Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

На этаже редакции аншлаг разинутых ртов. Я похож на диктатора в окружении войска, вернувшегося в разгромленную страну восстановить справедливость при помощи грубой силы. Забавно и абсурдно было видеть помятую морду Брасса и воротничок его костюма, стремительно становящийся несвежим от пота, когда Норд зачитал ему приказ мастера Хэлла, а потом просто проломил турникет, разделяющий редакционное пространство на копирайтеров и всех остальных. Выполняй, толстый сукин сын, выполняй моё августейшее желание с энтузиазмом и подобострастием. Окруженные всеобщим вниманием, состоявшим из осторожных вздохов и благоговейных перешептываний, мы зашли в кабинет Паскаля и принялись ждать его с обеда. Я немножко нагло уселся в его кресло, а солдаты расположились по краям письменного стола. Странно, что он не затрещал и не прогнулся под весом их мускулистых тел и утяжеленной униформы. — Ребята, вы состоите в каком-то особом подразделении ELSSAD? — я кивнул на стальную чешую, обнимавшую плечи обоих бойцов. Гэлбрайт настороженно скривил рот, давая понять, что отвечать не будет, но добродушный Северин не имел ничего против моего любопытства. — В некотором роде. Формально у нас нет никаких разбивок рабочего состава по группам, но нас прозвали «стальными кулаками» или просто «кулаками» командира D. Хаммер — правый кулак, потому что здоровенный, а я — левый. Основная функция — карательная. Иногда выполняем мелкие гражданские заказы по устрашению, а еще — выезжаем на помощь полицейским патрулям, если преступник зарвался и считает, что у правосудия игрушечные пистолеты, мягкие наручники, продажные прокуроры... короче, если не хочет сдаваться по-хорошему. Наше наказание никогда не бывает гуманным. Помнишь статейку, писанную кем-то из вашей журнальной братии, о закатанном в асфальт человечьем папарацци? Это мы устроили. Отличное было шоу... Хаммер вырвал кусок дороги на Сент-Кинг-Стрит и держал неуемного червя, а я — закатывал. — Да, это было незабываемо, — голос дрогнул, я вспомнил видеорепортаж. Как он орал, этот несчастный... Но с другой стороны, ему не стоило врываться на безлюдный полигон в праздник и похищать деактивированных роботов-уборщиков. С материальной точки зрения кража была бы пустячной и даже безобидной, но информационная утечка о наших технологиях могла стоить оборотням спокойной жизни, а корпорацию — лишить статус-кво. И он слишком весело и самонадеянно орал, что станет знаменитостью, уволится из постылой бульварной газетенки и утонет в деньгах. Роботов мы в итоге вернули в целости и сохранности, в привычные рабочие часы они продолжили мыть бетонные полосы препятствий и стричь газоны на полигоне. А папарацци из асфальтового рулона извлечь не успели по его же собственной глупости: в панике он начал биться головой о стенки своего кокона, потом его от ужаса затошнило, и он захлебнулся рвотными массами. Печальный случай, научивший людишек впредь не подползать туда, где им не рады. — Твой редактор уснул в столовой? — пробасил Гэлбрайт и вынул меня из теплой воды раздумий. — Мы не можем прохлаждаться тут вечность. — Без пяти минут два, — ответил за меня Северин и подмигнул моей нервной гримасе. — Обед уже кончается, Хаммер. А чтоб не скучать — попросим нашего фотографа сделать снимок? Мы еще ни разу не фотографировались в рабочей одежде. — И не надо, — хмуро возразил Гэлбрайт. — Завтра будут официальные съемки, в тряпках, в листьях или в грязи. А сегодня шеф такого распиздяйства не одобрил бы. Как тебе это вообще могло в голову прийти? — Расслабься хоть ненадолго, малыш, — игривый тон бойца и грубоватая фамильярность заставили шпиона во мне встрепенуться и расчехлить глаза. — Ты всегда серьезен, как палач на казни. Топора на плече не хватает. Иди сюда. Сюда, говорю, иди! И не рассуждать. Столешница все-таки прогнулась и затрещала... хотя нет, выдержала. Я тру воспаленные веки, но не помогает: два самых мужественных оборотня, которых я когда-либо видел в своей жизни, сплелись мощными торсами на расстоянии моей ладони. Четыре обтянутых лакированной кожей бедра лежат передо мной крест-накрест, они узкие и