Могильная Мразь

| Part 1 — Solitary one |

Я выпил двенадцать чашек крепкого кофе без сахара, ужасно охрип, полюбил помехи в звуковом микшере, потому что из-за них мы изредка делали передышки, пока Ксавьер всё осматривал и устранял неисправности, и возненавидел микрофон, с которым мои зубы встречались чаще, чем когда-либо до этого — со стоматологом. Из всего сказанного следует, что я жалею, что подписался на работу вокалистом? Нет. — Жив? — это Ману подкрался. Я сидел на самом краешке платформы, свесив ноги в пустоту. Студия парила на высоте примерно пятнадцати метров над поверхностью того, что должно было быть 288-ым этажом, антигравитационная подушка работала только в одну сторону — вниз, поэтому мы спокойно занимались своими делами. Моё дело до этой секунды заключалось в бездумных вдохах и выдохах. Я так выжат, что говорить не могу. Кивнул. Кузен пристроился рядом и забрал себе одну мою безвольную руку. — Прости. Зато спать ночью будешь крепче обычного. — Ага, он до ночи успеет три раза прикорнуть, — отозвался Кси, возясь с драм-машиной. У меня нет ни желания, ни возможности повернуть голову и посмотреть, что там еще за проблема. — Перекусить со мной идете? Я заказал столик в “Бухте Макао”. Не знаю даже, как это назвать, обедом или уже ужином. — Иди без нас, — Ману крепче ухватил то, что еще вроде бы было моим предплечьем. Выразительно сожрал глазами моё лицо. Я снова кивнул. — Мне нужно обсудить с Мэйвом одну недописанную лирику. — Тогда до встречи дома, — по звукам понимаю, что Кси взял мою фуражку, до этого надетую на микрофонную стойку, и нахлобучил на собственную голову. Чёр-р-рт, он сейчас должен был стать потрясающе развратным и необычным. Я преодолел себя и повернулся. Так и есть — в самый раз, чтоб немедленно принестись ему в жертву. Улыбающийся, утонченно бледный, глаза под чёрным козырьком как два растаявших изумрудных кристалла, а под ними — тревожные синие круги. И медово-золотистые волосы, примятые, лежат на щеках, мешают... Сердце от непривычного зрелища заколотилось с утроенной скоростью, лишив меня последних крох самообладания. — Ты позволишь? Не пойму, кому адресован вопрос. Мануэль пожал плечами, а я всё равно не мог ответить. Но лучше бы я тогда смог встать и сбежать. Кси аккуратно запрокинул мне голову, обманул безмятежным видом оборотня, собравшегося попрощаться без сюрпризов и выкрутасов... и поцеловал, хорошенько вломившись в рот, с возбуждающим жаром воткнув язык мне в горло и почти отправив в обморок своей ласковой жадностью. Я даже приглушенно застонал, не поняв сначала засады. Он же сейчас... предъявил на меня безоговорочные права! И показал власть, агрессивно показал, кому я на самом деле принадлежу. Но крайне жаль, что этого показательного выступления не видел тот, кому оно на самом деле предназначалось. Девять Кельвинов, то есть. — Я всё гадал, кто из вас рехнулся больше, — с усмешкой прокомментировал Ману и оттащил тяжело дышащего Ксавьера от меня. Я бессильно распластался на платформе, вытянув руки по швам. Из головы всё как метлой выметено. — И теперь знаю, что всё-таки Кси. Но с тобой поговорим в другой раз, братец. Пропуска и коды тебе не нужны, так что просто вали. Не ждал, что Кси послушается, но мы остались одни. Мануэль хлопком вырубил основные прожектора, оставив фиолетовую и красную подсветку на плитках студии, и наклонился, пробуя меня поднять. Перестал, заметив в уголках моих глаз мокрые дорожки. — Эй... — он лёг на пол рядом, некоторое время пялился в черноту над собой, потом резко выругался и взъерошил себе волосы. — Ублюдком мне никого называть не