Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Лаконичное рукопожатие, установка на штатив камеры с тяжеленным и дорогущим двадцатипятикратным трансфокатором от незаменимого Canon, благодарная улыбка. Сигнал есть, контакт установлен, а фотозадрот во мне умер от восторга. — Седрик Уинтер, оператор, славный малый с всегда закрытым ртом, в отличие от меня, — скороговоркой прокомментировал нашу встречу Хэлл, шагая во главе процессии. — Строгий и исполнительный, а больше тебе о нем знать ничего не надо. Мы приблизились к эпицентру шума на этаже — к широким пластиковым дверям с надписью “Test department”. Было заметно, что белые полупрозрачные дверные створки подперты изнутри хаотично сваленными стульями и табуретами. Хэлл достал радиотелефон, нажал одновременно какие-то две кнопки и заговорил медленно, с длинными смысловыми паузами: — Прошу внимания. Уважаемые бастующие, ваша частота надёжно закодирована охранными постами и прослушиваться никем не будет. Говорит мастер-инженер. Я пришел к вам на четвертые переговоры. Я вооружен, не без этого... но я останусь на месте. Со мной пожаловали телевизионщики, представитель золотой гильдии репортеров и кавалер ордена правозащитников угнетенных пациентов. Все эти оборотни безоружны. Вопрос: им можно войти? Повторяю. Им можно войти? Треск помех, несколько одновременно зазвучавших голосов, затем приглушенная ругань. Шумы вдруг пропали, послышалось чье-то тяжелое дыхание прямо в трубку, и всё это по громкой связи. Мне стало немного не по себе, плечи сами передернулись. — Да, — говоривший отдышался и, судя по дальнейшим звукам, отхлебнул чего-то крепкого. — Пусть войдут. Руки держать перед собой. Микрофон — повыше, а за камеру просьба не прятаться. Остальных прошу отойти от дверей на пять-шесть метров. Мы освобождаем путь. — Псс, — позвал я Хэлла вполголоса. — Не существует никакой гильдии репортеров. Равно как и ордена... — Думаешь, я не знаю? Но чем больше лапши из красивых и непонятных слов, тем лучше она будет держаться на ушах пьяных олухов, — мастер засунул мне в карман какой-то металлически блеснувший кубик и подтолкнул вперед. — Иди, Мэйв, моя змейка, иди первым. Очаруй там всех. Мебельная куча мала рассосалась за полминуты активного грохота. Створки разошлись, создав проход где-то в метр шириной. Седрик уверенно покатил камеру, а я несколько раз пожалел о том, что вообще ввязался в это дело. И было от чего: разгромленный отдел напоминал нечто среднее между средневековым трактиром, публичным домом и оружейным складом после набега вандалов. Пациенты сидели на полу в разошедшихся больничных рубахах, перевязанных какими-то тряпками, подстелив под отощавшие задницы порванные больничные одеяла; то здесь, то там дымились кострища с остаткам какой-то непрожаренной дичи; лужи разноцветных реактивов вокруг разбитых склянок дополнялись потушенными в них окурками; а винтовка с примкнутым штыком составляла единую художественную композицию с оторванной пластмассовой ногой какого-то манекена. Невысокие пластиковые перегородки были изрешечены пулями, но от гранитных стен, как я понял, всё срикошетило. Краем глаза я быстро поискал уцелевшие полки с препаратами и нашел-таки. Но под самым потолком. Приставная лестница валялась в дальнем углу, видимо, никому не нужная. Грязно было, как в свинарнике, хоть и не пахло мочой или экскрементами. Дверь ближайшего туалета со следами выстрелов косо висела на одной петле, но висела. Чистоплотные у нас, однако, преступники. — Итак, уважаемые зрители, — я пересек зал и остановился перед угрюмым мужчиной с недельной щетиной. Он единственный не сидел на полу, — приветствую всех. С вами сегодня Сент-Мэвори, по воле случая избранный