Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Старая человеческая мудрость гласит, что во всех непонятных ситуациях следует ложиться спать. Мне же безумно захотелось трахаться. Да так, что в причинном месте всё зазудело и закололо. И это при условии моей природной половой сдержанности. Серьезно, пылкая темпераментность — это вообще не обо мне. Однако в тело будто вселилась парочка давно не сношавшихся бесов. Пожаловаться на них Октавиусу, что ли... Маленький кузен сидел на моём ремне. Будет довольно сложно объяснить, какими путями он там очутился.

Я ничего не помню. Я приманил его своей развязной улыбкой? Во мне словно правда поселился кто-то. Во рту навязчивый привкус апельсинов... ЧЕМ занималось всё это время моё альтер эго?

Сидел фактически на ременной пряжке (там, как оказалось, были выбиты цифры «01488»), а также громко и волнующе дышал. Птицы пели, повар гремел посудой через дверь, кто-то замывал полы столовой от винного пятна, где-то шелестела незакрепленная гардина... мой член стоял колом и побаливал. И заболел сильнее, когда Мануэль интимно прошептал: — Ты похож на офицера Вермахта. — Ману, я даже не в мундире, — ответил я тоже шепотом, превозмогая противную слабость в ногах. Нам бы лечь... а лучше уйти. А лучше уйти только мне и где-нибудь «облегчиться». Меня спасает только толстая сталь пряжки, нездоровый стояк фактически упирается в нее. — Ну и что. И мне нравится, как выглядят твои ноги в этих сапогах. Ты их нарочно не показывал? За мешковатыми шортами прятал. И твои бедра... оказывается, такие тонкие... — Ману, прекрати, мы же братья. — «Мы же братья», — передразнил он и дернул меня за маечную лямку. — Скажи мне об этом еще раз, когда посмотришь оголодавшими глазами на Ксавьера. — Ты что, ревнуешь? — Я всегда ревную. Всегда и ко всем. — Ну нет, ты шутишь. Злобно, как ребенок-максималист, но все-таки шутишь. — Ошибаешься, — его гримаска вдруг сказала мне обо всём. Он открывается, перестает играть со мной роль равнодушного пофигиста. И будет говорить и впредь такую шокирующую правду о себе. Выстреливать ею без обиняков и любоваться произведенным эффектом. — Слушай, Моди, надо сходить к Мардуку, у меня кончились отмазки перед Ацуром, он скоро меня сцапает, в ваших складских помещениях отсиживаться холодно... — оживленно тараторивший голос запнулся, тон сменился на простодушно-озадаченный. — А где Моди? Ансамбль «Вытаращенные барашки у ворот», состоящий из Ману и меня, молча смотрел на пришельца. Там реально было на что таращиться: треугольная каменная глыба, почти задевавшая головой потолок, из плохо отесанных отверстий по бокам выглядывали крупные руки, снизу — торчали голые ляжки в сандалиях 47-го размера. А головы не видно. И голос раздавался из центра булыжника. Эдакий колосс на мясистых ногах. И забавно жестикулировал. — Мессир оттрапезничал, — неопределенно сообщил Ману и поерзал на мне. — Гарантий нет, но он может курить в розарии. В рабочий кабинет к себе он просил никого не соваться. — Спасибо, — благодарная скала протопала на кухню, отворила дверь черного хода и пропала в саду. Или повар демонского семейства — редкостный флегматик, насмотревшийся на диковинных гостей еще в первую смену, или же он умер от сердечного приступа совершенно тихо и аккуратно, улегшись в углу у мусорного ведра. Мою же вывернувшуюся челюсть пришлось вправлять руками. — Это вообще ЧТО сейчас было? — спросил я, когда язык расплелся из узелка. — Ну... — кузен почесал нежно-золотистый затылок. И мне резко захотелось тоже запустить руку в его мягкие волосы. — Мессир — высокопоставленное лицо у них там. К нему частенько захаживают разные эксцентричные личности. Такого, правда, впервые вижу. Такого крупного. — И если я тут буду жить, то значит, обречен натыкаться с утра пораньше на свободно разгуливающих молодчиков из ада, вылезая, скажем, из ванны, в одном полотенце и с зубной щеткой, застрявшей во вставших дыбом волосах? — Ну если у тебя волосы растут на зубах... — Ману, я серьезно! — Да расслабься ты. Они все безобидные. Даже те, кто мажет клейкими выделениями ковры и