замечательно развратные, так и тянут к себе прикоснуться, а я... всё еще не схватил фотоаппарат. Сижу, как сидел, блаженно пялюсь. Совершенство этих форм, оно... такое... жестокое. Демон, ты сволочь. Твои бойцы похожи на дорогое, слишком дорогое лакомство, выставленное в натертой до блеска витрине перед детьми бедняков. Пока жил в тени и глядел на эту роскошь издали, был как бы по эту сторону нормальности. Не болел. Не желал. А теперь я по «ту». Как в зазеркалье. Где безумный шляпочник? Когда следующее чаепитие с кроликом? Мне не пробить башкой это посеребренное стекло и не выбраться обратно, придется жить по новым безумным законам. Из отмороженного полуэкстаза меня снова вывел Северин, прошептав доверительно: — Знаешь, фотограф, прозвище «Хаммер» у Гэлбрайта не только из-за кулачищ. Но и за то, как он вбивает меня в постель ночами... Я бессмысленно кивнул, соглашаясь со всем услышанным. Говорить не хотелось, мышцы оцепенели. Всё естество моё превратилось в зрительный нерв, жадно рыскавший по впадинам и выступам чужих тел, они надежно скрыты под равнодушной монотонностью формы, но я чувствую их тепло, их родство и нетерпеливое ожидание, они хотят друг друга, а я хочу... чтоб они забыли, что есть какой-то я. Нащупал шнурок Canon’a негнущимися пальцами, кое-как вынул из футляра, вслепую понажимал на кнопки настроек... надеюсь, не сломал. Как во сне поднес аппарат к лицу, забыв, куда смотреть и зачем фотографам в принципе нужен видоискатель. Щелчок. Они целуют друг друга, отнюдь не ласково хватая за длинные волосы, оттягивая головы, сталкиваясь порядком мешающими носами, вгрызаясь в полураскрытые губы, сжимая один другому колени, рыча тихо, но внятно, с угрозой... Мне плохо. Пусть будет еще хуже. Второй щелчок. В обнажившемся ухе Гэлбрайта ответом на фотовспышку сверкнула серьга, двойное белое кольцо, перехваченное третьим, черным. Красиво. Даже офигенно. Кто прививает им хороший вкус? Демон, сволочь... нет, ты не мог быть законодателем моды. Это Энджи, ослепительный Энджи, обтачивает вчерашних зверей в кузне стиля, гармонии и невесомости, вливает в квадратные головы свежий кислый сок идей и способов их реализации. И кто здесь больше бог? И есть ли верховный бог? Мне нравится весь пантеон. Но хочу ли я быть с ними? Способен ли сам стать мафией? — Добрый д... кажется, я ошибся офисом. Я порывисто опустил Canon, и он нехило стукнул меня по ребрам. Солдаты расплелись в две отдельные боевые единицы и спрыгнули со стола. Гэлбрайт глядел впереди себя мрачно и с вызовом, а Северин — безмятежно и даже довольно. Врожденная флегматичность тому причиной или долгие тренировки мимики, но он владел собой настолько хорошо, что Хаммер нарисовался в кардинально новом свете. Показался страшно уязвимым звеном их пары. И кулаки ему в вопросах сдержанности ни разу не в помощь, а только во вред. Норд главенствует, он... Он и жгучими постельными утехами руководит, как это ни парадоксально. Почему я вдруг уверен? Считал сигнальные коды с его красиво изогнутого тела и обработал, как всегда, бессознательно. Моё альтер эго выплюнуло информацию на гофрированных перфолентах и иронично добавило, что пора бы уже и признаки жизни подавать. Клаас ждал ответа, застыв посреди кабинета с кульком дымящихся рыбных палочек и озадаченно пожевывая себе губы. — Паскаль, я инвентаризацию провести пришел, — бодро начал я, вспомнив первоначальный план, — и изъять костюм городского ловеласа. И пару ботинок. И хипстерские очки. — Вот как, — он прекратил двигать челюстью и потер переносицу. — А я грешным делом понадеялся, что ты на работу вернулся. В художники-иллюстраторы подался или где-то в ту степь. Эти ребята — натурщики? — Ага, мои новые модели, — сообщил, чуть запнувшись, но быстро выровнялся и обнаглел: — И у меня еще дюжина таких красавцев на третьем этаже заседает, немилосердно пьянствуя и совращая всех. Так ты поможешь? Разумеется, он помог. Посмеялся над моим полусырым остроумием, зачем-то выдал бойцам по длинной фруктовой конфете и повел меня в кладовку. Костюмов перебрали с дюжину, на мою костлявую фигуру пришелся впору лишь один, темно-оливковый галстук не гармонировал с оправой