репортером канала ovhellTV и отправленный в самое накаленное место в Хайер-билдинг. Вы видите то, что видите, это не инсценировка и не дешевые декорации, а настоящий бардак и руина. Мы попробуем сейчас узнать, что же произошло в лаборатории. Кто здесь главный? — Я, — ответил терпеливо ждавший мужчина и почесал заросший подбородок. — Маркизом меня зови. А камера точно включена? — Да, трансляция пошла, запись тоже. Мы все готовы выслушать о ваших проблемах. — Нет никаких проблем, — сухо отрезал Маркиз, — кроме той, что из нас сделали подопытных кроликов. Неизвестные лекарства пробуйте на людях! Почему мы должны страдать?! — Стоп, давайте по порядку и с самого начала. Что случилось, когда и по каким причинам? — я поднес микрофон к его лицу. — Ладно. С начала. Техник я, прикреплен к лифтовым механизмам на 149-ом этаже, содержу в порядке пограничную зону. К разным сюрпризам привычный. А тут вдруг аллергия у меня началась. Сам не понял, на что. Проснулся на прошлой неделе от своего громкого чиха. Пришел к докторам, по дороге вычихав весь нос с кровью и соплями, из госпиталя направили сюда. Взяли анализы, приказали ждать. Ждал сутки, потом пришла «сестричка» и вколола какую-то леденящую дрянь. Чихать прекратил, но все время хотелось спать. Потом вкололи что-то еще — и я совершенно перестал спать. На следующее утро опять пришли колоть неизвестно что, и я взбунтовался. Ни диагноза, ни каких-либо минимальных объяснений. Иглу под кожу и до свидания. Мне такие сны скверные снились... будто кровь у меня стала зеленой и кислой. Как сок лайма. На меня напали другие пациенты, стали грызть вены и пить эту кислую кровь. Проснулся, заорав от боли и ужаса. Понял, что сам прокусил себе руку во сне. Понимаешь? Обоссаться недолго. Так не пойдет. Я не хочу становиться психом из-за побочных действий никому неведомых лекарств. Спросите остальных, они того же мнения. — Маркиз, нам понятны ваш гнев и возмущение врачебным произволом. Позвольте спросить о личном. Вы женаты? — Нет, есть девушка и два ребятенка, но в браке не состоим. Клан соболиных. Но имя все равно не скажу, — он слегка набычился. — Что вас еще интересует? — Кому пришло в голову запросить у ELSSAD оружие? — Тут правильнее не «кому», а «почему». Когда я в первый раз возмутился, меня пытались уколоть успокоительным, потом почти пристегнули к койке, но мои крики услышали в соседней палате. Собрат по несчастью выручил, вовремя подоспев и оглушив медсестру тяжелым телефоном. Я поглядел на этот аппарат и понял, что нам нужно. Не действуй мы очень быстро, персонал лаборатории успел бы нас все-таки связать и обезвредить. Носом (руки онемевшие были) я набрал экстренный номер 06, пока сосед сдерживал дверь моей палаты от ломившегося снаружи дежурного врача. Проорал в трубку, что нас тут мучают и срочно нужны ответные меры. Меня спросили о роде нарушений, я сказал, что угрозы жизни вроде нет, но свободу насилуют, а еще держат в неведении. Сказал, что хотим проучить с помощью огнестрела, чтоб побольше шума и паники. У меня еще спросили номер этажа, комнату и взяли обещание никого не ранить, после чего отключились. Должен признать, ELSSAD сработали молниеносно. Не успел я найти лекарство для оживления конечностей, как в окно стукнулся ящик с боеприпасами, спущенный с вертолета на тросе. Сосед затянул подарочек в палату, и пока врач на радостях врывался к нам в свободную дверь, я уже брал его на мушку. А дальше у нас начался сплошной праздник. Правда, еда закончилась. — Вы подумываете о перемирии? Ведь вы взяли главного повара Пенелопу в заложники, но без продуктов она вам совершенно бесполезна. — Мы хотели бы добиться ясности от руководства по поводу наших диагнозов, анамнеза