хочется, но... нет, бляха-муха, хочется! Что ещё он сделал тебе? Эй, — он просительно тронул мою ладонь, — ты спас мне жизнь. Разреши спасти твою. Мэйв... ты же не онемел? Не навсегда? — Песню давай, — прохрипел я чудом, откашлялся и проглотил разную дрянь, что откашлял. — И тоже отсюда свалим. — Когда на землю падает ночь, глаза тебе застилает пелена. Я остаюсь и охраняю твоё ложе, чтобы не дать плохому случиться. Я шлю тебе сны в почтовых открытках, на черно-белых марках плещется вода. Хочу присосаться к губам твоим, я рядом с тобой, совсем близко, — Ману отрывисто вдохнул. — Отдай мне кровь своего сердца, пролей ее для меня. До дна пролей, новым потопом, пролей дождем, дай захлебнуться, — новый вдох. Я медленно каменею с каждым словом. — Глубокой ночью, когда всё тихнет, я страж твоего покоя. У берегов дремлют акулы, а я вылизываю соль из твоих ран. Застряли пули во рту, и запах пороха мажет мне руки. Ночью, когда всё случится, — еще один вдох, надеюсь, финальный. Большего я не выдержу. — Верни мне кровь своего сердца, спаси ее для меня. Прижги мне в вены, новым пожаром, огнем дотла, не дай воскреснуть. Тихо так. Платформа не гудит и не трещит, она бесшумная, потому что гении не любят шум. Драм-машина выключена, в микшерном пульте больше нет помех, микрофон далеко. Ману умолк, а я... дорого дал бы за право называться мертвяком. Быть трупом бесценно, потому что умереть можно лишь один раз, а переживать мучительную боль — столько раз, сколько фальшивых смертей пожелал себе за долю секунды. — И что тут исправлять? Песня идеальна. — Она не в рифму. Я назвал ее «Кровь сердца», но если у тебя есть другие... — Нет. И название идеальное, — свершилось чудо, я перелёг на бок. И с любовью, на которую стал внезапно способен специально и эксклюзивно для Ману, обнял его и тесно придвинул к себе. — Будет воскрешение. Невзирая ни на что. И будет новая ночь. И кровь этого сердца прольется для тебя. — Чушь, — спокойно возразил Ману, но своё тело у меня не отнял. — Он не способен. Он не хочет. Ему не нужно. И он не верит в меня. — И каждое из этих «не» однажды разобьется. — Моё сердце сделает это раньше, Мэйв. Я недолго еще протяну в ледяной тюрьме. — Я спас тебя не для того, чтоб слушать жалостливые россказни. Прошу... пусть твоё «хочу» станет сильнее, чем его «плевать». Сильнее всего на свете. У тебя такое громадное сердце, Ману, оно должно победить. Преврати своё чувство в оружие. Тогда ты будешь на равных, выступишь наконец-то не с пустыми руками против его оружейного арсенала. — Зачем быть против? Я хочу быть с ним, а не против него! — Он воин, Ману. Эта любовь — не игра, а хренова битва. Только поставив его на колени, ты добьешься всего, чего так отчаянно просит твоё сердце. Ты можешь не верить или бояться что-то испортить, но всё остальное ты уже испробовал, портить нечего. Вступай в сражение. — Да что станет моим оружием?! Я не понимаю. — Музыка. Она освободит тебя после того, как освободит многих других. Когда стараниями Хэлла мы запишем демо-диск, а потом и полноценный альбом, когда при поддержке мощной пиар-кампании отправимся в первый тур, когда появятся другие сердца, горячо поддерживающие тебя, когда ты сотрешь с себя его холодные взгляды под лавиной тысячи обожающих глаз. Когда успех сломает замок от твоих оков, ты перестанешь паразитировать на собственном чувстве, прекратишь жалеть себя, больше не будешь одинок со своей чёрной гитарой. — Подожди. Я не собираюсь искать среди потенциальных поклонников новую любовь. — И не надо! Ману, ты всё еще не понял. У тебя начнется новая жизнь в другом мире, ты уедешь из Гонолулу, ты