Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

— Урсула, я знаю, что у меня съемки, но не знаю — где именно и в котором часу, — я влез в секретариат бочком и озирался, опасаясь... известно, чего опасаясь. Однако в пресс-центре не нашлось ни души, мисс Баловар работала в приёмной за большим двухуровневым столом, захламленным десятком папок-скоросшивателей. Бессменная гарнитура у неброско накрашенного (согласно деловому этикету) рта мигала синим, включенная. — Съемки начались во втором павильоне десять минут назад, — она сверилась с каким-то желтоватым листком, который выудила со дна своего бумажного океана и затем положила на верхний ярус стойки. Взглянула без улыбки в моё несколько ошарашенное лицо. — Впредь заботься о своём расписании. Или хотя бы звони мне — предупредить о переносе времени. Ты закоченел? Забирай документ и ноги в руки! Фотоаппарат, полагаю, забыл? — Не забыл. Павильон где, не подскажешь? — я шевельнулся, пробежав глазами по листку. Восемь фотосессий. Восемь! Из них, правда, три спаренные, но съедают всю неделю. Начало каждой в половине одиннадцатого утра, продолжительность — сто минут. Сегодня у меня Джекки и Бэл, завтра — Митчелл и некто по фамилии Плейон, в четверг — Северин, в пятницу — Рауль, в субботу — еще один Плейон (с другим инициалом) и кто-то, состоящий из одной буквы Q. Однако сто минут — это все лишь активная фаза съемок, накопление живого материала. После я потрачу в три раза больше времени, отбирая, нарезая, монтируя и ретушируя снимки. — Господи... А это окончательное расписание? — Нет, тебе после обеда хотели еще влепить по модели, но у бойцов жёсткий график отдыха и тренировок, не срослось. А что, ты не прочь? — ёрничала Урсула тоже без улыбки. — Павильон где? — пробурчал я, пообещав себе не вестись на её колкости. — Двести четвертый этаж, пронумеровано, не заблудишься. Код доступа на обороте, не потеряй листок. Еще вчера я помчался бы сломя голову, а потом еще рассыпался в извинениях за опоздание. Но эта ночь, прошедшая под знаменем седьмого смертного греха, надломила какие-то моральные устои, делавшие меня чувствительным к административным проступкам. Совесть, уснувшая крепчайшим сном, осталась на подушке в моей комнате — повторять призрачный контур моей головы и соблюдать видимость приличий. А сам я, миновав процедуру пересадок и ввода паролей, пинком с ноги открыл картонную дверь, рядом с которой на стене было выведено маркером цифру «два», изобразил наглый прищур при виде скромно сидящих на круглых тумбах бойцов ELSSAD и гаркнул на весь огромный павильон: — Встать! Почему до сих пор не готовы?! Раздевайтесь!

* * *

По-моему, я всю фотосессию вел себя, как грязный подонок. Пока ставил свет и слегка припудривал им кожу, чтоб не блестела — было еще нормально, тихо, беду ничто не предвещало. Но, едва взяв в руки камеру и посмотрев через нее на Бальтазара, его строгое утонченное лицо... я разошелся. По швам разошелся, как нечаянно надорванная после долгой и трудной операции рана. Задирал солдат за неумение позировать, щипал их великолепные мускулистые задницы, издевательски склонял голову набок после каждого третьего «отснято» и изрекал что-то вроде: «Не-а, не пойдёт. У тебя взгляд недостаточно одухотворенный. А у тебя — шея слишком длинная. Куда ты отворачиваешься?! Прямо в объектив тоже не надо смотреть! Найди точку на противоположной стене и неторопливо изучай ее. Подумай о прекрасном! Представь картину Боттичелли или Гогена. Ну или, на крайняк — кусок ароматного бекона. Что ты ел на завтрак? Вафли с джемом? Нет, вафли недостаточно артистичны. Представь бифштекс». И так без конца. Я измывался, упражняясь в злом красноречии, дергал, меняя им позы от самых неудобных до самых нелепых, раздевал до трусов и требовал, чтоб они перестали выглядеть как товар на прилавке у работорговца, потом закутывал до ушей и громко жаловался, что они перестали быть сексуальными. Когда сто минут истекло, я с деланной яростью сорвал “Canon” со штатива и бросил оземь: — Кто сказал, что вашему отряду нужен фотограф?! Отряду