и методов лечения. Хотим быть услышанными и понятыми правильно. И еще хотим бифштексов. — Скажите, Маркиз, каким образом вы планируете всё это осуществить после разгрома больничного корпуса? — Мне хочется думать, что старший инженер войдет в положение и подпишет мировую. А стоимость разбитого оборудования можно постепенно вычесть из наших зарплат. — Все ли пациенты согласны с такими условиями? — Да, я опрашивал вчера. Мы устали и хотим по домам, к подругам и друзьям. И пару бифштексов. И чтоб нас больше не запирали никуда без объяснения причин. — В таком случае, не хотите ли вы прямо сейчас выступить безоружными к мастеру Хэллиорнаксу? Обсудить все детали, запротоколировать и подписать. И поесть по-нормальному. — Можно было бы. Если вы поручитесь, что на выходе нас не ждет батарея шприцов со снотворным. Мы готовы понести административную ответственность, но не хотим публичных выговоров и отложенных на потом наказаний в духе лицемерия. Пока вы здесь с телекамерой, с нами, возможно, будут демонстративно хорошо обращаться и пообещают выполнение любых желаний. Но что потом? Мы просим не так уж и много: просветить нас о наших болезнях, не ссылаясь на то, что мы ничего не поймем. Или что испугаемся. Это всё. — Спасибо, Маркиз, — я забрал микрофон и повернулся к Седрику. Он показал пальцами «ОК» и сделал наезд камерой. Я принудил себя улыбаться. — Прямая трансляция на 119-ом этаже продолжается, мы идем обратно, узнать вердикт мастера Тэйта. Он все слышал с коридорных телевизоров, повторять нет нужды. Но всё же, еще разок: пациенты хотят быть свободными и осведомленными. Сложат оружие и мирно разойдутся по домам и по бифштексам. По крайней мере — они обещают это с очень честными и голодными глазами. Я подмигнул в объектив и вышел к толпе, сгрудившейся полукругом перед тестовым департаментом. Хэлл стоял в сторонке с очень решительным лицом, золотые дреды торчали вверх, добавляя воинственности. В какое-то мгновение я испугался, что внутри его металлической сущности родились чувства... и далеко не самые положительные. — Ваш приговор, мастер? — полушепотом спросил я, подойдя поближе. Он оттолкнул микрофон и заговорил зычно, голосом армейского сержанта: — Первое — Пенелопа. Отдать сейчас же. Второе — год отработки без права на повышение или перевода на другое место. Для всех, включая главаря и его главного сообщника. Все равны перед законом, — он щелкнул пальцами и выразительно кивнул, будто подкрепляя свои слова чем-то еще более весомым, чем законы Изменчивых. — При четком выполнении первого пункта и безоговорочном согласии со вторым я выдам в течение 24 часов больничные листы с подробным описанием недугов, методами их лечения и химическими названиями препаратов. Я подтверждаю, что препараты эти — экспериментальные и оттестированные не до конца, но никакой угрозы для здоровья наших уважаемых оборотней они не представляют. Если еще останутся храбрецы — я пролечу их здесь. Но лучше пусть глаза мои их не видят. Я выпишу всем направления в госпиталь. Там их ставить на ноги будут дольше, но зато традиционными лекарствами. И третье — вернуть оружие до последней стреляной гильзы. Ползать на карачках в мусоре, но найти всё и собрать. — Согласен, — хрипло ответил Маркиз. По толпе прокатился удивленный гул. Он занимал весь дверной проем и в своих больничных лохмотьях являл собой довольно жалкое зрелище. — Повариху вернем. Сент-Мэвори... я правильно запомнил? В подсобке она. Вот ключ. Развяжешь и проводишь ее. Мастер, я могу поговорить с вами с глазу на глаз? — Нет. Впрочем... — Хэлл шумно, явно работая на камеру, вздохнул и ткнул острым концом микрофона мне в живот. — Иди, моя змейка. Сделай то, что нужно. Я снова пошел