Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Если бы можно было вычеркнуть весь этот день из своей жизни целиком, я бы именно так и поступил. Но не могу. Мне придется помнить его до второго пришествия и проклинать. Особенно вечер. Особенно после 22:00. Я надышался до полусмерти ангельской пылью, с непривычки высморкался кровью, но чувствовал себя просто идеально. Как никогда. Тело стало удивительно лёгким и удобным, зрение обострилось, в руках появилась ловкость, в ногах — изящество. Вот только мозг... с болезненным вниманием отслеживал каждый мой шаг. И через время ко мне вернулось если не уныние, то кристальная ясность сознания... и унизительность моего положения. Чтоб шагов было поменьше, я спустился в FouRRooms, съехав на заднице по лестничным перилам. Это, оказывается, прикольно, тормозить можно пятками, повороты осуществлять всем корпусом. Синяк на втором колене симметрично дополнил первое, ушибленное дома. Охранник меня узнал, пропустил с каким-то подобием вежливого приветствия, козырнул и улыбнулся. Издевается? Или правда рад видеть в этих стенах наширявшегося неудачника... Октавиуса в закутке не оказалось, он вышел неожиданно из ниоткуда, примерно с потолка. Будто витал по клубу дематериализованным, а в плоть вернулся ради меня. Разглядев в полутьме карандаш для подводки, который он крепко держал в костлявых пальцах, я лишь горько усмехнулся и пошел мимо, не замедляя шаг. — Оставьте это, смотритель. Больше не нужно. Он видел меня без маски. — Фотограф! — он дернул меня за короткий рукав рубашки, я не обернулся, не дал вообще никакой реакции, и он вдруг не нашел слов... для каких-то новых уговоров. С этой своей застывшей кривой усмешкой я и вошел в комнату №3. Ширмы не было, света тоже — это я успел заметить, пока захлопывал дверь. А когда захлопнул, моим сверхчувствительным глазам досталось не так уж и много. Окно-холодильник мягко фосфоресцировало синим по контуру рамы. На полу стояли часы, их циферблат был подсвечен зеленым. Ну и всё на этом. Немного постояв и приноровившись к вынужденной слепоте, я ощутил движение воздуха и горячий запах плоти. 9К стоял спиной к двери, затем развернулся ко мне. Помимо воли я вздрогнул: на его лицо была нанесена светящаяся краска, и еще немного — на шею и руки. Узор из желтоватых и красноватых полос складывался в жуткую звериную морду. Тигр... людоед. — Ты рехнулся от кокаина, — я медленно обвел взглядом его кошмарное лицо еще раз. — А ты — от пыльцы ангелов, — он подошел немного пьяной походкой. Может, показалось? Нет, я принюхался: от 9К явственно пахло спиртным. Какая дикость. — Где маска? — Термиты съели. Уйди куда-нибудь и лампу включи, я фотоаппарат настрою. — Не будет сегодня снимков, — он обошел меня и встал сзади, покачиваясь с пяток на носки. — Я другого хочу. — Это чего же, например? Игры “Plastic hub”? Прячешь в темноте собутыльников? — Могильный, тебя кто-то обидел? — Да, например, ты. А не рассказать ли тебе, с каким упоением ты будешь меня трахать в компании своих коллег? Обслужу твоего любовника Сайфера, скажем, ртом, пока ты будешь драть меня своей здоровенной дубинкой в задний проход... или в то, что от него останется. — Ты что, возмущаешься? От этого искренне удивленного тона мне захотелось развернуться и смачно припечатать его размалеванной мордой об стену. Но я же потом зубы буду всю ночь по углам собирать. Или валяться рядом с Парисом вторым гипсовым изваянием. Сам того не ведая, я обрек себя на осознанное рабство. Он «дикая кошка». Сумасшедший, наделенный невероятной силой. Мастерски, в филигранной дозировке, накачанный наркотиками. И разбалованный полной безнаказанностью. Непобедимый. Золото нашей расы. И если бы это был лишь горький сарказм... Стискивать кулаки до хруста костяшек, чтоб успокоиться, уже становится моей привычкой. Я подавил вопль ярости и развернулся к нему без глупостей, с безразличным лицом. А вот что было потом... мне говорить совсем не хочется. Совсем. Черт. Первым делом я напоролся на нож. Широкое холодное лезвие. Откуда знаю? Мой собственный это злополучный нож, из заднего левого кармана. Не было его толком видно в темноте, просто кончик уперся мне в грудь, прорезал рубашку вертикально вверх и уколол в горло. От внезапной низости этого выпада и подлости ситуации в целом я потерял дар речи. В голове зашумело, запекшаяся в носу кровь резко очутилась во рту, я проглотил ее и ощутил вторую волну эйфорического ступора от принятого наркотика. Черт! Я же стою, как