Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Выбраться из Хайер-билдинг удалось в начале первого часа ночи. Безутешный Паскаль долго отказывался покидать своё убежище и встречаться с семьей, я кое-как уломал его не топать пешком, а поехать со мной. Вид белоснежного Астон Мартина, который не успели испачкать тропические ливни, привел его в неописуемый испуг, потом — в столь же неописуемое негодование. — Ты что, один из них?! Мэйв... — Это не моя машина! Я ее практически без спросу взял. Пас, Господи, не смотри на меня так. Я христианских младенцев на ужин не ел и кожу с их матерей не сдирал. Он сел на переднее пассажирское кресло, не ответив, только угрюмо оглядывался по сторонам, изображая праздное любопытство... но я почувствовал, что Клаас хочет что-то найти. В салоне автомобиля ничего, указывающего на личность владельца, не было — ни игрушек-подвесок на зеркале заднего вида, ни личных вещей в бардачке, ни забытых бутылок, пустых стаканчиков или пакетиков из-под фаст-фуда. Никаких бумаг или кассовых чеков. Он поглядел себе под ноги, но на коврике тоже ничего не валялось. — Куда везти? — я вырулил с парковки и встал на светофоре. — Уайлдер авеню 1015, это высотный дом класса «А». Корпорация арендует в нём для нас с Мадленой квартиру. Тачка принадлежит Инститорисам? — Да, но брал ее мой кузен, Ману. Он поскреб кремовую кожаную обивку сиденья, потом поглядел на свои пальцы — под ногтями не осталось ни следа от гипотетической грязи. Раздражённо вздохнул. — Найти бы хоть волосок, хоть горсточку пыли... указывающую на них. Я бы сломя голову побежал делать анализ. Отдал бы на проверку все найденные ДНК и доказал бы. Что они не люди, а внеземные чудовища. — Пас, мы тоже не люди. И наша ДНК, попав нечаянно на центрифугу, разорвет в клочья научный мир. Ты помнишь награды корпорации «Открытие года 2003» и «Фотография года 2003»? Мастер Тэйт получил их за разгадку нашего генетического кода и за снимок под микроскопом... одной спиральной молекулы, состоящей из четырех независимых цепей. По законам местной биохимии существование такой сложной молекулы невозможно, она нежизнеспособна и должна была распасться еще в начале жизненного цикла, до встраивания в многоклеточный организм. А ее развертывание и обратное свертывание в новой последовательности цепочек с созданием принципиально иной комбинации признаков живого организма покажется местным невеждам магией. Ты представляешь, что случится, когда кто-то из их ученых догадается о внешней стороне вопроса? О гибкой трансформации этих самых признаков на плоти. О существовании оборотней, меняющих морфу, когда им заблагорассудится, а не по фазам Луны или под действием каких-то вирусов. Представь, они поймут... что есть некие мифические твари, живущие с ними бок о бок. Твои «чудовища» будут моментально забыты, зато начнется охота на нас. Горячая такая рыбалка в тесной бочке. Ты не сможешь даже чаю попить в редакции... без риска, что на кухне кто-то не сопрёт твою чашку и не продаст отпечатки твоих губ спешно созданному правительственному бюро по расследованию генетических аномалий. — Ты защищаешь их, Мэйв. — Я защищаю всех нас. Хайер-билдинг от крыши до основания. Зачем ломиться с обвинениями на этаж администрации? Он отнюдь не случайно расположен точно посередине небоскреба. Пострадают и верхние, и нижние. Клаас угрюмо поджал губы и не проронил больше ни слова до самого дома. Прощаясь, я вышел из машины, чтобы обнять его по-дружески. Он вцепился мне в талию, не желая отпускать. Предчувствуя недоброе, я заглянул в его светлые глаза — в них плескались детское отчаяние и такая же детская надежда. — Ты ведь никогда не перейдешь на сторону власти и вседозволенности? — Пас, пожалуйста. Они не чудовища. Модель управления, которую предложила госпожа президент нашим кланам, самая лучшая. Модель контроля... непонятная, но зато работающая отменно. Они покорили младшее поколение, это хорошо, это нормально. Это лучше, чем умирать в бессмысленной и нескончаемой войне в постепенно вырубаемом лесу. Они не только открывают нашим детям будущее, они дают нам самих детей, а детям — сохраняют отцов. Где был бы сейчас Ксандер, останься мы на Терре? В клетке? На вертеле? В земле? Воздух между нами уплотнился, наэлектризованный, будто иглами ощетинившийся. Показалось, что отдельные пряди моих волос встали дыбом. Паскаль неподвижно