в разгром, пару раз оглянулся на Седрика и с сожалением прикинул, что не достану с верхних полок ровным счетом ничего. Дотянуться рукой до уцелевших реактивов я, естественно, смогу. Допрыгну, если что. Но камера, камера... И тут блеснула гениальная идея. Я быстро поднял с пола какой-то грязный листок, похожий на те, которые используются для выписывания рецептов, ручку дежурно нашарил в кармане рубашки, замедлил шаг и набросал: «Уходя, погаси свет и забери отсюда всю химическую посуду. На выходе от ноши избавят. Это спецзаказ. Вознаграждение соответствующее». — Уинтер? — позвал я тихо, остановившись окончательно. Оператор, не ожидавший такого подвоха, наехал камерой на мою спину. Картинка пропала, чудесно. Не оплошать бы со звуком. — Возьмите это и ждите здесь. Седрик, несколько опешив, принял листок, а я бросился вперед, не обращая внимания на выстраивающихся в очередь на выход пациентов и хлам, летевший во все стороны от моего стремительного бега. Оператор отстал всего на пару минут эфирного времени и после небольшой заминки с кабелем продолжил снимать из-за угла. Замок подсобки оказался чрезвычайно тугим и никак не поддавался, видимо, на него до этого никогда не запирали. В спешке я едва не вышиб дверь, до полусмерти напугал повариху своим костлявым силуэтом с непонятным удлиненным предметом в руке, но завизжать она все равно не успела. — Дамы и господа! Я освобождаю заложницу. Вы видите, в каком плачевном состоянии она находится. Сейчас ее передадут врачам. Чуть позже команда ovhellTV запишет эксклюзивное интервью с мастером-инженером, где он расскажет о первом этапе уборки тестового департамента. А наша трансляция на этой оптимистической ноте закончена. Все подробности случившегося вы сможете прочесть завтра в свежем выпуске корпоративных новостей, в первой колонке “Daily Non Stop” и онлайн. Адрес в Интернете вы знаете. До новых встреч. — Ох... — только и смогла вымолвить Пенелопа, когда я выключил микрофон, выбросил его через плечо, потянул за веревочные петли, набросанные на ножки стула, и освободил ее ноги. Руки у нее были плотно примотаны к торсу в три слоя, но я справился и с этой напастью, припомнив, что ношу в заднем кармане довольно острый нож. Правда, после минутных усилий по перерезыванию его стоит наточить. — Идти сможете? Вижу, что нет, — я взвалил ее на плечо, бесцеремонно потряс, пристраивая поудобнее, перенес через главный зал и застрял в пробке из пациентов, тоненьким ручейком покидавших поле битвы. Впрочем, застрял ненадолго: мой оператор энергично поработал локтями и потыкал в больных острыми углами своей камеры. Спустя минуту сосредоточенного протискивания по живому колышущемуся коридору я вручил Пенелопу в чьи-то жадные объятья и заработал всеобщие аплодисменты. Довольно тяжелая женщина оказалась, кстати. Или это я такой... как там назвал Гэлбрайт? Зачахлик. На этом мою телевизионную эпопею можно по праву считать оконченной. Камера вырублена, все сделали лица попроще, а мне... мне пора. На время я выброшу Седрика и его задание из головы, пробьюсь сквозь еще одну толпу любопытных, экстренно вызванных и просто праздношатающихся оборотней, безуспешно поищу в этом хаосе Хэлла, махну на это рукой и поспешу вниз. Переоденусь из дурацкого костюма и галстука в привычные шорты и сандалии. Потом на нулевой этаж. Нет, еще ниже. На минус второй. Воздух посвежел, коридоры наконец-то пусты. А пульс выбивает мне в вене какое-то тревожное послание. Наверное, имеет смысл включить впавший в немилость мобильник. Который час? Я потерялся во времени. Три минуты шестого. Еще рано к Октавиусу. Конечно, я сгораю от желания узнать, чем кончились его блуждания по “Freezing Point”, но кто меня