лестницы. Прибегают шустрые такие бесы, похожие на пушистые шарики, прибирают за ними слизь и мокроту, дезинфицируют и сбрызгивают мятным соком. Одно удовольствие потом ходить. И горничным меньше работы остаётся. — Давай... давай... давай... — жестоким усилием воли я перестал заикаться. — Давай ты мне вкратце расскажешь, какие еще сюрпризы ждут желторотого раззяву в коварном адском доме, и он отправится на работу. — Какая работа? У тебя больничный по производственной травме. Ты сегодня целиком мой, и мы идем на пробную репетицию в нашу свежеиспеченную студию. — Какой больничный?! Какого хрена? Это Ангел подсуетился? — вовремя заметив, как наливаются обидой полынные глаза, я быстренько добавил: — Я, безусловно, твой и только твой. Подари мне немного ясности, и мы двинемся в Хайер-билдинг обкатывать «трансформер». — А давай я тебе устрою совершенно бесплатную экскурсию по этажам, и по ходу сования носа в комнаты я тебе всё и объясню. Идея понравилась всем моим органам, кроме опорно-двигательных. Ноги решили, что поживут отдельно от тела, и отказались меня держать. Черт. Сейчас Мануэль сообразит, с какой радости я так разомлел, разглядит мои взбесившиеся гениталии под сместившимся ремнем, сделает совершенно правильные выводы и даст стрекача. И за что мне это... — Помочь? — чужая ладонь с неестественно длинными пальцами тронула меня за плечо, стальной, будто механический глаз блеснул сквозь белую-белую чёлку. Господи, а это еще кто?! — Caro mio, ты распугаешь мне детишек, — Асмодей вплыл в столовую в шлейфе табачного дыма, критично осмотрел всю нашу картину маслом и указал гостю по направлению к выходу. Как нельзя вовремя. — Пойдем, они управятся без нас. Пойдём, пойдём, куча работы. — Я поймал импульсы обеспокоенности и огорчения, так не должно быть, — ответил некто, неторопливо разделяя каждое слово паузами и нарочито расставляя ударения. Моё плечо он не отпускал, видать, понравилось. — Это новый организм? Кто-нибудь присматривает за ним? — Нет, это называется внутренним дисбалансом взрослой личности. Устраняется при помощи психосоматической регенерации. Мэйв скоро придёт в норму. — Я мог бы его пролечить, — диковинное существо со стальными глазами проявило неподдельный интерес к ране в моей нижней губе. Я быстренько сжал рот в полоску. — Прошу тебя, просто не отвлекайся. Я говорил уже, именно по этой причине тебе нельзя бывать на Земле. Здесь слишком много несчастных. — Я мог бы вылечить всех, — упорствовал гость с детской непосредственностью, впрочем, поддаваясь уговорам демона и отступая от моего стула. — Но Эллин не разрешает. — И правильно делает. Кто-то несомненно нуждается в помощи. В помощи, а не в полной прошивке, caro, — Асмодей ловко уводил его в сад посредством соблазнительного голоса, манил и манил за собой... как ослика — морковкой. — Мы не готовы к изменениям в первичной ткани наших душ. Ты совершишь непоправимое, залатаешь дыры, уничтожив существующие личности и создав взамен другие, с виду — точно такие же. Понимаешь? Лицо останется тем же, а сознание сотрется. Чистый белый лист. Или еще того хуже — испачканный остатками старой краски, что смешается в невообразимую смесь всех бывших характеристик владельца. — Вовсе необязательно. — Да. Но мы не можем идти на риск. Не обижайся... Хозяин и гость отошли на приличное расстояние, я больше их не слышал. Ману, по-видимому, тоже. Я мог теперь задать мучающий вопрос, но меня опередили. — Ты только что познакомился с наместником Марса сэром Эстуолдом, кузен. — И как мне теперь выжить после этого? — я почесал затылок и с радостью заметил, что хотя бы эрекция пропала. Сенсации приелись, я помню, что Эстуолд — пришелец из самой черной и далекой окраины космоса, но слепого благоговения этот факт уже не вызывает. Если сравнивать, то Юлиус порождает куда больше желания падать ниц и целовать землю, по которым ступали его огромные пуленепробиваемые ботинки. Да и просто... заставляет испытывать желание. — Сделать лицо попроще, взять низкий старт и приготовиться запоминать. Дельный совет. В доме четыре этажа, на каждом — по сто