познакомишься с людьми. С коллегами. С гитаристами, промоутерами, музыкальными агентами, диджеями, тим-менеджерами, владельцами клубов и площадок, с другими вокалистами, со своим кумиром Фабрицио¹, в конце концов! — Так, откуда ты знаешь?! — Ты меня сегодня сам сводил в рамках экскурсии в свою комнату. А я не слепой и заметил симпатичные постеры на стенах. — И это значит... что ты будешь колесить по миру вместе со мной? — Естественно. Со всей группой. Целой безбашенной бандой. — Но что с того? Я полностью выпаду из поля зрения Демона, и это поможет ему еще быстрее и надежнее меня забыть. — Я не озвучу, что потом, потому что сам не знаю. Но хватит цепляться за Демона, это дохлая карта! Темная карта. Ты бросишь эту грязную колоду и возьмешь другую. — А говорил, что не игра... — И игра тоже, не придирайся к словам. Не цепляйся за то, что тебя унижает и отталкивает. Не цепляйся вообще ни за кого. Создай собственную карту, выбери масть, сделай всё, чтоб зацепились за тебя. И когда Демон поймёт, что ты такой же, как он... — Шутишь?! — Ты научишься хладнокровию, Ману. Научишься не реагировать на бурную страсть, на истеричные жесты, на попытки — ради Бога, извини — на попытки суицида. Среда, в которую ты окунешься, научит тебя быть мини-Демоном, узкого музыкального разлива. Однако ты вовсе не станешь злым или бесчувственным. Под слоем наработанного самоконтроля ты останешься прежним. Братом, которого я люблю и за которого до блеска наполирую рожу кому угодно. — Так хочется послать тебя нахрен с соблазнительными перспективами роста, — он порывисто вздохнул, снял напульсники и потер тонюсенькие запястья, — потому что верится в них с трудом. Но я попытаюсь. Поцелуешь меня? — Для храбрости? — Иди нахрен! — Хорошо, значит, для затравки... Он начал вырываться, но затем лишь, чтоб еще охотнее прижаться к моей груди, и я с наслаждением истерзал его нежный рот, постаравшись отдать кровь хотя бы из своего сердца.

* * *

Суматошный день состарился в вечер, незаметно и к моей вящей радости. Покинув студию вместе с Ману, я сначала по привычке пошел в общежитие к Додо. Открыл ключом, который еще не сдал управляющему, рассеянно удивился, что на табличке под звонком нет моего имени, и опомнился, когда переступил порог. Покрасневшее лицо бывшего соседа, вскочившего из-за письменного стола, отразило все его невысказанные обиды. — Я здесь, вообще-то, больше не живу, знаю, да, — я почесал затылок, скрывая растерянность. — Хотел сказать тебе спасибо и подарить свою коллекцию фаянсовых чашек с ниндзя, кажется, они в посудомойке. И футболку с Че, которая в стиралке. И эту полочку с прилипшим подсвечником. И кусочек сыра в холодильнике. Короче, всё, что курьеры не забрали из моих вещей. Захлопнул дверь, решив не ждать благодарственных речей в ответ на моё сомнительное великодушие, и быстро дал дёру назад к Хайер-билдинг. Мне повезло, кузен на Астон Мартине еще не уехал, не пришлось разыскивать Сайфера и грязно шантажировать нашим свиданием. Дома я полюбезничал с поваром Мортеалей в лучших традициях французского этикета: нарушил неприкосновенность кухни, ступив ногами чужака-захватчика, стянул канапе с блюда, стоявшего на краю разделочной поверхности, застыл, не дожевав трофейное мясо с оливкой (заслышав за спиной характерное покашливание), и выдержал минуту угрожающей тишины. Потом осмелился развернуться и дожевать. И проглотить. И нагло улыбнуться. Жерар мерил меня не то чтобы укоризненным, но внимательным и недоверчивым взглядом. Поварского колпака он, кстати, не надел. Или вообще оный не носил. Блестящие черные волосы были гладко зачесаны назад, в