смотрел мне в глаза. Долго ли? Не знаю. Но душу выражением своего отцовского горя вынимал из меня успешно. И всё же я был полностью уверен в своей правоте. Взгляда не отвёл, ресницами не прикрылся, в постыдное бегство не бросился, перемахивая через соседские заборы. И его отчаяние понемногу растопилось, оставив два островка грусти. — Жаль, что ты не мой сын. Разумный и бесстрашный. Достойный. Твоя жестокость привела меня в чувство, — он разжал напряженные пальцы. — Прости за ужасный вечер. — Не ты испортил его, старина, — я похлопал его по плечу. — Занятый своими переживаниями, я не удосужился спросить, что у тебя случилось, что привело ко мне в столь поздний час... — Это больше не важно, правда. Ложись спать. Привет Мадлене и мальцу. Только не буди их среди ночи, ладно? Утро расставит всё на свои места. Удивительное дело — когда приходит спокойствие, нужное для убеждения других, на самого себя оно уже не действует. И мне утро ничего не принесет и ровным счетом ничем не поможет. Как и ночь, как и любые другие фокусы мага по имени Время. До Второй Парковой Авеню меня довезла автоматика. Программа «Домой», должно быть, вмонтирована во все машины из автопарка Инститорисов. Полезная функция, если ты, к примеру, мертвецки пьян. Или вымотан, как я сегодня... или втайне хотел бы свести счеты с жизнью. Нет, я не оговорился. Я чувствовал себя мертвецом, по фатальной ошибке продолжавшим разъезжать по улицам живого города. Никто не догадался бы, что я уже скончался. Я прижимал кисть левой руки к губам и губами слушал свой медленный пульс. Но я не верил в него. Это обман тела, отказывавшегося выпускать в небо мой измученный дух. Это коварная ловушка, призывавшая меня одуматься и продолжать жизнь дальше, на пепелище, среди осколков гранат и обугленных ошметков чьих-то внутренних органов. Машина ехала по ровной трассе, а в реальности сознания мои едва волочащиеся ноги спотыкались о чьи-то сухожилия. Я снова и снова подносил руку ко рту и спрашивал себя, почему шум гоняемой по кругу крови считается признаком наличия моей персоны. Я вполне уже могу быть зомби, оболочкой от прежнего себя. Или тропической летучей мышью, которой снится сон, что она — оборотень из клана удавов. Ведь мне же снилось, что я — рукокрылый хищник, парящий над телом нефтяного океана и телом Ангела. Или я стал каплей мочи на предметном стекле одного из лаборантов Нэнси. Или восковой фигурой музея мадам Тюссо. Где грань, отделяющая бытие моё и бытие педали газа, на которую жмет моя нога в большом ботинке? Где кончаюсь я, а где начинается моё сумасшествие? Перешагнул ли я эту грань? Как долго буду считаться всеми вменяемым? Но самое главное — до какой черты я должен дойти, чтоб перестать чувствовать груз страдания своей невыплаканной любви, всех дохлых бабочек, бережно хранящихся за пазухой... Когда я выброшу уже весь этот хлам? Когда освобожусь?! Дворецкий Иэн забрал у меня автомобиль так, как раньше забирали поводья у лошадей, чтоб отвести их в конюшню на постоялом дворе. Я встал на твердую землю только в гараже. Я не шатался, но когда вышел наружу, дом сатаны плыл перед глазами и норовил исчезнуть вовсе. С тревогой я подумал, что это похоже на сильно запоздалый эффект от наркотика. Девять Кельвинов послужил катализатором? Или наоборот... всё это время он был ингибитором, тормозившим естественные процессы во мне, и, только избавившись от него, я получил долгожданный химический распад ангельской пыли в венах, море кайфа, горько-соленое море, оно сейчас разносится повсюду, заражая мои пресные реки. Добираясь до спальни, я молил Бога не встретить ни одного из Его непрямых наследников. Демон сам по себе дипломированный палач. Но Энджи, как огромный алмаз, преломил бы мою боль, усиливая тысячекратно, ранил бы, прикоснувшись ювелирно отточенными углами, а сфокусированный в нём свет сжёг бы меня к чертям собачьим. Если во мне осталась хоть капля рассудка — он лишит меня ее. А если не осталась — он вернет мне ее, чтобы острее дать понять, что без нее лучше... и затем отнимет окончательно. Разве всё, о чём я думаю, не роднит меня с клиникой? Последний оплот действительности и адекватного восприятия — моя кровать. Вещь, существующая здесь и сейчас, из дерева и металла. Я потрогал ее по периметру, убедился, что она занимает пространство, она настоящая. Я снимал с себя одежду, стараясь запомнить