комнат. Ладно, я преувеличиваю. Но комнат правда уйма, я сбился со счета, разглядывая всё и как-то откладывая в памяти карту-схему и порядок расположения коридоров. Спальни, гостевые, игровые, барно-развлекательные комплексы, кабинеты, библиотека, чуланы, спортивные, пыточные и технические помещения — стильно, красиво, чисто прибрано и местами устрашающе. Отдельной строкой — серверная, в которую меня вежливо не пустили (и правильно, там темно и водятся красноглазые программисты). Что ещё запомнилось? Спальня мессира, которая теоретически существует где-то на первом этаже, но двери в нее отсутствуют (мы дважды точно проходили мимо, я уловил характерный запах табака). Его кабинет находился где-то поблизости, но желания выпрашивать показать не возникло (он тоже функционирует без двери, очевидно же). И, наконец, комнаты обслуживающего персонала, в которые я сам не захотел соваться, ибо неприлично подсматривать за горничными, которые (ну а вдруг? — это же гнездо порока) втроем делают приятное дворецкому, стоящему без подштанников. Бесплатная экскурсия по особняку заняла без малого час, закончившись на крыше. Мануэль поднялся с гитарой, а я — с пустыми руками, но горой впечатлений. Он так и не огласил список всех чудовищ, но спрашивать вторично мне не хотелось. — Будешь петь? — Знать бы, что петь, — но я кивнул, окунаясь в бездну горящих полынных глаз. Они светятся особенно ярко против солнца, они грустны, но спокойны. Проклятый Демон, полюби его. И не прибегай больше по ночам «любить» всякого другого. — Я сочинил новое стихотворение и подобрал музыку. Разучи, пока есть время, — он вытащил из нагрудного кармана смятый листок. — Я позвоню в Хайер-билдинг, студию должны приготовить с минуты на минуту. Посиди здесь, ветерок, прохлада... и дождись меня. Оставшись один на один с текстом, я поискал на крыше местечко поудобнее, нашел таковое на небольшой плетеной скамейке и принялся читать. На этот раз песня повествовала о меланхолии ночи, о прекрасном возлюбленном, что спал и разговаривал во сне, его дыхание сладко обжигало, а все произносимые слова — приоткрывали странные тайны. Герой из ночи в ночь лежит и бодрствует, прислушиваясь к бессвязному шепоту, пока не понимает, что всё запрещенное, в чем он себе всегда отказывал, выходит на свет и настойчиво стучится в окна его души. Я перечитал пять раз и осознал, что очень хочу услышать мелодию, вплетенную в эту мрачную любовную лирику, хочу запеть и отправить всему миру крик, идущий из глубины сердца Ману. Он не говорит этими рифмованными строчками о самом сокровенном, но он признается, что терзаем. Всё его творчество — один длинный острый шип, который вонзил в его сердце Демон. Не знаю, плакать или радоваться. Раскрытие таланта такой страшной ценой? Или зарождение таланта с нуля в подходящей почве по принципу болевого воздействия? Мануэль вернулся с жестким и очень целеустремленным видом. Гитара висела через плечо в дорожном кофре, так что я вскочил. Мы идем, студия готова, всё предельно ясно. И я тоже готов. — Ты так и не сказал Ксавьеру, что ты мой вокалист? — Ману откинул голову, любуясь моим лицом под черной фуражкой. Напомнил мне. Боже, на кого я похож... но почему ему так нравится? Ужасный имидж продажного парня. — Нет. А надо было? — Нет. Пусть удивляется. Он уже там... настраивает аппаратуру. — Угу, — я сглотнул. Намечается ревнивый внутрисемейный скандал. Но лучше пока об этом не думать. — Ты много песен написал? — Я не считал их, Мэйв. Для репетиции сегодня отобрал четыре. Тексты недоработаны, будешь помогать, учиться сочинять. Если не боишься. — Не боюсь, — мы спустились в гаражи, Ману выбрал белый Aston Martin и бросил в меня ключом с брелоком. — Скажи, что это не угон. У машины на меня никаких документов нет. — Удиви меня и скажи, что умеешь водить. — Ну... учили. На Марсе, — я растерянно сел за руль и принялся искать, куда вставить ключ. Начинка дорогих автомобилей всегда вгоняла меня в ступор, завидую лёгкости, с которой Демон управляет своим Феррари. — Что касается бумаг, то ты вписан даже в завещание, так что не бурчи. Поехали.