спрашивал? Нажал на кнопку «001», испытал привычное чувство невесомости в летящей стрелой кабине лифта и вышел из холодного царства стекла и камня под ослепительное солнце. Ноги нехотя свернули в сторону дома. Додо должен быть в берлоге у своих дизайнеров, у меня все шансы выспаться. И немного осмыслить происшедшее. Что было в самом начале? Хэлл, сказавший Нэнси, что лаборанты закончили тестирование нового изотонического раствора. Это по одну сторону баррикад. А по другую — пациенты взбунтовались, что им колют лекарства, не объясняя побочку и не компенсируя прочие неудобства. Однако почему врачи так агрессивно пытались их успокоить? И почему сами пациенты впали в ярость до такой степени, что захотели войну на автоматических винтовках? Подозреваю, что суть конфликта кроется в этом самом растворе. Знать бы еще, что такое «изотонический». Прибыв домой, я некоторое время рылся в медицинских справочниках, потом плюнул и полез на сайт корпорации. Полистал библиотеки, посвященные медицинскому департаменту, присвистнул. Занятно. Изотонические растворы до некоторой степени идентичны крови и могут ее заменять. Стандартная рецептура предполагает наличие солей и различных полезных веществ, растворенных в воде, но я почему-то непоколебимо уверен, что в рецептуре Нэнси наличествовало что-то другое. Возможно, какие-то гормоны. Катализаторы, разгоняющие ЦНС, синтетические наркотики, нейролептики с обратным действием, растительные алкалоиды... бессмысленно гадать. А чтобы узнать точно, нужно взять пробу крови, например, у того же Маркиза, и сдать в левую независимую человечью лабораторию. Но на это нужны деньги, которых у меня нет. Или Паскаль, который обнародует результаты, которые я хотел бы сохранить в тайне. И так, и так — глухой угол. Вот если бы я мог заинтересовать этим крошку Ману... но тоже дохлый номер. Кузен — такой же мафиози, как и Ксавьер, пусть он сам этого пока не осознает. Им невыгодна правда, любая правда, даже абсолютно безвредная. Лаборатория живет своей секретной жизнью. Ровно так же, как и клуб эксгибиционистов. И наверняка — как и другие, большие и маленькие, крепко сплоченные структуры корпорации, о которых я не знаю. Я один никуда не приписан, нигде не состою. И я один со своим неуемным любопытством и любовью до всего докапываться нарушаю стройный внутренний распорядок слепоты и невмешательства. Как скоро меня накажут? И накажут ли... Я разочарованно захлопнул ноутбук и скинул шорты, заваливаясь в постель. Попутно нашарил в заднем кармане какое-то утолщение, в недоумении вытряхнул на одеяло прозрачный пластиковый пакетик, разглядел в нём что-то белое и вспомнил. Ангельская пыль. Я сам попросил ее у мастера вместо кокаина. Начал на автомате разворачивать. Надо ведь попробовать, новое, неизведанное, интересное, надо... передумал и бросил под подушку. Нанюхаюсь, когда смеркаться начнет, перед самым выходом. А сейчас незачем, только помешает уснуть. Лег. Под ложечкой резко засосало. Или все-таки не трону? Это же не игрушки. Вещество, изменяющее сознание... подчиняющее сознание. Зубы скрипнули. Я вспомнил о добавке в сумке — капсулах в черном блистере, выданных на экстренный случай. Итого получается полный набор психопата. Ксавьер уже сравнивал меня с наркоманом, эта его колкая фраза в ответ на мою... чётко всплыла в памяти.

— Ты хотя бы заглушаешь боль! — Как морфий?

Нет, нет... я не конченый ездок по шоссе в никуда. В борьбе с суицидом и отчаянием я справлюсь без таблеток и порошочков. Я выброшу их, в унитаз смою... рыбам скормлю. Не в состоянии больше выносить свои хаотично снующие мысли, я раздраженно накрылся подушкой. Хватит. Тишина, покой, мир без наркотиков... храп. Ладно, мир без храпа.