правом ухе красовалась золотая серьга. Я облизал пальцы от кисло-сладкого соуса и сделал опасное движение в сторону ближайшего холодильника. Тонкие усики повара дважды дернулись. Похоже, это означало признание и одобрение. — Мсье голоден? — Да! — Мсье может взять еды, приготовленной на вечернюю трапезу. Мсье также может всегда забирать выпечку вот с этих серебряных подносов. Мсье желает аперитива? Шампанского “Moët & Chandon”? Сухого мартини, негрони? Я урвал печеночный пирог и бутылку минералки, скрылся с места преступления, вволю накрошил на полу своей прекрасной спальни, пока набивал желудок, затем уснул как убитый. Слава аду за то, что выписал в особняк расторопных и понятливых горничных, кто-то из них получил инструкции (от Ксавьера, полагаю) и предусмотрительно завел мне будильник на 19:00. Сам я сделать это забыл. Как и вообще найти в своем новом логове часы. Они затарахтели под кроватью, стукнулись об деревянную ножку и упрыгали куда-то через всю комнату, где и затихли, свалившись со звоном треснувшего стекла. Мне некогда было разыскивать место бесславной кончины, я лихорадочно готовился: контрастный душ, чтоб окончательно проснуться, одевание, прическа, переодевание, ругательства, контрольная версия прически, которая не портилась (по обещаниям производителя геля) даже от штормового ветра, финальный штрих косметическими тенями вокруг глаз и нервное прикусывание напомаженных губ. Октавиус бы меня убил за неряшливое нанесение макияжа, но Октавиус наверняка сделает это позже, просто увидев, какой знатный героиновый наркоман из меня получился. Я размазал часть теней на щеки и виски. Я волнуюсь. Боги, кто бы знал, как я хочу орать от беспокойства, остаться дома и спрятать голову в песок. Любопытство вступило в хорошо знакомую схватку со страхом, горькой обидой и нежеланием получить больше ран, чем их уже нанесли. Девять Кельвинов заставил меня сделать не самое отвратительное по части совести, но самое низкое — по вопросу чести. На лестнице я неожиданно столкнулся с Демоном. Неожиданным это было, конечно, только для меня, потому что киллер явно кого-то подкарауливал. — Я могу тебя конвоировать, — он слез с перил и закурил. Мы встали лицом к лицу, в контрасте с тлеющим кончиком сигареты, рисковавшим обжечь мне нос, его холодный взгляд заворожил полной безучастностью. Уверен, сегодня она обманчива. — С ума сошел? Просто выпроводи меня вон. Это-то ты умеешь лучше всего. Я не нуждаюсь в няньке и иду один. — Не боишься повтора вчерашнего? — Хочешь — выдай мне пистолет, — я уже оглаживал кобуру на его бедре. Бедро погладить хотелось тоже, но в свете свежих воспоминаний о терзаниях Ману делать этого ни в коем случае не стоило. — Нет? Я так и думал. Я подался назад, высвобождаясь из плена его ауры, и пошатнулся, грубо и резко хватаемый за талию. Сигарета переломилась пополам и упала... не знаю куда. Смотреть я мог только на губы. Впрочем, как всегда. — Обещай, узнав правду, вернуться в дом. Не шатайся по городу. И в гавань не ходи. — А не то что? Пришлешь за мной отряд? С хрена ли мне слушаться? Вы конкретно достали меня этой псевдозаботой, хождением вокруг да около, лицемерным участием, сочувствием, оттягиванием решающего момента, поддразниванием... — я с ненавистью посмотрел ему в глаза. — Надеюсь, он стоил всего этого, Демон. Потому что если нет — я пойду к Аморесу и попрошу запереть меня в психиатрию. Надолго. И поверь, он не откажет. Демон едва заметно кивнул и бросился прочь от меня по коридору со скоростью... молнии? Наверное. Это едва ли имело значение. Ключи от Астон Мартина я забрал со столика в холле, сам