуть не застонал. Бальтазар, какой же он... охеренный. Улыбка, движения, сама гибкая фигура... Приближение плавное и такое небрежное, будто он просто мимо шёл и вовсе не к нам. Длинный хвост его светло-русых волос лег мне на плечо, пальцы в черных перчатках сжали за бедра. Я растерянно посмотрел вниз на себя: на мне хозяйничают уже три руки, а прошло всего сорок секунд с тех пор, как я нахожусь в баре. — Идите нахер, это мой фотограф! — а вот и Сайфер, долго же ждать пришлось. Бледный, как смерть, и красногубый, редкое сочетание среди Изменчивых, плюс сегодня он без готического макияжа, последние остатки смыл, молодец. Свирепое выражение его лица заставило Маас Шака недоуменно нахмуриться, а Бэла — рассмеяться. Сам я не решил, как реагировать. Первый боец не знает, в чём дело, это естественно, но второй... от его хрипловатого смеха у меня невольно встает. Опять! После опустошения, показавшегося полным... только показавшегося. Сай вырвал меня из чужих лап легко и безболезненно, не произнося ни слова. Ни Бэл, ни Джекки не воспротивились, жаль... никто не хочет за меня побороться. Я только успел подхватить поднос с кофе, и Гот вынес меня через печально известную дверь «Do not enter, employees only» наружу. — Фотограф... — ни объяснений, ни извинений, ни хрена, только грубая сила и тяжелое угрожающее дыхание. Я сморгнул всего раз, не сообразив, что сейчас произойдет. Губы мокро вжались в губы, язык вошёл под углом, с силой всасываясь в мой рот, поднос улетел в поднебесье. Впрочем, в ушах зашумело так, что дребезга осколков я не услышал. Судорожно схватился за плечи Гота, пытаясь оттолкнуть... или обнять. Он распластал меня по стене, наваливаясь всем телом, гребать, он горячий, как атомная печка Аркадии. — Фотограф... — его губы возбужденно сосут мой рот, прикусывая и оттягивая стальное кольцо, царапая по зубам и запрокидывая мне голову, бедра зажаты между его бедер, в горле пересыхает, глаза сами закрываются, о Господи, ощущение достижения первой космической скорости. Как там поднос? Я теперь тоже вдребезги. Коротко выдохнул, едва приходя в себя. А имя моё Сайфер не помнит или не жалует? Приятно быть фотографом, вдвойне приятно быть добычей этого жаркого, ополоумевшего от тестостерона самца, но не всё же время безымянным. — Откажись от Девяти Кельвинов. Я отберу тебя. Убью его, если понадобится, — в неистовом порыве он сожрал мой рот еще раз, погрузившись языком до конца и почти достав до горла. В паху резануло жаром и сладостной болью, он вжался туда так смело, как не вжимался даже Твигги, потерся с жадной настойчивостью, потянул за ширинку вниз, потом неожиданно вверх, будто передумав и откладывая самое главное, продолжил насиловать мой рот, а руками впился мне в талию. Шум в ушах понемногу стих, я слышал шорох нашей одежды, лак его формы, трущийся о деним, шелест скользящих волос, сердце, колотящееся в груди, в его груди... Мои глаза раскрылись во всю ширь, отказываясь верить. Своё состояние опишу... никак. С одной стороны, я задыхался от нахальства Сайфера, от его мощного либидо, возмущался, млел и трогался рассудком. Открытая похоть обезоруживает, пленяет и накрывает не хуже волны, сбивающей с ног. Даже врезать ему не хочу, сам удивляюсь. Но с другой стороны — силы на сопротивление всё же остались. Силы думать связно и говорить. Язвить, в конце концов... он это любит. — Ты переел возбуждающих препаратов? До сих пор не отпустило? — я высвободил одну руку, но ненадолго, он ловко обвил ее вокруг своей шеи. — Свидание! — Ты отрицал свою инициативу и прикинулся шлангом. — Я сейчас тебя изнасилую, тебя это совсем не беспокоит, Мэйв? — Всё-таки вспомнил моё имя, круто, — я безуспешно оттолкнул его и облизал оттраханные губы. Ранка пирсинга опять открылась, пусть и без особой болезненности. Чувствую припухлость и улыбаюсь недоброй улыбкой. — В вашем отряде собраны самые лакомые и разнузданные юнцы, хоть сейчас похищай и наслаждайся. — Но среди них нет тебя, — он оперся ладонями на стену по бокам от моей головы, чтоб отрезать все пути и даже мысли о бегстве. В сине-зеленых глазах плескались голые берсеркеры в алкогольных ваннах, они пожирали мухоморы и запивали их горящим бензином из больших канистр. Надеюсь, что бензин мне показался. — Сравнил. Да я бы за ночь с Бальтазаром... — я запнулся, не представляя, что продал бы. У меня и нет ничего. Душу Кси заграбастал, фотоаппараты мои никому и даром не нать, — ...