* * *

О завещании ничего путного вытянуть не удалось. «Мессир Мортеаль заботится обо всём заранее», — отрезал Ману и был таков. Погрузился в редактирование текста песни, а я — в наблюдение за дорогой и в свои вялотекущие мысли. Полностью моё любопытство не будет удовлетворено никогда, но пару вещей я распознал: мессир не предугадывает, а точно знает будущее. Или даже программирует. Неважно какими путями, но сегодняшний вечер приведет меня к разоблачению Девяти Кельвинов. А грозное «если придешь» — страшилка для того, чтоб я не петлял по кустам и не пытался как-то изменить ход вещей. Одного не пойму: какой ему кайф жить в мире, где всё расписано по часам на годы вперед? Даже строчки обо мне касательно наследства. Когда мы вошли в кабину лифта №8 Хайер-билдинг, к нам безмолвно присоединился боец ELSSAD, которого я вблизи раньше не видел. Но очень светлые волосы, фамильная невидимость бровей и глубокие голубые глаза дали мне подсказку. — Мейнард? — спросил я с трепетом. «Дикий кот» не шевельнулся. Как смотрел на кнопочную панель лифта, так и продолжил смотреть. Зато Мануэль вскинул брови. — Это наш эскорт до 288-го этажа. На перевалочный пункт на 150-ом в первый раз проследовать самим нельзя. Комбинацию кнопок нам скажут уже на выходе, после репетиции. А сейчас лучше возьми текст. Я послушно принялся читать новую интересную песню. Краем глаза всё равно поймал ручные манипуляции: один, пять, ноль, девять, три, ноль, три, ноль, девять. Не так уж и сложно запомнить. Лифт открылся, мы гуськом перешли узенький, плохо освещенный коридорчик, где сильно пахло машинной смазкой, и залезли в смешной вагончик-кабину с четырьмя креслами и столиком. Мейнард выдвинул громадную приборную доску, выбрал один из центральных участков и ткнул в него пальцем. Видимо, очень тщательно целился, потому что в месте нажатия загорелся крохотный зеленый кружок (без цифр), а кабина пришла в головокружительное движение. Вкусный завтрак попросился наружу, я быстро схватил себя за живот, уговаривая еду остаться. По цвету личика Ману было ясно, что ему не лучше. К счастью, громкий женский голос оглушительно возвестил об окончании путешествия: — Сектор «Медиа», уровень 288, добро пожаловать на работу. Мы с кузеном вышли, оба держась за животы, боец остался в кабине и уехал. Какая жалость. Почему он такой суровый? Рауль на его фоне — сама тающая нежность и теплота. Ровно через пять секунд я об этом забыл, очутившись в... даже не знаю, как назвать. В открытом космосе. Нет, сначала была дверь. Крепкая стальная дверь с толстым стеклянным окошком. Ее тронул Мануэль, и она отворилась в никуда. Пол отсутствовал, стен не видно, потолок... сомнительный. Мы не упали, потому что, коротко и глуповато вскрикнув, начали парить в невесомости. Листочек Ману с текстом улетел вверх, а я заметил проплывающей мимо капельку собственной слюны. Она собралась в крохотный шарик и чувствовала себя явно комфортнее меня. А потом был смех. Красивый, доводящий до потери рассудка... язвительный смех. Смеялся Кси. Он находился довольно далеко внизу, но я разглядел, что он твердо стоит на своих двоих. Когда я обиженно захотел воскликнуть, какого хрена, и выругаться, он оттолкнулся от тёмной поверхности, на которой стоял, и стрелой взмыл к нам. И вопрос задал первым. — Что ты тут забыл, Мэйв? Как тебя пропустили? И почему ты одет, как фетишист? — Э-э... — я с надеждой поглядел на Ману, но тот усердно ловил коварную бумажку и делал вид, что происходящее рядом его никаким