текстуру ткани, форму пуговиц, прорези застежек и даже запах того тела, что она облегала. Были сомнения, что оно моё, но одежные признаки настаивали на том, что тело хотя бы было. Какое-то. Оно стройное и даже красивое. Я ощупал его, ложась под одеяло, я укутал его, хотя оно не мерзло, и я провалился в сон вместе с ним, и сном нас с ним разъединило. Сон. Фаза беззащитности, фаза полного обнажения перед всеми опасностями мира. И слой одеяла лишь подчеркивает эту немощность. Сон... ты будто падаешь замертво, и нет гарантии, что если потормошить твоё плечо, сознание, гуляющее где-то на задворках божественной усадьбы, вернется к тебе тотчас же, разомкнет твои веки и даст сдачи врагу. Сон... ты пробуждаешься, а хищники обнюхивают твое лицо и брезгливо фыркают — вдруг ты уже пища для падальщиков? Вдруг не стоит вонзать в тебя острые зубы, вдруг ты незаметно остыл, вдруг кишки твои сейчас расслабятся, опорожняясь от последней порции кала. Сон... маленькая прелюдия вечности или репетиция большой смерти. Каждые сутки она заглядывает к тебе в гости, проверяя, не готов ли ты к главному представлению. Она может прийти и днем, но лучше ночью. При свете дня от вопиющей безобразности ее обликов может стошнить. Сон — я не хотел его видеть. Я знал, что след моего сознания подсунет недопереваренный бульон моих переживаний, подбросит трупы, улики и продажных полицейских, извратит и переврет всю историю. Я увижу триллер вместо трагифарса. Я увижу и приму участие, меня заставят пережить это по новой. Да, ночь прошла в кошмарах. Снился Рауль, Бальтазар, Ксавьер... платиновый, карамельный и медовый блондины. Оттенки их волос смешались в одну сияющую палитру, три прекрасные фигуры, три древнегреческие мойры. Один ткал пряжу моей судьбы, второй запутывал нити, а третий их перерезал. А потом из их золотистого рая проступило лицо 9К. Маска смерти уродовала его ровно наполовину, на левую половину, а на правую он был собой... был Сайфером. И чистая часть пленяла своей красотой настолько, насколько закрашенная — отталкивала. Они распались, развалились на две части, исчезли. Ничего нет, чернота, но недолго. Я начал упираться ногами и руками в стенки и пол тесного деревянного ящика. Я лежу в гробу, во рту у меня вата, чернота давит, хоть глаза выколи, и воздух затхлый, сырой, червивый... Я разбиваю руки в кровь, молотя в крышку гроба, я сую ноющие костяшки в рот, зубами сдираю кожу с ссадин, ем ее, давлюсь, глотая вату, а затем снова колочу в голые доски. Мне хочется пить, орать от ужаса, плакать и звать на помощь. Мне хочется дышать, жить, мне страшно замереть, ничего не делая, и я сбиваю себе все кулаки в отчаянии. Размазываю слезы, грязь и кровь по лицу, я рыдаю, задыхаясь, понимаю, что всему конец, что гроб зарыт, я на кладбище, меня не услышат, не придут, не спасёт никто. Но почему я всё еще в рассудке, почему не сошел с ума, почему нет у меня ничего, чем я мог бы заколоть себя и сократить время страданий... Содрать пуговицу с погребального костюма, съесть, подавиться ею, может быть, наконец-то... всё. — Господи! — это я, выкрикнул шепотом. Тело скорчилось на постели, как после удара током, онемевшее, в пальцах ног нервный тик, руки ледяные, а вся голова в холодном поту. Я подергался, как эпилептик, пытаясь прийти в чувство, отмякнуть и согреться. Подтянул к себе одеяло. Ударила дрожь... я вспомнил, что снилось, и захотелось по правде залиться слезами. Хотя бы сейчас, в самый глухой час ночи, пока никто не видит, а подушка не выдаст... Свернулся в клубок и судорожно обхватил руками колени. Я самое одинокое существо на свете. Некому ворваться, утешить и убаюкать меня. Раз в жизни устрою акт жалости к себе. Когда еще выпадет возможность? Пусть я взрослый и самостоятельный, но сейчас я не отказался бы от присутствия матери. Ее успокаивающих слов и рук, ласково лежащих поверх одеяла на моем боку. Я подавил вздох и сам положил на бок руку. Запретная тема, нежелательный предмет для дискуссий. Мать. Привлекательная женщина с сигаретой. Волосы, обесцвеченные до рыжины, и высокие каблуки. Сковородка пригоревшей яичницы с беконом и мягкий извиняющийся голос. Легкомысленный наряд и хлопающая дверь. Новый поклонник, очередная ночь вне дома. И щуплый мальчик с грустным лицом, сидящий над тарелкой и медленно выдавливающий соус на хлеб. День за днем, один на один с комнатой, книжками, тетрадками