очков, рубашка была широковата в плечах, зато обуви нашлось уйма. Я выбрал себе начищенные гангстерские туфли с белыми носками, настоящий ретро-стиль тридцатых. Пациенты мастера будут в шоке. — Не останешься? — с тоской вопросил Паскаль, закончив поправлять мне воротничок и лацканы на пиджаке. Мы вернулись в его кабинет к стальным кулакам Демона, которые, судя по поспешному танцу «расплетаемся, дубль два», не скучали без нас. — Я предупредил сына, по моей команде он мигом прибежит и занесет твои вещи обратно в редакцию. — Это он? — я тронул на полупустой книжной полке фотографию в рамке. Улыбающийся подросток с золотисто-каштановыми волосами, глаза спрятаны в тени под кепкой. Рослый и симпатичный. Лучше расспрашивать о нём, чем отвечать на трудный вопрос. — Да. Мой последыш, — Клаас тяжело вдохнул. — Пятерых старших зарезали на охоте... и съели. Люди это были, приняли их за обычных кабанов. Позорная смерть, не достойная воинов, но что я могу изменить? Я думал, что не буду уже иметь детей в таком почтенном возрасте, но Мадлена, жена моя, подарила нам последнюю надежду. С раннего детства я запрещал Ксандеру проходить метаморфозу, чтоб никто не перепутал и не принял его за дичь. Я боялся, что он будет презирать свою животную морфу, но после Великого переселения мы поговорили по душам, я объяснил ему этические нормы нового мира и разрешил гулять по аркадским пастбищам, пощипывая травку, раз в неделю. Честно говоря, он мечтает стать бойцом ELSSAD, но планировать еще рано, ему тринадцати нет. Эту неделю и следующую он проводит на Земле, делает школьный проект по психологии, об алгоритмах поведения людей в присутствии наших самых красивых оборотней. Хвастал мне, что шпионил за кем-то из «диких кошек», но думаю, что бессовестно соврал — за ребятами, прошедшими посвящение, угнаться нельзя. Как и найти в темной комнате. Они слишком круты. Правильно я говорю, Северин? — Правильно. Мэйв, мы сходим за парой хорошеньких жареных кусков мяса, тебе что-нибудь взять? А то Паскаль своей форелью аппетит раздразнил. — Нет, я попозже поем. — Сам не знаешь, что теряешь, ну ладно. Мы скоро. Я знал, но промолчал, сглотнув слюну. После интервью с террористами пообедаю от пуза. Паскаль собирался продолжить пламенную речь, но тут нас обоих привлекло что-то более интересное. Удаляющиеся шаги бойцов и голос одного из них, басовито пробивающий стены: — Ну и странный же тип этот наш фотограф... — Вполне адекватный. Чем он тебе не понравился? — Ничем. То есть... да бллин. Нормально всё. Давай переспим с ним. Кто-то споткнулся. Тихий смех. Меня пробирает знакомая дрожь, до легкого онемения в кончиках пальцев. Не верю. И Северин не верит. — Хаммер, ты же ненавидишь худых парней. — Ты видел его бедра? А спину? Нормальный он. — Но раньше ты всегда пренебрежительно называл таких худосочными зачахликами. — Закажем его на ночь? — упрямо переспросил вибрирующий голос. — Попросим к себе... ну как это правильно называется? А, пригласим! — Малыш, ты был с ним приветлив, примерно как цианея¹ с ныряльщиками. Так что вряд ли он согласится. — У меня колом всё в штанах стояло! И падать не думало. Не до любезностей было, хотелось только лицо сохранить. Особенно когда он ко мне в коридоре прижался... — Сам прижался? — Ну, я прижал. Чтоб его аварийным оборудованием не переехали. — И только поэтому? — Норд, я его еще утром в баре заприметил. Мечтал пробраться поближе и прикоснуться, да его Сайфер куда-то сразу выкрал. А тут такая возможность выпала, одна на миллион. Мастер вызвал, а я с полигона, не евши, не срамши, с мотоцикла слезть не успел, но бросился, и тут как тут. У него тело текучее... тонкое, обнимаешь, и вот он весь в руках, и еще с запасом рук остается. Я сжал, а он сильный, будто стальные пружины внутри, пытаешься сжать еще, а они не поддаются, выталкивают и резонируют. И подбородок вверх горделиво задран, он выше, это так странно... и дышишь ему в губы. А на шее у него вырастает вена, ложится вниз, голубая, почти прозрачная, и в ключичной впадине делает поворот. И там хочется схватить ее зубами. Я думал, челюсть вывихну, изнывая. И ноздри забил запах, незнакомый дух, змеиный, будто в холодную