истукан. Как манекен. Девять Кельвинов убрал нож, правда, ненадолго: далее я ощутил лезвие прижатым к своему затылку. Но его не пьяный, отлично соображающий и за всё отвечающий голос полоснул меня по живому, по больному и беззащитно подставленному гораздо сильнее какого-то там ножа. — На колени. Быстрее становись, нечего раздумывать. Пощупай то, от чего отказался. Горячо? Твёрдо? — Я кивал, душимый мгновенно подкатившими рыданиями. Не нужно объяснять, что сейчас будет, не нужно... но он всё говорил и говорил, как заведенный. Красивым злым голосом, с неизменной улыбкой слезшего с пьедестала Будды. Дышать уже совсем не могу, задушили. — Дубинка, говоришь? Здоровенная? Кого ты там обслужить собирался? И чем? Ртом? Вот этим? А почему он до сих пор закрыт? Открывай. Живее! Бери, бери... нежно, губами. Не помещается? Я неделю пытался сделать с тобой что-то по-хорошему. Но ты же не даешься, ты правильный. Хмурый скучный недотрога. Тебе лица подавай, имена, удостоверения, пароли. А это, значит, и даром не надо? Вот и бери теперь сам, бери, как следует, не заставляй проверять ножом, как глубока твоя глотка. Еще не забыл наш славный телефонный разговор? Так вот это — моё заветное желание. Исполняй его. Я помнил. И тот разговор, и этот. Запомнил всё до последнего слова. Слёзы так и не брызнули, рыдания сменились полным эмоциональным онемением. Во тьме, ставшей для меня кровавой и кромешной, 9К заставил мою нижнюю челюсть отодвинуться пониже и втолкнул между рядов зубов обжигающий шмат своей плоти. Нож вернулся на горло, в болевую точку рядом с пульсирующей артерией, и прокрутился вокруг своей оси. Я осторожно сглотнул, давая понять, что сопротивления не будет, и попытался хоть как-то ощутить на вкус то, что он без приглашения сунул мне в рот. Головка члена надавила на корень языка, в ответ сработал рвотный рефлекс, но тошнота сейчас равносильна самоубийству, да и горло полностью заблокировано. Зажмурил глаза. Только бы не думать, ни о чем не думать. Ни как, ни почему, ни за что. Ладони и виски взмокли от усилия сдержать спазмы взбесившегося желудка, Девять Кельвинов тем временем заталкивал член дальше, собираясь остановиться, видимо, в двенадцатиперстной кишке, я заметил свои сдавленные стоны боли одновременно с тем, что вцепился ногтями себе в бедра... А потом горло неимоверно обожгло солью, горечью, кислой тухлятиной и еще какой-то дрянной подсладковатой начинкой, Господи, до чего отвратительная вкусовая мешанина... Я не понял, что это была сперма. Просто до мозга вкусовая информация не дошла, потерялась в пути. Когда захлебываешься, вообще как-то неожиданно теряешь всего себя. Но проверять эти мои ощущения на личном примере я даже злейшему врагу не рекомендую.

* * *

Следующие полчаса из моей жизни были выброшены. Нет, целых сорок семь минут. На циферблате часов мигало 23:17. Это первое, что я вообще увидел, разлепив глаза. Красные часы, белые цифры. Из предыдущего куска вечера сохранился только омерзительный привкус во рту. Комнаты №3 не было, равно как и 9К. А был свет от настольной лампы, был запах косметической дребедени из маленьких коробочек, и был Октавиус. Бесцветное человеческое лицо, на котором отдельной жизнью жили черно-пламенные глаза, метавшие камни, песок и искры. Но они варились в своем собственном котле бешенства, не смея переступать черту дозволенного на Земле. Поэтому тусклый голос лишь с легким намеком на грусть произнес: — Он позвал меня на помощь, не справившись самостоятельно и запаниковав. Ему пришлось. Я откачал лишнюю жидкость из твоих лёгких. Больше этот несчастный случай не повторится, я позабочусь. Дыши свободно, как и прежде. — Как прежде? — я пощупал поверхность, на которой лежу. Стол смотрителя. Прекрасно. Даже роскошно. Не считая того, что каждый позвонок врезался в твёрдое дерево и болел. — Можно накатать жалобу. Или получить денежный эквивалент ее отсутствия, — он сел на свой стул и достал книгу в черной обложке с закладками-долларами. — Дайте попить. Пожалуйста. От последнего слова его лицо-маска дернулось, не выдерживая и расползаясь. Плеснулась черная, или, если присмотреться, то темно-серая кожа, твердая роговая оболочка головы, огненные разводы на ней и намеком не похожи на волосы. Секунду любовался, может, меньше. Усилием воли он снова закрылся в блеклую личину, только пальцы оставили вмятины на книжном корешке. Хорошие такие вмятины, расплавившие пластик. Октавиус полез на полку и подал мне кружку остывшего ароматного супа. Того