и первым фотоаппаратом. Раз в месяц — строгий пробор мужчины с усталыми серыми глазами и его тихо поджатые губы. Короткие пепельные волосы, что кажутся мне сияющим шелком на фоне моего тёмного каштанового недоразумения. Отец... что жил другой семьей. Отец, что давно был в разводе и тяготился встречами со мной, полукровкой. Отец, что ненавидел мою мать-потаскуху и ненавидел ее продолжение во мне. Отец, который не хотел меня, и мать, которой просто было наплевать. Мэйсон Санктери и Джози Рокк. Я никогда не злился, не мстил, не причинял им что-то плохое. Я... всего лишь впитывал их чувства, мне больше нечего было впитывать. Почти. Еще была двоюродная сестра отца. Сварливая тетка Тисс... всегда немного нервная и суетливая, похожая на большую наседку. И ее чудесный старший ребенок, в глазах которого дремала меланхолия и крепкий зеленый алкоголь. Ксавьер. Вот и замкнулся этот круг в очередной раз. Я слабо шевельнул ногой и позволил себе один маленький сокрушенный вздох. Моя жизнь вовсе не разбита, а по-прежнему не собрана. Я должен снова подтаскивать кусочки друг к другу, соединять и, если они подходят — подгонять крепче и склеивать. Я должен... Я должен. Я вздрогнул, в один момент накрытый чьим-то телом и придавленный. Одеяло врезалось между бедер, застряло, не могу вытащить, не могу повернуться, руки тоже застряли, запутались и... — Демон? Напавший молчал, его тело не двигалось. Он очень тяжелый, до чего же странно. Я вдохнул с усилием, сам себе не признаваясь, что радуюсь. Кто-то обо мне вспомнил, я больше не самый одинокий. Но не дай Бог это... — Сайфер?! И снова он не подал признаков жизни. Похоже, я должен угадать. С третьей попытки. И лучше бы сейчас не ошибиться. Лихорадочно прокрутил в голове всех мало-мальски знакомых бойцов. Любвеобильный Митчелл, гостеприимный Амир, накуренный Маас Шак, загадочный Рауль (скучая по Эмилю, он точно не пустился бы в авантюру), снова нетерпеливый Митчелл, Парис — но он в больнице и сплошном гипсе, сладостный Бальтазар, слишком изящный, чтобы лежать таким тяжелым прессом, ведь этот — тяжелый, как... медведь! Ну конечно, чёрт возьми! — Хаммер? И тело сжало меня в железных объятьях. Выдало ответ тяжелым дыханием. — Как ты меня нашел? И зачем? Одеяло поползло в сторону, игнорируя допрос. Или Гэлбрайт окончательно разучился говорить, или ему башню снесло от возбуждения. Я предпочел бы первое. Но придется бороться со вторым как с неприятностью. Хотя при других обстоятельствах я отдался бы ему самозабвенно. — Хаммер, у меня выдался худший день в жизни. А худшая в жизни ночь подарила самый худший сон. Пожалуйста, я не хочу встретить еще и худшее утро с болью в заднице. Он скатился на постель рядом, крупные руки снова сграбастали меня вместе с одеялом, похожим на бесформенный кокон, но уже чуть поудобнее, а полные губы уверенно нашли мои и забрали их, облизывая и чуть посасывая. Незаметно для себя я прильнул к нему, выпростав из «кокона» одну ногу и закинув на него. Гэлбрайт мял моё обнажившееся бедро, то самое, на котором стояла метка клуба... и продолжал целовать с нажимом и настойчивостью, заставляя мою голову откидываться всё дальше и дальше назад. Невольно взволнованный и распаленный, я захотел более серьезного продолжения. Оттолкнул его рот, сорвал мешающее одеяло. — Давай ниже. Прозвучало это сухо и цинично, как приказ, я даже устыдился. Я... я что, правда хочу этого вот так? Воспользуюсь слабостью шкафоподобного мужчины ко мне, заставлю его быть моим нарочным утешением, сделаю суррогатом любви? Заткну им очередную рану? Гэлбрайт уже улёгся ниже и спускал с меня трусы. Снял их полностью, скомкал, они полностью исчезли в его кулаке, расставил мне бедра пошире... Короткие ногти, впившиеся в мои колени, выдали его предвкушение. То, чего он хотел, он хотел совершенно искренне. И его чистая животная похоть разлила во мне реку потеплевшей крови. Я приподнялся, черкнув по его лицу задравшимся членом, Хаммер поймал его в рот, и... и мне снова стало стыдно. Уважаемый боец ELSSAD повредился умом, бросил среди ночи напарника, забрался в жилище демонов, нашел неспящего штатного фотографа и принялся обслуживать ему пенис. Странно... от последнего отрезка мысли неимоверно пересыхает в горле, а не кидает в виноватый румянец. Бессильный противостоять собственному телу, я развалился на подушке и отдался полностью языку