боком не касается. — Как одевали, не помню, был пьян. Удивляюсь, как фуражка не свалилась. А можно отключить антигравитацию? Как ты ею управляешь? Откуда у тебя доступ? — Так-так, — Ксавьер сощурил глаза. Гением он прослыл не зря, но здесь бы даже дурак догадался. — Ну, положим, мастер Хэлл включил для меня поле невесомости, оставил осваиваться и сказал, что придет фронтмен Ice Devil с ключом доступа и вырубит платформу до нормального состояния. Принёс? — Откуда он у меня? — достаточно натурально изобразил я, а самого прошиб холодный пот. Идиот! Переодевшись, я не переложил драгоценный ключ в карман новых штанов! Мастер меня убьет, на корм киберрыбкам отправит, на ровненькие паралеллепипеды изрежет! — Возьми, — меланхолично вмешался Ману и вложил мне в ладонь заветный ключ. Текст он благополучно поймал. — Демон передал. Из твоих шортов вытащил, сказал. Еще тёплых. — Ага... — сощуриться сильнее невозможно, но у Кси получилось. — Память не вернулась? — Да! Я буду «трахать» Ману на сцене! — вдруг взорвался я. — Я вокалист, и наши жадные поцелуи в мокрых пятнах вокруг рта будут смаковать на двух планетах с гигантских экранов! И я буду валяться экстатически между его ног на протяжении длинных гитарных соло! А он будет садиться на меня, придавливая тяжелым инструментом к нашей забубенной студии-трансформер. И никакая антигравитация не оторвет его от меня! — Остынь, — спокойно заметил старший кузен и перевернулся животом вверх. — Воздухоплаванье — дело нехитрое. Позволь телу перейти в состояние покоя, приведи в неподвижность все конечности. Добившись равновесия, плавно выдохни и вытяни руки вверх. Ты начнешь спускаться. Ногами помогать себе не надо, иначе взмоешь вверх. Достигнув дна, сделай, что должен. Мастер ведь сказал тебе, где замок-разъем? — Сказал, — в угрюмом безразличии отозвался я. — Спускайтесь тоже, если не хотите с размаху шмякнуться с хорошей высоты, когда гравитация вернется. Искал я недолго, даже в недостаточном освещении. Когда ключ-гантелька полностью ушел во что-то, напоминавшее увеличенную копию электрической розетки, зажегся верхний свет, чтобы тут же рассеяться далекими туманностями, а студия наконец предстала во всём великолепии. Круглый в сечении колодец, который недолго был колодцем: все преграды куда-то ушли, как сквозь землю провалились, мы по-настоящему очутились... в космосе? Чернота пространства, которому нет конца, как будто Хайер-билдинг не ограничен ни камнем, ни стеклом, далекие звезды в неизвестных созвездиях, которых с Земли не видно, и весь этот величественный вакуум на фоне наших растерянных лиц. А под ногами — круглая платформа из прозрачных углепластиковых панелей, что пришла в движение и начала раскладываться на дополнительные секции, всё шире и шире, заглатывая светящимися многоугольниками пустоту, что кажется удивлённой. И вот платформа растет ввысь с одной стороны, за нашими спинами, создав отдельную, одиноко стоящую стену, невысокую, но гордую, в которой появляется прямоугольный экран и миллиард кнопок с рычажками. Мне кажется, я схожу с ума и вижу всё это не по правде. — Мэйв, — это Ксавьер зовёт. Но его голос на меня больше не действует. Я остолбенел, и мне так больше нравится. Останусь молчаливым изваянием. Чёрт. Он трогает меня за локоть. Никогда не умел сопротивляться его прикосновениям. — Мэйв? Ты знаешь, что это такое? — Начинаю догадываться, — преодолевая собственное нежелание, я шевельнулся, а потом и двинулся к самой сложной системе управления, которую