* * *

Дремал я в общей сложности часа три. Снова снился Энджи, но на этот раз он состоял весь из тактильных ощущений. У него не было тела как такового, материального, я ласкал голый воздух, пронизанный тонкими, нет, тончайшими электрическими импульсами. Они вились волнами, ломались и прерывисто изгибались, собирались в плотные пучки, создавая очертания его плеч, гибкого рельефного торса, длинных ног... Эфемерный, сотканный из ничего, из схематических светящихся линий, что появлялись, умирали и рождались заново, он все равно был собой, бессмертным потомком венценосца, и ни с чем его божественность нельзя было спутать. Я обнимал его прохладную шею, целовал в острые смеющиеся скулы, кололся об страшно длинные и чуточку загнутые ресницы, умирал от восторга узнавания, а вожделения совсем не чувствовал. Так странно, так возвышенно... Но, всмотревшись пристально в контуры его глаз, я заметил, что волны сформировали цвет, выстроились в узкие кристаллы вокруг провалов зрачков. Сначала в столбики, потом — в медовые соты. Ярко-синие... но стремительно зеленеющие. Я проснулся с тихим писклявым вскриком и со всего размаху въехал коленом в стену. От пронзившей мысли, что Ангел — это Девять Кельвинов, так поплохело, что я на полусогнутых добрался до холодильника, высосал литровую бутылку минеральной воды, отдышался и набрал номер, единственный номер, который разрешил себе иметь в телефонной книге с подписью и фотографией владельца. — Алло, — этот голос выдал утомленность и легкое раздражение. Но мне было некогда вслушиваться, я чувствовал себя абсолютным психом и выпалил на одном дыхании единственное, что билось в судорогах боли в моей голове. — Скажи, что это неправда! — Мэйв... — я слышу, как он лохматит себе кудрявую шевелюру, чуточку успокаиваюсь и представляю, как эти золотистые волосы, взлетая вверх, проскальзывают по его губам, — я же не Демон, чтобы прочесть твои мысли и ответить вот так с ходу. Что там? Ты что-то нашел? — Не нашел. Приснилось. Что твой муж... он... ну, в клубе... в гриме... голый... — заветное прозвище упорно предпочло не слетать с языка. — Нет, что ты, — теперь он улыбается и вздыхает. — Гарантирую. Честно. На чём хочешь поклянусь. Он мог бы изменить себе обличье, это верно. И это было бы несложно. Но это не он, Мэйв, у него бы времени не хватило на подпольные игры. Поверь. Да ты и сам это чувствуешь. И знаешь, что сморозил глупость. Просто тебе хотелось позвонить и лишний раз удостовериться. А также послушать мой голос. — Кси... — я вернулся в комнату, достал из-под подушки ангельскую пыль и принялся нервно подбрасывать в воздух и ловить. Мне хочется выразить ему многомиллионную палитру своих чувств, но они все опять выброшены на помойку сухим деловым тоном. Хочется заорать о своих тщательно скрываемых страданиях, муках зависти и никчемности, но опять нужно держать поганый непослушный рот на замке. Мне больно, мне тошно, я бьюсь головой о глухой барьер... наверное, это всё, чего я заслуживаю от жизни. — Твой брат дома? — Да. Но я — не дома. Ты что-то хотел ему передать? — Нет. Наверное. Возможно. Сам не знаю, зачем спросил, — я отчаянно смял злосчастный пакетик в кулаке, он заскрипел и прорвался. Часть порошка невидимой струйкой просыпалась на пол. Я тут же опустился на корточки и слизнул пыль с паркетной доски. Поглядел на мокрое пятнышко от языка. Ксавьер всё это время ждал на том конце линии. Его легкое дыхание держит как под гипнозом. Слушал бы весь остаток ночи. Вдох... длинный выдох. Вдох. Тишина. Снова вдох. Выдох ртом. Поджимание губ. Вдох... и так можно улететь в бесконечность. — Кси? — Сходи к врачу. Я начинаю бояться, — короткие гудки. Я запрокинул голову и высыпал весь наркотик себе на лицо.