бойца и его нестандартным умениям. Сравнения с Демоном влезли в голову сами. Сравниться с Демоном не сможет никто. Но Гэлбрайт был теплым, старательным и одержимым, очень скоро я возбужденно пихался ему в рот, дергался, приходя в себя, и пытался отодвинуться, но член стоял колом и упрямо въезжал снова в чужой рот, от слишком резкого наплыва ощущений хотелось удавиться. Я ненавидел себя и хватал Хаммера за мощные плечи, взвиваясь над постелью и быстро опадая, потом вообще застонал, не тихо... не как подобает гостю мессира Мортеаля. Воспоминание о том, что темптер пил мою сперму, заставило мученически вздрогнуть, покрепче вцепиться пальцами в мускулатуру парня, сосредоточенно сосавшего мой член, прикусить язык, чтобы не выпустить из себя какой-нибудь звериный вопль, и кончить. Обмякнуть усталым и чуть вспотевшим, не обалдев от оргазма до овальных пятнышек в глазах, но всё равно отъехав чуток в рай. Я дышал как полоумный, как после зачетного кросса, было жарко, томно и сонно... больше не стыдно. И никаких левых мыслей. По телу гуляло пару приятных остаточных спазмов, семя стекало по подбородку Хаммера, я тупо смотрел на него и не мог вспомнить, есть ли поблизости в комнате бумажные полотенца. Не вспомнил и вытер сам ладонью. Он просунул язык между фалангами моего указательного и среднего пальцев, облизал с неподдельным эротизмом, медленно, ужасно медленно, не отрывая глаз от моего лица. Глупейшая догадка, что он влюбился в меня, взяла и всё испортила. Я передумал желать спокойной ночи, натянул обратно трусы и хмуро закутался в свой кокон, позволив Хаммеру, впрочем, нарушить целостность одеяла, подлезть поближе и обнять меня. Валялся не шевелясь, притворяясь спящим, а сам скис и думал, какой из меня фееричный совратитель получился. Возбуждаю суровых солдат, штабелями кладу их между своих ног. Чёрт, но до чего же он огромный... ну, в смысле Гэлбрайт. А вовсе не та его часть, что уперлась мне в поясницу, стеснительно отодвинулась и снова уперлась, но уже в копчик. Я спросил себя, когда лежал так с кем-то, вытянувшись на постели, гибко прильнув, слушая свое спокойное дыхание и еще одно, беспокойное, ласкавшее шею и временами громко срывавшееся с сухих губ. Губы утыкались мне в затылок, осторожно целуя, осторожно, в скрытом волнении, они принадлежали мне, как будто... их хозяин правда достался мне. Как будто у меня наконец-то появилось... это. Чувство единения, тепла и любви. Так когда? Когда еще такое было? А никогда. Хаммер своим нечаянным жестом доброй воли и «кошачьей» распущенности дал мне всё. И комок, появившийся в моём горле, требовал, чтоб я ответил на этот жест. Так, как сам посчитаю нужным, но ответил прямо сейчас. Пощупал его руки, опять невольно подивился их размеру и уложил на свою талию. Прижал. Гэлбрайт начал меня гладить, смелее и ниже, я выгнулся и вильнул задницей, устраивая его крупный эрегированный член в ложбинке между ягодицами. Покрылся испариной, когда почувствовал его дополнительное наливание жаром и набухание кровью, но не от страха... от внезапности собственного предвкушения. Я так хотел секса... он настиг меня в состоянии «уже не надо», но я пересилю травлю своего оскорбленного мозга, я забуду о прошлых издевательствах, обо всех позорных минутах возбуждения, что во мне разжигали, затем прерываясь на самом уязвимом месте, убивая мои чувства и прогоняя меня. Я хрипло выдохнул, избавляясь от прошлого. Моё настоящее меня очень хотело, хотело неподдельно... явно намереваясь зайти далеко и дойти до конца. И я верю... верю, как и каждому ощущению, раздувавшему угли в моей крови. Гэлбрайт ставил на моем плече засос за засосом, его ладони сминали мне бока, выгибали назад и тёрли об его гладкий, чуть потный торс, я поддавался каждой немой просьбе его тела, я выполнял их все, и кокон одеяла раскрылся, выпустив на свет хоть одну мою немертворожденную бабочку. Я улыбался, робко, в остатках старых страхов... а Хаммер целовал краешки моих губ, пока его руки продолжали совсем недетскую игру с моими бедрами... и моё сознание перешагнуло детскую нерешительность, сделало каждое прикосновение ко мне сладким и намеренно испорченным. Ощущение вылезшей головки его пениса ударило по мозгам сильнее, чем почувствовалось на анусе через синтетическую ткань трусов, я почему-то ясно представил ее вкус на языке... пресный, с запахом мускуса и каких-то