только мог придумать изощренный ум. Нечеловеческий, естественно. Я выбрал наугад самую большую кнопку, нажал ее. И... — Оператор? — Назовите код, — экран мигнул и зажегся. На фоне веселеньких синих обоев с механическими рыбками (не зря я их поминал) появилось стилизованное под египетскую царицу Клеопатру женское лицо. И голос был тоже женский, но отнюдь не механический. — Свяжитесь с Демиургом или назовите код. — Э-э-э... — испуганный своим неведением, я собирался нажать что-нибудь еще или на худой конец позвонить Хэллу, но... — Имп, — властно, прохладным голосом, который я еще не слышал, произнес Ксавьер и поднял левую руку раскрытой ладонью вперед, к экрану, — говорит Демиург. Кода нет. Он генерируется прямо сейчас. Студия запускается на полную мощность в первый раз. Подтверди получение данных. — Данные обновляются, сеньор, — «Клеопатра» кокетливо хлопнула ресницами. Или мне померещилось? — Данные обновлены. Код появился. Кому направить передачу? — Ему, — тончайшее запястье Ксавьера согнулось, ладонь сложилась, пальцы указали на меня. — Резервную копию в хранилище, полное шифрование, двойная сумма при возвращении символов с хэш-ключа. Никому не давать доступ. Даже мне. — Исполнено, сеньор, — экран погас, а когда снова зажегся, на экране не было ничего, кроме маленькой строки для ввода и клавиши “Enter”. В тот же самый миг телефон в моём заднем кармане завибрировал. — Тебе пришел код, Мэйв. Он одноразовый. Это значит, что вводить его снова не придется при условии, что не случится пожара, наводнения или другого стихийного бедствия, которое выведет платформу из строя и заставит перезапускать систему с нуля. Удали сейчас SMS, но сам код — постарайся запомнить лучше, чем дату собственного рождения, — Ксавьер опустил руку и подошел к брату, тихо бренчавшему на гитаре где-то на краю вселенной... то есть студии. Я кивнул, заинтригованный до крайности любезностями, которыми обменялись главный программист корпорации и его киберслужанка в одеждах царицы, прочитал сообщение, но когда стирал его, пальцы дрогнули. “9Kelvinsisfiction¹”. Отличный код, не правда ли? Я не скрежетал зубами, печатая его, лишь по одной причине. Смертельная усталость. Я не могу больше, пусть все тайны вскроются сегодня. Сейчас. Жаль, что нельзя сейчас. — Добро пожаловать в “Ice Devil Production Transforming Studios”, — сообщил экран, когда пароль был принят. Добродушное мужское лицо в морской треуголке показалось мне знакомым. — Вашего оператора зовут Нельсон. Чем могу служить, мистер Рокк? — Я Санктери, — уточнил я, почувствовав сухость во рту. — Мы начнем через минуту. Подготовьтесь рассказать мне об основных функциях платформы, а некоторые — показать наглядно. У нас неограниченный запас ресурсов? — Да, мистер Санктери. Батареи, от которых питается электронная начинка и сама виртуальная система, прослужат вам двенадцать миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто восемь часов и тридцать семь минут. — Это почти полторы тысячи лет, Мэйв, — ох уж эта усмешка... печали и торжества. Ксавьер опять берет мои локти в нежный плен. — Можем приступить или ты еще что-то хочешь узнать? — Кто такая Имп? — я выгнул спину, угрожающе хрустнув в паре позвонков, чтоб моё ухо стало ближе к его губам. — Императрица. Второй по значимости кибермозг корпорации, которому я передал управление всеми новейшими разработками, чтоб разгрузить Старого Ворчуна. Она его дочь, точнее... наше с ним прекрасное детище. Первый искусственный