воду нырнул, плавал, плавал, и вынырнул... и воздух щекочется... Наши так не пахнут. И женщины тоже. А он как... — голос, ослабевавший с каждым словом, окончательно затих вдали. Мы с Клаасом молча некоторое время смотрели друг на друга. Пока он, а затем и я, не начали мелко трястись от хохота, сначала беззвучного, а потом вслух, по нарастающей. Боже... такими темпами я стану гомофобом. Я не хочу растворяться в каждом, кто алчно на меня посмотрит, но я не привык к такому изобилию, я слишком долго был одинок. И я готов бросаться в их крепкие объятья просто оттого, что мерзну по ночам в постели, оттого что мечтаю, как ненормальный, о нежности грубых с виду вояк, о зрительном контакте, о полном погружении в чужую душу... Романтики не будет, но мужские руки умеют быть осторожными. Вот опять я вывалился в грезы. Это печально, комично, и жалко, и... не могу подобрать слово. К счастью, меня уже вернули на землю. Отсмеявшись, заместитель редактора резко переменился в лице и смерил меня колюче-въедливым взглядом. Я поежился, неохотно вспомнив все моменты, когда он на меня так смотрел. И что у него при этом бывало на уме. — Пас? — Угу. — Пас... нет. — Да. После твоего увольнения Брасс поручил мне написать эту статью. — Пас, я ничего не скажу из того, что знаю, и ничего не разведаю из всего остального, чего не знаю. Не смей делать такую гримасу и не смей ни о чём просить. Меня принял не ELSSAD, а лично Ангел. Слышишь меня? Энджи. Мой... — Твой идеальный коммандер именем Люцифера. Воплощение дьявольского добра и справедливости, — Паскаль протянул мне кулек с рыбой. — Сядь и поешь. А я объясню тебе. Я достал одну палочку, понюхал — еще теплая, в панировке, приправлена зеленью и чесночком... и очнулся с носом, густо измазанном в соусе. Бумажный сверток был пуст, а, судя по ощущениям внутри, сожрал я угощение не жуя. Где-то за полминуты. Здорово, что до голодного обморока дело не дошло, но как же это я прошляпил такой свой зверский аппетит? Осторожно поднял глаза на Клааса: он писал от руки в рабочем блокноте строчку за строчкой, часто слюнявил карандаш и хмурил брови. Перехватил мой взгляд и потеплел, перестав хмуриться. — Салфетки слева в лотке. Готов слушать? Я смущенно вытер нос и подсел поближе, опершись на край стола. — Пас, я никого не предам. И шпионить за бойцами не буду. И заказные безобразия Брасса останутся на его и твоей совести. — Проходили уже это, теперь просто превратись в уши. Ты видел Гэлбрайта. Да что там, ты трогал его. Заметил же, как сильно он отличается от своего напарника. И от остальных «кошек». Сила у него необыкновенно большая, необыкновенно — даже по меркам оборотней. И простыми тренировками этого добиться невозможно. Мэйв, это вопрос не моего праздного любопытства, не редакции и не мифических шпионских организаций, а всеобщей безопасности. — Я понял, куда ты клонишь. Но на химическую кухню меня все равно не пустят. — А куда ты сейчас идешь? Разве не туда? К взбунтовавшимся пациентам. Я молчал и переваривал, припертый к стенке. Как-то слишком складно получалось. Но в какой, черт возьми, части моего пути произошла подтасовка фактов и событий? Я никогда не морочил себе голову вопросами доверия Паскалю, привык к нему, привык к его... порядочности? Тем временем он продолжал, и голос у него становился сладким и вкрадчивым: — ...почти уверен, что командиры напичкали его особенными, вызывающими рост и крепость мышц, препаратами. Резонно было бы их надежно спрятать, но посуди сам — если о них никто не должен пронюхать, то и прятать смысла нет! Значит, они выставлены в открытую. Попытайся найти что-нибудь на лабораторных стеллажах до или после интервью с пациентами-террористами. Неспроста они забаррикадировались именно там. Это должно быть что-то обыденное, неброское и не вызывающее любопытство. Например, моча в треугольной колбе, подписанная как «Alkane² GR». Я не собираюсь просить тебя о краже, как и не собираюсь кого-либо в чем-либо обвинять. Но я хочу понять, насколько это опасно для жизни рядовых оборотней. Ведь дозировок мы не знаем. Вдруг это вылезет Гэлбрайту боком через десять лет? Это могла быть одна молекула искусственно