добавок имени Хэлла, возможно, сладких, возможно, похожих на алкоголь. Хаммер тем временем кусал мне ухо, щекоча и чувствительно прохаживаясь языком, его лапищи изучали мои соски и ребра, член нетерпеливо тёрся о моё сжимающееся и раскрывающееся отверстие через ткань, она намокала от смазки, сочившейся непрерывно. Я отнял его левую руку от груди и повел по своему телу, оттягивая трусы с одной ягодицы. Он угрожающе зарычал, когда я ввёл его пальцы себе в анус вместе со своими, осторожно взялся за них внутри, разводя в стороны, упираясь в стенки прохода, поглаживая их, подрагивающие. Его пульсирующий член, не выдержав таких предварительных ласк, практически выплюнул мне на внутреннюю поверхность бедер струю слизи, я размазал ее немного на тугое колечко мышц и вокруг. Вглубь не хотелось, глубже я ощущал себя достаточно мокрым и готовым. — Презервативов нет, — шепнул я тихо. Ощупал головку его члена с внушительным отверстием уретры, проглотил слюну, стараясь не думать, как бы влез в нее узким языком и высосал оставшуюся смегму, и приставил к самому входу. Гэлбрайт повернул мне голову, как-то не к месту стеснительно целуя в щеку... и засадил. Разность этих ощущений и их вопиющая дисгармония заставили меня вскрикнуть, возбуждение захлестнуло колючей волной, он заткнул мне рот вместе с носом и продолжил насаживать, прижимая всё грубее, рывками, чтоб побыстрее. Ощущение удушья вкупе с грязно проталкивающимся в зад горящим членом возымело на меня какое-то странное обратное действие. Я выгнулся, шипя от боли, смазки нам хватало, но во мне было тесновато, очень хотелось дышать и в то же время... не хотелось. Может, он убьет меня остановкой дыхания? Продолжит совокупляться с моим мёртвым телом, кончит мне в расслабившуюся прямую кишку, потом анус сомкнется и отвердеет, а горячая сперма внутри останется... И этот абсурдный гипотетический акт некрофилии распалил меня еще больше. Захотелось покоряться, раскрываться и подставляться, целовать ладонь, заслонившую мне пол-лица. Я приподнял попу выше, желая, чтоб он засунул пенис до самой мошонки, грудная клетка возмущенно горела и скрипела, требуя кислород, в глазах начались шумы, полосы и посторонние трески, подступило головокружение, я повторно обмяк. Член Хаммера долбился в меня не хуже молота, вынимаемый где-то на две трети и опять вонзаемый, я стонал без звука, просто сотрясалось тело, через стенку прохода он бил меня по простате, массируя умело и жестко, мой собственный член, встав повторно, почти насильно, болел от похоти, переполнения кровью и нового напряжения, внизу живота всё стягивало и ныло. Хотелось дышать, хотелось трахаться, повторяя движения Хаммера, снова и снова хотелось дышать намертво зажатыми носом и ртом, и орать хотелось, и плакать, и кончить уже сейчас, сразу, а воздухом — нажраться и напиться... Хотелось остановить содомию и не хотелось, его мошонка уже терлась о мои яйца, как я того обморочно и хотел, его член застыл глубоко в моей заднице, прочно и тесно застряв, присосавшись клейкой головкой, но громадное тело бойца всё еще двигалось, вдалбливая в меня точечное удовольствие упрямо, сладко и жестоко. Рука на лице требовательно стиснулась, чуть не ломая мне шею, я послушно откинулся на любовника-садиста, прижался к нему весь, взятый так полно, как никогда не позволяла пуританская совесть, а голова почти раскололась от кислородной ломки, отнимая зрение, сознание и какое-либо понимание происходящего. И в этот миг он отпустил мой рот. Отпустил и одновременно вынул. Как он мог знать?! Я балансировал на грани, я точно распрощался с жизнью, но вдруг спасен... и мгновенно ушел в кашель, почти что в приступ кашля, не в состоянии вдохнуть ни грамма воздуха. Я забыл, как правильно дышать, забыл, зачем мне нос, освобожденный, как и рот, и Хаммер напомнил, еще раз вонзившись вглубь меня скользким членом... выбив крик и, кажется, достав до почек. И пока я не опомнился от последнего удара, с размаху впечатал меня грудью и животом в скомканное одеяло, тяжело навалился сверху и расплескал всех своих неродившихся детей по моей спине. Я всё еще кашлял и офигевал, в висках стреляло, лёгкие болели, орали, возмущались, но брали своё, дышали, между ног было невозможно мокро, мой член сжимали крупные пальцы, выдавливая вторую порцию спермы... а задницу саднило от небывалого насилия, хоть и не так болезненно, как