нужно преподать танцы, уроки пластики и джентльменского этикета, а также не помешает три года курсов в школе фотомоделей. Позорище! Можете идти. И расскажите товарищам, что стоять столбом и пялиться на мой нос — это не всё, что им предстоит здесь. Они безропотно оделись и убежали. Бэл единожды осмелился оглянуться. Растрепанные волосы спадали ему на лицо, не знаю, каким взглядом он окатил меня, но точно не дружелюбным. А я? Я вставил карту памяти из разбитого фотоаппарата в стационарный компьютер, ждавший меня в дальнем углу павильона, щелкнул Ctrl + C и Ctrl + V, развернул на весь экран последний снимок (он скопировался в папку первым) и невольно подался назад, замер, чтоб полюбоваться. И мой шёпот — робкий и виноватый — разнесся, повторяясь эхом, по пустому залу. — Вы созданы для полотен, парни, а не для вшивых фотокарточек. Боттичелли такое и не снилось. Прости меня, Бэл. Я словно отравлен твоим убийственным сходством с... — Со мной, да? Я не обернулся. Выключил монитор, чуть покачиваясь на пятках. Потом окаменел со скрещенными на груди руками. В этом павильоне каждый шаг — гулкий и отчетливый. Я насчитал девять шагов. Уголки губ нервно дернулись вверх, а потом вниз. Даже сейчас он не изменил себе. — Уходи. Тебя нет в съемочном расписании недели. — Мэйв, я думал, что сдохну вчера. — А я на это — надеялся. Для своего же блага сдохни сегодня, не разочаровывай себя и меня. — Мэйв, почему?.. Ты... стал похож на механического монстра. Тебя подменили. — Еще шаг, и твой шеф будет разбираться с жалобой, в которой я накатаю о покушении на жизнь и порче корпоративного имущества, — я медленно отнял от груди одну руку, отогнул указательный палец и ткнул им в останки “Canon”. — Мне неинтересно, зачем ты приперся, Сай, просто уходи. — Я так сильно обидел тебя? — голос, от которого в сотый раз вскрылась рана на моей губе, зазвучал за моим левым плечом. Глаза защипало, я остановил слёзы, очень злясь. — Ты меня растоптал, двуличная тварь. И сегодня из-за тебя я обидел невинного. И будут новые жертвы, если ты немедленно не уберешься. Сгинь. — Мэйв... — настырная рука Сайфера добралась до моей талии. От теплоты этого прикосновения во мне случилось короткое замыкание. — Ты покойник! — заорал я, вскидывая кулаки и теряя самоконтроль, врезал ему в переносицу, врезал еще куда-то, уже не прицеливаясь, и бросился вон. Я не помнил себя и не видел ничего вокруг, я едва ли осознавал, что бежал. И как бежал. Летел в прыжках, не касаясь пола. Кабина «жука» не привела меня в чувство, я не знал, какие комбинации клавиш выбивали мои пальцы на приборной панели. В глазах то чернело, то вспыхивало кровавое зарево, в голове вращались с неописуемым грохотом зубчатые колеса какой-то адской машины, хотелось крушить, убивать и поджигать... уйти в забытье. Стереть себя. Стереть по-настоящему и остановить невыносимый грохот, выключить зарево, выключить вообще весь свет в мире... выключить боль. Изъять душу из общей электрической цепи, вынуть ее из патрона, как неисправную лампочку. И погасить свет, причиняющий боль. Я очухался неизвестно где. На длинной деревянной лавке с мягкой оранжевой обивкой. На коленях у меня лежала толстая книга в глянцевой суперобложке — энциклопедия «Человек и общество». Повертевшись, я идентифицировал коридор 47-го этажа. Повертевшись еще чуть-чуть — нашел надпись «Гуманитарная библиотека, секция F-H». Чудные дела. Пора к психиатру. Но окончательно я уверился, что заработал поход к врачу, когда раскрыл книгу в том месте, где я (ну а кто ж еще?) замял и согнул страницу. Расправил ее и прочитал верхний абзац: «В культурах, где нагота не считалась постыдной, эксгибиционизм не наблюдается. В западной цивилизации его появление связывают с распространением пуританской идеологии, связанной с подавлением сексуальности». Вот так. Девять Кельвинов добрался до моих шальных печенок. Осмысливать прочитанное мочи не было. Я тихо вернул книгу на полку и побрел в лифт. Обед мне не нужен, лучше сразу в больницу. Милашка Парис и неведомый мозгоправ — идеальное сочетание.