обе почки толканул на черном рынке. — Бэл? — Сайфер громко фыркнул. — Он? Думаешь, он мне интересен? Заводит? Он скучный и идеальный терминатор, которого по фатальной ошибке обожает командир D. Думаешь, мне с таким захотелось бы перевернуть себе жизнь? Я ночь не спал, ворочался, у окна торчал, на городские огни глазел, книги листал, Интернет сёрфил, об подушку бился и на стены примерялся, всё пытался тебя выбить из башки любым способом. А никак. Ненавижу тебя. — О, это взаимно, Сай, — я погладил шею, которую держал, мысленно уже видя, как душу его своим змеиным телом. — Так что там насчёт изнасилования? Мне бы к вам в офис вернуться, Урсула кофейку хотела, заждалась уже, бедняжка, уснула, небось, на приказах и командировочных листах. — Я сам занесу. И разбитый поднос оплачу, не нервничай, — он просунул бедро между моих коленей. — Приступим? — Свидание я себе немного иначе представлял, — я деланно пожал плечами, хотя желудок сжался. Нагнуть меня здесь?! Он свихнулся от таблеток, которыми их пичкают... — Ты должен был встретить меня в восемь и проводить в ваш штаб. — Ну извините, мистер Пунктуальность, я заснул только под утро и проспал. И виноват в этом ты. — Можно узнать причину, по которой ты взбесился? Твоя загадочная шлюха предложила свой член кому-то другому? Например, мне? Ты ревнуешь? Ох... — мне захотелось смеяться, я еле подавил гримасу, его губы были слишком близко, я не хотел ржать в них. — Не стоит, я не воспользуюсь удачным стечением обстоятельств, даже если Девять Кельвинов подсунет мне свой агрегат под самое лицо. — Он не возбуждает тебя? — медленно спросил Сайфер довольно странным, как будто обиженным тоном, отодвинулся, но буквально на сантиметр, и опустил руки. Я взглянул поверх его плеча на дверь, в которую предстояло смыться. Она закрыта неплотно, не на замок, в щель просачивается свет. Если метнуться, пригнувшись, то-о-о... — Не всё ли равно, возбуждает или нет? Похоть не причина творить глупости. Это и тебя касается, кстати. Мало ли что я чувствую и к кому. Я оставлю это при себе. 9К незачем знать, что криворукий фотограф по нему сохнет. Я не собираюсь с ним спать, пусть хоть голяком танцует у меня на коленях, — я врал вдохновенно, ни разу не запнувшись. Зачем? Не знаю. Интимный танец с 9К определенно доведет меня если не до оргазма, то до инфаркта. При условии, что сумасшедший Гот не прикончит раньше. — Ты признался, что он лишил тебя покоя, да я сам вижу... как разгораются твои глаза, когда ты говоришь о нём. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Насилуй, раз уж собрался, к чему досужие разго... — Меня, меня ты совсем не хочешь?! — Сайфер, — я невольно закатил глаза. — Так дела не делаются. Мы же не лесные дикари, в конце концов. Это раньше было: поймал добычку — зажарил и съел. А сейчас придется помучиться с хорошими манерами, добиваясь расположения. В воображении психически неуравновешенных сценаристов, мы, конечно, могли бы уже десять раз потрахаться, разойтись и опять сойтись на потрахули, но фильм идет не по сценарию, и это не фильм... вообще-то. Я хочу нормального уважительного отношения. Не мни меня раньше времени и без разрешения. Я сам тебя помну, будет тебе грубость, боль, адреналин, секс стоя и неведомо где. Но сначала — приличное цивилизованное знакомство. — Мы давно знакомы, — он нетерпеливо выдохнул горячий воздух мне в щеку. — Ага, целых три дня. Прошу тебя, успокойся. Будет тебе свидание. — Вечером? — Вечером. Но завтра, окей? Сегодня я занят. — Почему не сегодня?! — Потому что! — мне захотелось заехать ему в глаз. — Я не хочу, понятно? Неважно, занят или свободен, неважно, работа у меня по плану или выдрыхнуться в постели. Я не хочу. Уважай моё желание. Я и так тебе уступил, хотя ты по-прежнему мне совсем не нравишься. Он насупился. — Что я должен сделать, чтоб угодить тебе? — Перестать вытирать мной стены, не хватать меня за ляжки, будто собираясь их оторвать, и не набрасываться на других оборотней, жаждущих моего внимания. Веселый Гот отошел от меня на почтительное расстояние. Я невольно вздохнул полной грудью. Незапланированный трах стоймя отменяется, чувствую дикую мешанину из облегчения и обиды. Кажется, у меня перерасход адреналина, я перестал понимать, что опасно, а что нет. — А если они... — Нет! Я честный и принципиальный, заруби себе на члене. Раз сказал, что ты — значит ты. А Девять Кельвинов сегодня — это способ заработать немного денег на посиделки с тобой завтра. — М-м... куда мы пойдем? — На пляж. Арендуем катер, покатаемся по заливу вдвоем в лунном свете. Если не умру от переизбытка романтичности — разрешу тебе себя поцеловать. — А потом? — По домам. — А секс? — Девять Кельвинов попросишь удовлетворить себя. — Мэйв... — он явственно скрипнул зубами, и я с улыбкой взял его за вспотевшую ладонь. — Знаешь, что мне странно? В вашем отряде больше нет брюнетов, а ты быть 9К не можешь хотя бы потому, что ты стоял в десяти шагах от меня, когда тот мне звонил в редакцию. И я теряюсь в догадках, кто из вас мог провернуть настолько чудовищную махинацию со мной и настолько удачно провести эксперименты со своей внешностью. Как и почему? Любовь к маскировке пересилила в нём все остальные чувства? Сайфер молчал. Я тяжело вздохнул и попрощался с ним небрежным взмахом головы. Прошел сквозь бар, вспомнил об Урсуле, забыл об Урсуле, вспомнил более важное дело. Забился в неприметный угол и достал свой видавший виды телефон. — Алло, это справочная HNL¹? Не подскажете, в котором часу прибывает рейс из Лас-Вегаса?