я предполагал. Я поборол кашель, в первый раз после оргазма свободно вздохнув и не подавившись... но офигевать не перестал. Медленно, пытаясь не шевелить ногами, я повернулся и лёг на спину. Да, она заляпана, и я порчу постельное белье, но на животе больше сил нет лежать. И я не буду на животе неделю спать или две. Или три. Потому что эта поза будет мне напоминать, как Гэлбрайт лапал мой зад, задирая к себе повыше, удерживал за бедра на весу, прижимал и натягивал с невозможной грубостью. В паху опять что-то горячо налилось и укололо возбуждением. Я зажмурился, не желая ни видеть своего нечаянного любовника, ни выносить тот факт, что он довел меня до крышесносящего оргазма асфиксией. Он осторожно гладил мои губы, на нижней вскрылась рана. Опять свежее поцарапанное мясо от пирсинга, ну вашу мать. — Мэйв, — голоса у него нет, пропал. Ну... хоть приятно осознавать, что я тоже его до чего-нибудь довел. Что ему понравилось, что секс был не как всегда-туда-обратно и всё такое. — Ты... — он наклонился, шершавый язык изучает мой приоткрытый рот и легонько ласкает зубы. Забрался чуть глубже, шарит языком, слизывая кровь и влагу. Хаммер пьет мою слюну?.. Час от часу не легче. Поцелуи у нас такие же сумасшедшие, как и трах. Секс. Игры в подчинение. Простите, не знаю вообще, что это было, закончившееся пару минут назад. Дышать по-прежнему было трудно, я оттолкнул его и высвободил губы. — То есть я тобой... — он растерянно сел рядом. Я украдкой поглядел на него сквозь ресницы. Он вытер рот от розовой слюны и сложил руки, как провинившийся школьник. — Я тобой по-прежнему голоден. Ты позволишь остаться? — А что скажет Северин? — делаю вид, что не удивляюсь, а сам... Ему серьезно мало?! Я насытился вкусной глубокой долбежкой в попу, как никогда прежде. Я такого и не пробовал никогда. Мне бы это не устроил никто. Может, Ангел... но у него манеры другие, и член другой, и гибкость адская, нежная и обволакивающая, и стиль щадящий. Хотя о чем это я рассуждаю? Он занимался со мной сексом всего раз, давно и неправда. — Я отпросился у него на всю ночь. — Хаммер, я изнасилован. Не в прямом смысле, мне понравилось... как ты меня скрутил. Но я реально изнасилован. Шокирован, подстрелен, оглушен и должен поспать, чтоб хоть немного очухаться. Я говорил тебе про день, ночь и утро. Я таки проснусь в новом утре с болью в заднем проходе, хотя винить тебя ни в чём не стану. Прошу, вернись в Черный отель. — Выгоняешь? — он сжал громадные кулаки. — Как? Я обессилен. Истощен и пуст. И хочу в ванную, — я медленно пододвинулся к нему и нарочито поморщился. Попа от «массажа» саднила скорее приятно, но повторения этого опыта я не хочу. Просто не хочу. Гэлбрайт выдал всю борьбу своих чувств на лице: страсть, тревогу, похоть, немного трогательную бестолковость и желание правильно позаботиться обо мне. Забота победила. В его руках я пропутешествовал в ванную, был натерт до блеска мягкой мочалкой, отмыт от следов несанкционированного секса и повторно прижат к широкому мускулистому торсу. — Извини. Я опять не удержался, — Хаммер прикрыл мою оголенную задницу толстым махровым полотенцем. Посадил на широкий бортик джакузи, по соседству с ароматическими свечами, блюдом с блестящими ярко-красными яблоками и бутылкой вина. На средней полке шкафчика, повыше полки с шампунями и гелями, я заметил два высоких хрустальных фужера. Даже ванная комната в поместье демона напоминала небольшой приемный зал. — Я... совсем не знаю, что говорить. — Можешь ничего не говорить, я отпускаю тебя домой. — Нет. Я должен. И думаю, что узнать это тебе крайне важно. В Черном отеле было происшествие. На четвертом этаже. — У Амира, — я не спрашивал. — Да. Около половины второго ночи Сайфер, пьяный, как ежегодное собрание электриков, пытался с ним подраться. И с Митчеллом. Я разнял их. Меня всегда вызывают на потасовки: я официально назначенный командиром D. страж порядка гарнизона. Я потащил Веселого Гота к нему в апартаменты, он упирался, хуже психопата в дурдоме, кричал, что удерет, натянет Мангейму глаза на жопу, потом найдет тебя и... — Что? — рука сама потянулась к бутылке, усилием воли я остановил ее и взял яблоко. — Не суть. Но, услышав его невменяемые угрозы, я решил на всякий случай проверить, где ты и всё ли с тобой нормально. — Проверил? — я поступал как сволочь, но не мог отказать себе в сарказме. С сочным