самого, грибного с приправами. Проследил за тем, как я пью. Нормально пью, как все оборотни. — Я говорил с Рудольфом, — это произнесли его синюшные губы. А беспокойство в голосе заорало: «Как ты себя чувствуешь?! Ты точно в порядке? Я могу стереть его в порошок одним мизинцем, только мигни». Я слабо улыбнулся и жестом попросил еще кружечку. Вкус испробованной спермы пока не удалось запить. — Он был напуган моими вопросами. Но склянку, из которой доливает бойцам по пятницам неизвестную субстанцию в спиртное, всё же показал. Она янтарно-желтая, напоминает шотландский виски, только намного крепче. Образец он мне, ясное дело, не дал, но его элементарно стащить. Я подсмотрел, где бармен ее хранит. — Вы отлично поработали, — допил. Вторая кружка тоже не помогла. Он заметил это, черные глаза в глухой ярости заметались по комнате. — Мне кажется, я на сегодня остался без модели. Сегодня, завтра и всегда. Я пойду? — Уверен? — Октавиус опустил руки. Книга свободно повисла в воздухе. А глаза продолжили кричать: «Он заставил тебя сосать! Ножом! И я должен поверить, что ты сейчас спокойно отправишься домой? И преспокойненько ляжешь спать в свою кроватку?! А я пожелаю тебе доброй ночи? Фотограф, останься здесь!» — Вы правы... — как можно тише ответил я и прислушался к себе. Эмоциональный ступор еще не отпустил, но где-то за гранью нервной слышимости нарастал психоз. Что он сделал со мной... надругался? Изнасиловал? Морально? Орально? Поломал? Или надрезал? Или... Или. Меня как будто полностью отключило. Перед глазами — красная вспышка, синие пятна, зеленые полосы, потом будто канал правильно настроили, изображение помигало, помигало и стало сверхчетким, в high definition. Волна жуткого холода вперемешку с жаром по всему телу, дрожь, судорога, зубы стискиваются, удерживая вопль внутри рвущихся голосовых связок, темная комната освещена тысячеваттными прожекторами, выхватывая в поле зрения всё, что было стыдливо прикрыто и занавешено, и на замок посажено. На полу распростерт я, в дурацкой позе, с до смешного сгорбленной спиной, я делаю ему минет с готовностью сломленной жертвы, боящейся за свою жалкую шкуру. А его раскрашенное лицо блаженно скалится, расплывается в животной похоти, он пьян не алкоголем, он упорот не кокаином, он торчит от моей покорности, которую принесли мой нож и мой ступор, позорную победу на оранжевом блюдечке. И вот меня тошнит, тошнит, тошнит, а от вкуса унижения, приправленного кровью и семенем, хочется выплюнуть желудок, мозг, сердце, печень и сдохнуть... — Фотограф! — выкрик подкреплен звонкой оплеухой. Это вы меня?! Октавиус... а за что? Под головой твердо, всё тот же стол. Но с головой что-то не так. Во рту правда вкус свежей крови вперемешку со спермой. — Эй? Вы повредили мне губу сейчас? — я озадаченно провел пальцем по надорванному пирсингу. — Нет. Это ты, — он сумрачно приложил к моей ране салфетку. — Что я? — В приступе ненависти и самоуничижения ты пытался вырвать свое стальное украшение, но только добился сильного кровотечения из губы. Я целую минуту не мог остановить твои машущие в судорогах руки. — Я-ясно. Я вскочил со стола, чуть не упал, но чуть не считается. Тщедушное тело смотрителя стало моей временной опорой. Облизнул кровь, крепче прижимая салфетку, и заглянул в его глаза. — Давайте деньги. И я домой. — Обещаешь? — он отсчитал мне восемь сотен. Еще две. Еще две. Еще... Я остановил его, забрав тысячу. Никогда еще мой диалог с кем-то не был таким двусмысленным. И третий смысл был важнее четвертого, в его кодовой фразе зашита тревога, он берет с меня особенное обещание. Не навредить себе. Не ненавидеть себя. Заставить себя уснуть. Невыполнимое. — Доберусь. Плюхнусь в постель. И никаких жалоб. — А завтра? — Вы же поняли... это официальный уход по собственному желанию. Минимум проблем. Максимум бумажек. Выходное пособие и страховка. И рот на замке. Каламбур, да? Рот... на замке. — А завтра?! — Вы с ума сошли? — я потер окровавленным кулаком подбородок. Там остался след от ножа. — Я не смогу. Никогда. Еще раз переступить порог той комнаты. Еще хотя бы раз увидеть его поганое... — Тихо. Это не тебе решать. Я прошу. Это очень важно. — Но зачем? — Потому что завтра всё начисто смоется и просохнет. Кокаин растворится. — А последствия останутся, — я с сарказмом потрогал языком пирсинг, в очередной раз слизнув из раны кровь. — И ничем их не смыть. — Пусть сначала завтра наступит. Обещай. — Обещаю. Я вернусь к вам. Туда я не вернусь. — Доброй ночи.