автомобиль нашел у ворот и отбыл в Гонолулу. Громада Хайер-билдинг сверкала в сумерках синими, зелеными и красными огнями, волшебно и многообещающе. На минус втором этаже случилось небольшое столпотворение оборотней в масках: по странному стечению обстоятельств все сегодня прибыли к восьми. На мое открытое неразукрашенное лицо, должно быть, посматривали неодобрительно. Мне начхать. Еще сильнее, чем вчера. — Фотограф, — Октавиусу изменила выдержка, он разглядывал меня во все глаза. Захотелось смеяться, еле сдержался. — Что это за самодеятельность? Тебя перекрасить? — Ни за что. 9К у себя? — Да. Но я думал... что ты не пойдешь. Что тебя придется... — Уламывать? Так и было бы, смотритель, если бы не мафия. Хотите мне еще что-нибудь сказать, или я могу, наконец, ворваться к своему мучителю? Преград не осталось. Бес молча сел в закуток, а я нетвердым шагом подошел к комнате №3. Прислонился лбом к двери. Сжался и веки больно сжал. Еще не поздно сбежать от предсказания и потешить мессира Асмодея своей трусостью. Еще не поздно... Поворот хромированной ручки влево. Поздно, я внутри. Чуть дыша, заметил ширму, кресло, тусклую лампаду. Его. Голова откинута на спинку кресла, руки лежали на подлокотниках, ноги целомудренно сдвинуты. За ушами виднелись белые шнурки. Он в маске. Я инстинктивно вытер лоб до того, как выступила испарина. Голос не слушался, заикаясь. — Прошу, пусть не будет сегодня никакого представления. Я сделаю пару снимков и... и после этого — проваливай. — Не получится. Фотоаппарат разбит. — В клубе есть и другие. — Я разбил их все. — Тогда проваливай прямо сейчас. — Нет. Мне нужно твоё прощение. — Это ещё вдруг за что? — За вчерашнее. Мэйв... — Не смей обращаться ко мне по имени! — Могильный, я был под кайфом. Я не помню и половины всего, что натворил. — На суде это было бы отягчающим обстоятельством. — Октавиус сказал, что у тебя был нож. — Нож, предположим, мой, но был он не у меня. А у тебя в руках. — Могильный, я не пытаюсь оправдаться. Я хочу сказать, что ничего не вспомнил. — Тогда гляди сюда! — я стремительно подошел и поднес к своей шее его тусклую лампу. Два крестовидных укола ножом. Нижняя губа со следом разорванной раны, которую мне обработал Кси в студии. Нос, болевший от вчерашнего кокаина. Новая волна ненависти. Я едва держался на ногах. — Может, это вернет тебе память?! — Прости... — голос за маской звучал глухо и неубедительно. В прорезях ни черта не видать. Но он хотя бы голову от спинки кресла оторвал. — Я правда позарез нуждаюсь в этом прощении. Ты сейчас поймешь, почему. — Да мне нафиг не сдались твои причины. И деньги твоих спонсоров. Я подам прошение в совет директоров, чтоб тебя освободили от должности. С позором выгнали из ELSSAD. И не приняли больше никуда. И никогда. Чтобы ты остаток жизни гнил на Марсе, убирая улицы. Если тебе, конечно, доверят едкие составы для мытья и очистки тротуаров. — Могильный, я виноват! Я не заслужил, чтоб ты выслушал меня. Я не заслужил вообще ничего, кроме унижения, которому ты меня сейчас подвергаешь. Но осталось хоть что-то, что я мог бы сделать? Осталось же, ведь так? Я отступал к выходу, намереваясь быть глухим, слепым и неумолимым. Но я не мог. Не слепым. Когда угодно в будущем, но не сейчас. Его лицо... Любопытство приперло меня к стенке, возможно, в последний раз. Его лицо... — Да, — я прикрыл себе уши, испугавшись шума крови. В висках стучало, в груди становилось тесно, липко и невыносимо. Мой поезд сошел с рельсов. Больше нельзя оттягивать, хватит, я не вынесу. Я хочу. Его лицо. — Осталось... Сделай. Девять Кельвинов встал с кресла, снимая маску.