* * *

Дальнейший день слился в одну полосу невнятных и малозначащих разговоров. С бойцом я в основном целовался и гладил через гипс, а с доктором Лиамом Ван Хельмом, рекомендованным Аморесом — мычал и указывал на свои брови, вылезшие на лоб. Лоботомию мне делать отказались, прописали успокоительное в виде сильно пахнущей спиртом настойки, а, узнав о скором рейсе на Марс — порекомендовали остаться дома, пару дней отлежаться и не работать. Я позвонил Ангелу — передал наставления врача. Коммандер не согласился с рецептом лекарства, но разрешил никуда не лететь, пообещав привезти барабанщика самостоятельно. Я озабоченно поделился деталями стычки с Сайфером, утаив главное последствие — свою нервную вылазку в библиотеку. Энджи заверил, что я больше с ним не встречусь в неблагоприятных условиях один на один, когда даже на помощь позвать некого. — Поговори со всеми, кто знал его тайну, — посоветовал киллер напоследок. — Это поможет лучше таблеток и сиропчиков. Мой лечащий врач вёл себя корректно? — Да, Лиам очень вежливый и понятливый. На основании трёх гортанных звуков вывел мой диагноз, не скалился, как манекен, изображая доброту и участие, и не пытался навязаться в друзья-наперсники. Не смеялся над моими циничными шутками. А когда я цитировал «Над кукушкиным гнездом», требуя шоковый шалман — не прервал и не обозвал тупицей. Где ты его откопал? Он человек или оборотень? — Он человек, ты должен был понять по фамилии. И по чёрным глазам. Один из немногих, вовлеченных в жизнь корпорации без вреда для вас. Демон просеял его душу через самое тонкое мелкоячеистое сито. Он чист. А вот где беру я таких — секрет, — Энджи как будто задумался, умолк на пару секунд и сексуально подышал в трубку, вызвав у меня сильную эрекцию. — Я только что записал тебя к нему на регулярные сеансы, на которые разрешаю не ходить, если будет лень. Есть хочешь? В особняке накрывают обед. — В шесть вечера? Так поздно? — Я б сказал — так рано. Отбой, салага. — Нет! Энджи, ещё не всё! Я колоссально запорол первую фотосессию. Я наговорил им такого, что... — я в волнении запустил пятерню в короткую шевелюру и дернул себя за волосы. — Твои солдаты меня ненавидят. — Вздор. Мои солдаты хотят тебя трахнуть. Чем недоступнее ты будешь, тем жарче они будут дрочить на тебя по ночам. Выше нос, Мэйв, не дай им разглядеть твои слабости. Вторую фотосессию проведи в два раза жестче. Возьми с собой какое-нибудь экзотическое животное на цепи. Могу на первое время одолжить крокодила из коллекции моего отца. Кстати, если встретишь его дома — скажи, что я нашел новое логово для одного нашего бедного родственника. А, впрочем, не говори, пусть сам догадывается. У меня вторая линия... Я мог бы болтать с ним бесконечно и слушать его чудесный хрустальный смех, но теперь уж точно отбой. Забавное поручение коммандера отвлекло меня, отодвинуло тоску. По дороге я размышлял сравнительно спокойно о беседе с Ксавьером на неприятную тему. А если кузен вдруг не явится откушать — я вернусь в Хайер-билдинг и заставлю говорить мастера. И самому великому болтуну корпорации вряд ли удастся онеметь или тихо отсидеться в лаборатории.