синтезированного токсина на килограмм живого веса. Может, это и не токсин. Но что тогда? Неопределенность убивает. — Если это опасный токсин, то он стопроцентно под замком. И ты ничего не найдешь, сколько бы ни рыскал. И знаешь, что еще? Это глупость. Отравляющее вещество бойцам бы просто не выдали. А еще оно может быть давно уничтожено, и все попытки докопаться до правды будут бесплодными. — Я знаю, что поступаю нехорошо, Мэйв, рассуждая об этом. Но шанс есть. И неужели тебе самому не хочется знать, являются ли бойцы ELSSAD естественным продуктом дождливых полигонов или все же — подарком химической промышленности? — Пас, отряд существует с 2004 года. Почему ты заговорил об этом вдруг сейчас? Почему это не интересовало тебя раньше? Тебя подменили? Я не вижу здесь альтруизма. Только профессиональное любопытство. Брассу нужна статья, тебе нужен я, а мне... — мне захотелось удавиться от горечи, — ...тоже нужна информация. Я даже не шокирован, слишком устал. Но, согласившись помочь раз, я измараюсь навсегда. Стану такой же продажной мразью, как все, — вот опять, моё клубное прозвище. — Я одного с вами поля ягода? — Мэйв, — он взглянул мне в глаза так, что желудок перевернулся, — можно ли назвать предателем один крохотный винтик внутри большого предательского механизма? На Земле всё продается и покупается. Любовь, уважение, расположение, сочувствие, дружба и, конечно же, — ценные данные. Не думай, что я утратил сердце или совесть. Я просто принял правила бесчестной игры. Я часть Журнала, а Журналу сейчас нужен ищейка-негодяй. Не все средства хороши, но теми, что владею, пользуюсь напропалую. Я не буду настаивать и уговаривать. Если нет, то нет. Но, оказав помощь мне, ты утолишь и свою жажду. Разрешишь хотя бы часть сомнений. Просто скажи, что я должен раздобыть для тебя, я всё сделаю. — Электра, — сильный порывистый выдох. Как же долго я это в себе держал, связанное по рукам и ногам. — Информации об ELSSAD в открытом доступе нет вообще никакой, но если ты найдешь мне в базе девушку с таким именем, этого хватит, чтобы начать распутывать клубок. В свою очередь я обязуюсь стащить пару склянок с малоподозрительными жидкостями. При условии появления ловкого посредника, который шустро отнимет их у меня до того, как я покину лабораторный этаж, и передаст дальше, не вызвав подозрений. А я останусь чистеньким. Хотя бы потешу себя такой иллюзией. — Жаль, что Твигги сбежал. Но не сомневайся, посредник будет. Ты лучшая приманка, и ты же отвлечешь внимание. И никто тебя не заподозрит. И провожатые не помешают. Северин склонен потворствовать невинным безобразиям, а Гэлбрайт по тебе, похоже, и вовсе с ума сходит. В жизни бы не подумал, что силачи умеют так притворяться. — Угу... — я сидел ни жив ни мертв, в холодном поту. От одной премилой мысли, застрелившей мозг. — Пас... только без паники... но мы трупы. Хайер-билдинг с ног до головы прослушивается Демоном. А мы тут... — Спокойно. Для трупа ты слишком сильно взмок. Чёрный коммандер спит сейчас без задних ног у себя дома, в элегантной кровавой спальне, к вящей радости всех болтунов и заговорщиков. Нами заведует Ангел, это его дневная смена. А он у нас кто? Повтори. — Воплощение добра и справедливости, — от облегчения я сглотнул слюну не в то горло и закашлялся. — Он не подслушивает, он доверяет, да и... делать ему, что ли, больше нечего? Короче, я согласен. Но обещай, что статья не будет грязной. — Доверься, маранием рук я сроду не занимался. Буду сух и прямолинеен, как всегда. Строго придерживаясь фактов и не принимая ничью сторону. — Тсс, они идут обратно, — я отпрыгнул от стола Паскаля и принял боевую стойку. Заместитель Брасса невозмутимо занялся блокнотом и исправлениями в заметках. Солдаты ввалились громко, лучась весельем и сытыми улыбками. Без слов я позволил им увести меня прочь, махнул Клаасу на прощание рукой и постарался утрамбовать в голове всё, что узнал за последние три-четыре дня. Вопросы, валяющиеся без ответов, планы действий, разговоры, переписки, задания, драки, неприятные инциденты. И 9К. Бог мой... есть еще одно неоконченное дело. Но всё потом, потом. Сейчас — Хэлл, Пенелопа и больничный террор.