разум, рожденный от другого искусственного разума. А я был акушером. — Почему она назвала тебя Демиургом? — Потому что я не закодирован в ее микропроцессорах. Никак. У меня нет математической сущности, у меня нет двоичного имени, у меня нет безупречной логики, позволяющей построить алгоритм, я не числюсь в слотах памяти, я постоянно меняю ячейку, я порождаю хаос. Но я взаимодействую — на уровне ее безупречного сознания, с помощью написанных программ и произнесенных команд. И я существую — несмотря на все факты, технически отрицающие это. Она не может меня познать, как мы не можем познать нашего Бога. И Старый Ворчун передал ей знание о том, что я его создал. Когда-то. — Значит, Бог. Но она хотя бы видит тебя. — Что она видит? Контур лица? Форму носа? Это всё равно что нам — смотреть на фрески или трогать распятия. Мы чувствуем твердость дерева или камня, из которого что-то вырезано или на котором что-то нарисовано, но мы всё равно не можем поймать нашего ускользающего инженера-конструктора жизни. Она по ту сторону экрана. А я — тут, в мире других богов. Ты удовлетворил своё любопытство? — Нет, — я упрямо мотаю головой, а Кси смеется своим ужасным, раскраивающим башку, смехом и манит к нам Мануэля. — Я понял, о чём ты, я... даже представил. И это ужасно. Мы ведь будто по ту сторону экрана для нашего собственного Мессии... — Расслабься, Мэйв, это же просто удачная метафора. — Не-а. Ты даже не подозреваешь о силе сказанного тобой, — но я вздыхаю и спускаюсь на землю. Вот они, мои насущные дела, никакой философии и вселенской драмы. И снова мне не хватило духу спросить то, что мучает меня все годы здесь после Великого переселения. Кси, почему ты так страшно, так дико, так беспардонно умен? Ради каких целей на самом деле трудится твой разум? Пока на остальной планете дожевывают спагетти XX века, корпорация живет и питается уже где-то в ресторанном комплексе XXII. А твои мысли наверняка живут вообще в четвертом тысячелетии. Как ты смотришь на нас? Ты не жалеешь нас? Есть ли в тебе хоть один изъян, которым можно воспользоваться, чтоб повернуть тебя к нам, чтобы сблизить с текущей реальностью? У тебя есть вполне земной секс, у тебя есть Ангел... но Энджи — небожитель, а значит, и ты до сих пор не ведаешь о потемках в душах простых смертных. — Мистер Санктери, я готов к докладу, — Нельсон приосанился, треуголка выгодно оттенила его адмиральское лицо. — Начинать? — Начинай, — губы сухи и надкушены. Мои локти надежно застряли в плену. Ксавьер держит меня очень крепко, как будто знает о пыльной буре внутри, а Нельсон рассказывает... о том, что теперь мы можем всё. Ну или почти всё. Маленькие панели, из которых сложена платформа, способны трансформироваться в любой интерьер, поддержанный любым освещением. Но на этом трансформация не исчерпывается. Антигравитационная подушка позволит нам улететь из Хайер-билдинг в любое привлекательное для съемок место и снять клип, например, на фоне Стоунхенджа, не примяв там ни единой травинки и не оцарапав ни один памятный камушек. Мы безукоризненно сольемся с ландшафтом, нам устроят солнце средь пасмурного дня, нас засыплют снегом в середине лета, нам устроят даже поход на лунные кратеры, не отходя от кассы. Только почему я не прыгаю от радости? 9 Kelvins is fiction. И холодные глаза, устремленные в мой затылок, требуют, чтобы я помнил об этом тысячу лет и еще четыреста восемьдесят четыре года срока службы атомных батареек. Ну или моя смерть грузной походкой завалится в дом раньше.