* * *

Кузен шестым еврейским чувством заподозрил неладное и удрал от разговора, оставшись в серверной или где он там обитал, недовольный. Зато обеденный стол украсил главный киллер, причем в прямом смысле. Лежал на столешнице в домашней рубашке и узких форменных штанах, не сняв огромных ботинок со стальными вставками. Лежал на спине, приподнявшись на локтях и чуть согнув ноги в коленях. Будто ждал кого-то, кто его в этой довольно компрометирующей позе... трахнет. Я протёр глаза без преувеличения раза три, прежде чем подошел и уселся за стол в том месте, где его жаркие тренированные бедра переходили в... э-э... — Ты первым блюдом идешь или вторым? — спросил я, превозмогая самую похабную из всех фантазий, что меня когда-либо посещали. — Отец попросил что-нибудь к чаю, — невозмутимо ответил Демон. — Ждем гостей из Дома. Обычную пищу они не употребляют. Впрочем, чай им тоже не подадут. — Какого дома? — Из Верхнего Ада, Мэйв, — он вынул из нагрудного кармана сигарету, провел по её кончику пальцем, и она вспыхнула. А я вспотел, подумав, что тоже бы вспыхнул, проведи он так по мне... пальцем. — Не дрейфь, отказываться от обеда из-за них не нужно, Жерар приготовил по традиции перемену из восьми блюд. На тебя хватит. Сегодня царская дичь и птица, фазан и оленина. — И ты, — тупо вымолвил я, пожирая его лицо, которое из-за темы нашего разговора казалось мне выполненным из тонкого стекла и присыпанным прозрачной сахарной пудрой. Оно такое, такое... заставляющее забывать буквы и слоги. Ресницы, ровным железным частоколом врезанные в белые полукружия век, чуть заостренный нос и высокие скулы, обнажившиеся едва ли не впервые, потому что его волосы лежали на столе, прибитые гравитацией, ничего не прикрывая. Никогда не думал, что так полюблю гравитацию. — Они... будут резать твою плоть? — Пара надрезов уже сделана, — он взмахнул рукой, рукав струящейся рубашки оказался расстегнут и съехал, обнажив его предплечье и три прямоугольных кусочка пластыря. — Заклеены, чтоб кровь зря не текла — она обработана антикоагулянтом и не свернется, пока меня не... — Что? — я не дышал всё то время, пока двигались его губы, и сейчас давился воздухом и слюной. — Тебя будут пить?! — А чего ты так удивляешься? — и вот его губы раздвинулись в жестокой усмешке, а я хочу или обморочно кончить, или как-то еще обморочно облегчить свои муки. Он сделал глубокую затяжку, испепеляя сразу полсигареты. — Меня навестит дедуля. Он любит время от времени лакомиться нежными и сочными потомками. — Отодвиньте ногу, месье, — официальным тоном отчеканил Жерар, появляясь неслышно, как привидение, и поставил у левого ботинка коммандера овальное блюдо с крышкой. — Благодарю вас. Желаете глоток вина? — Того густого и крепкого, церковного. Да, — Демон докурил и облизал губы, видимо, уже представляя приторный вкус в своём горле. Что при этом представлял я, лучше не уточнять. — Ты хотел расспросить меня о чём-то, Сент-Мэвори? Это был вечер его всегдашнего триумфа и моего полнейшего провала. Демон — вечный победитель, я — вечный аутсайдер в тени его славы и могущества, земляной червь, ловящий каждое его слово и запоминающий, как божественное откровение. Я был пронизан им насквозь, каждый мой нерв стоял на ушах и тянулся к нему аксоном. Как бессловесное животное, я кивал и продолжал пялиться на его непростительно красивый рот. Прилепи мне кто на лоб наклейку «восторженный кретин» — я бы не заметил. — М-м... — Ты бы пересел, — он убрал локти, ложась на стол полностью. — Моё лицо примерно на два стула левее, неудобно же и далеко. — Ненавижу тебя, — прошептал я и пересел. Он не повернул ко мне голову, но теперь я видел его в хорошем освещении, жадно подмечая и смакуя детали, недоступные раньше. Его аккуратное правое ухо с небольшой мочкой, не обезображенное никакими проколами, сладостную линию подбородка и шею, на которую съехала цепочка с жетоном ELSSAD. — Представляешь, я даже догадался, что это значит. После стольких повторов, — Демон прикрыл