хрустом надкусил яблоко и поглядел в глаза Гэлбрайту. Жевал, роняя с губ сок, он щипал мне пирсинг и капал в джакузи, а Хаммер безропотно стоял и терпел это надругательство. Я согнул левую ногу, плашмя положив ступню себе на правое бедро. Опять поглядел ему в глаза. Опять вспомнил о метке клуба. Она стерлась после секса почти вся. — В окно влез? — И да, и нет. Пытался, но ваш повар не спал, колдовал на кухне. Обнаружил меня буквально из-за какой-то нелепицы, вооружился тесаком и четверть часа гонял, требуя объяснить моё появление. А мне не положено по инструкции... ни объяснять, кто я, ни какое задание выполняю. Оружие против цивильных применять тоже нельзя. Я прыснул со смеху, представив, как чопорный Жерар носился по первому этажу за этим громилой, судорожно вздохнул, досмеявшись до боли под ребрами, и пожалел, что спал слишком крепко и пропустил такое шоу. Боец смотрел на меня с упреком, но не обидчиво. — Ну а потом? Кто тебя спас? — Потом прибыл сам... — Хаммер вдруг выдал мне что-то вроде благоговейного страха, — ну, сам... наш покровитель. Выслушал меня, посмеялся, совсем как ты сейчас, и велел идти к тебе через дверь. Разрешил ее вышибить, если будет заперта, но ключа не дал. Это тоже не положено. — Я не запирался, — обгрызенное яблоко отправилось в джакузи. — Да. Я прокрался бесшумно, убедился, что ты присутствуешь в постели, никто тебя не похитил. Подошел ближе, прислушался к дыханию, чтобы уж точно удостовериться в твоём мирном сне. И заметил, как ты... всхлипнул. От плача или... Извини. Мне что-то как в голову ударило, я не мог этого вынести. И не мог просто исчезнуть. — И решил меня утешить. Довольно оригинальным способом. — Ты сам ведь... — Да, я сам тебя попросил. Но теперь я прошу тебя забыть об этом. — Как скажешь, — он сразу отвернулся, а я почувствовал резкий укол совести. Надо срочно как-то загладить свою жестокость. — Гэлбрайт, а как именно повар тебя обнаружил? — Я забрался в окно как подобает «дикой кошке». Это было окно коридора рядом с кухней. Ваш кондитер занимался тестом, отформовывал печенье и производил самое занятое впечатление. Ну я и решил тихонько стащить у него пару готовых печенюжек... Я захохотал. Хаммер попался на ту же уловку, что и я. У Жерара отлично развито боковое зрение на предмет кухонных воришек, и неважно, дипломированные они убийцы или неуклюжие фотографы. Солдат смущенно потупился. — Так удалось стащить или нет? — Нет. Я не подозревал, что он так быстро бегает. — Ну... кое-что из сладостей тебе всё равно перепало, — я крутанулся и опустил ноги в джакузи, выпрямляясь в полный рост и отделяясь от бортика. Лапища Гэлбрайта боязливо коснулась спины. А мне захотелось очень горько вздохнуть. — Передай Северину, что ты меня не разочаровал. — Мэйв, ты нарочно так издеваешься? — Настолько издеваюсь, что не поцелую на прощание, — я оглянулся через плечо. Лицо «стального кулака» выражало тоску, огорчение и непонимание. Я поборол страшное искушение броситься ему в объятья, уронить в воду, позволить любить себя, овладеть собой еще и еще... Боже, всё гораздо хуже, чем я думал. И его глаза стоически умирали без слёз, не умоляя меня ни о чём, но и не соглашаясь расстаться с тем, что было уже завоевано сегодня. Второй раз за сутки я должен решительно поставить точку. Что я за ублюдок такой бесталанный, почему мне постоянно не везет? Я хочу, ХОЧУ его, и не хочу оставаться один. Но этот прекрасный массивный мужчина мне не предназначен. Я знал. Я чувствовал. На горизонте сознания знакомо замаячили Ксавьер и еще одна фигура, полускрытая во тьме. — Хаммер, так случилось, что ты заблудился. Лабиринт почти кончился, ты скоро выйдешь на свет и поймешь, как хорошо быть на своем месте. Твоё место — рядом с напарником. Ненавидь меня, если хочешь, но его изволь любить. Он разрешил тебе такое, за что я бы тебя убил без раздумий... будь я им. Ты понял? Он понял. Дверь хлопала неслышно, а я больше не оглядывался. Но я один. Я вряд ли когда-либо вновь почувствую характерные «стальные» ладони на своей спине. Заткнул слив и крутанул краны на максимум. Взял-таки бутылку, откупорил и пил вино из горла. Зачем пачкать бокалы... Когда допил — спокойно сидел по горло в горячей воде, налил туда ароматной фруктовой пены. Возможно, в придачу к этому я плакал, но никто не докажет, даже при наличии скрытых камер: ванную полностью заволокло паром.