глаза. Похоже, ему надоел потолок, хотя даже потолок был лучшим кандидатом на разглядывание, чем я. — К делу перейдешь или мне за тебя начать? — Не перейду, — огрызнулся я, осмелев и озлобившись. — Разберемся сначала с тобой. Почему ты ведешь себя со мной, как с наказанным рабом?! Зачем играешь на моей слабости? Нам обоим понятно, что я не привлекаю тебя и не стою тебя, но зачем ты даришь мне такие мучения? Предлагаешь всё и ничего. Ты слишком умён, чтоб делать это нечаянно, и слишком садист, чтобы притвориться сейчас непонимающим дурнем и высмеять мои старания добиться объяснений. Ты знаешь, о чем речь. Юлиус! — Я слышу, — наконец он повернул голову. Взглянул какими-то притушенными глазами, в которых не было ни хорошо знакомого холода, ни насмешки. Будто он уменьшил интенсивность своего естества. Будто не хотел ранить. — Ты не веришь в себя. Тебя видят напуганным, нерешительным и неудачливым. Ты несчастлив. Ты выбрал себе не ту путеводную звезду. Не ту любовь. Не ту профессию. Но я не виню тебя. Твои родители не вложили в тебя свои души, не поделились теплом, не окружили заботой. И винить их я тоже не хочу. Ты пытаешься компенсировать всё, забрать у мира недополученное, но у тебя не выходит. Ты идешь не туда, и мир пинает тебя в равнодушной слепоте, не указывая нового направления. Однако ты почти нащупал правильный путь. Чтобы пройти по нему, тебе нужно ровно встать на ноги, а не ползти, волоча за собой тяжелые гири. Я снимаю их с тебя, а ты кричишь от боли, словно я режу этот груз вместе с ногами. Я заставляю тебя разглядеть твое собственное лицо в моем, но ты упрямо отворачиваешься и твердишь мне свою мантру о неудачнике. Мэйв, взгляни же на меня и пойми, что отец положил моё тело сюда для того, чтоб его сожрал ты, а не Асмодей-старший, который и на землю-то года три не являлся уже. Или четыре, — он тихо вздохнул, проведя рукой по краю столешницы. — Я сделал тебя привлекательным. Бес Марк состриг тебе лишние космы, а я — одел, как подобает одеваться сексуальным оборотням из шизанутого клана Санктери. Но я не могу внушить тебе уверенность. Не могу заставить тебя полюбить твоё собственное отражение в зеркале. Тебя носом ткнули в чудесное преображение, несколько раз! Но твой внутренний лузер не сдается. Я разжигаю в тебе злость и кучу других отрицательных чувств, потому что положительные ты отвергаешь и отвергаешь. Сколько еще? Сколько времени тебе нужно, например, для осознания простой истины, что демон-солдат не вступил бы в интимный контакт с твоим членом, если бы ты хоть сколько-нибудь ему не нравился? Я приклеил бы тебе на лоб любую надпись, включая «восторженного кретина», но ты не кретин. И это грустно. Коммандер медленно сжал губы, а бледные веки в сахарной пудре снова упрятали от мира его большие фиолетовые глаза. Что касается меня, то я пришибленно мечтал найти унитаз и смыться в него от своего позора. В голове была вата, разрозненные кусочки фраз, произнесенных Демоном, они многократно вторили хору голосов, певших «Аллилуйя», а еще мне почему-то представлялись дрова, целая поленница. Думаю, я был одним из бревен. Думаю... да разве я думаю? У меня нет никакого алгоритма мыслей, от невыразимого стыда мне хочется гнобить себя и клеймить лузером тысячу раз и еще сотню, но ведь киллер только что запретил это. Тогда кто я? И что я? — П-привлекаю? — это мука, да, мука. Выговаривать слова. Нести по воздуху свою руку, чтобы она нашла столешницу и накрыла чью-то еще руку. Ощущать, что кто-то другой не отнимал у меня ничего из того, что я схватил. Плакать, когда на меня смотрели. Слабеть перед самым сильным существом вселенной и не слышать в ответ его издевательского смеха. Снимать его со стола, на несколько очень долгих секунд прижимая за талию. Стоять напротив него с мокрым лицом, пока повар носил еще миски, подносы и бокалы. Вздыхать. — Мы станем семьей. Однажды, — вымолвил Демон тихо и подал мне салфетку. — Желать меня — совершенно нормально для каждого, у кого нет с рождения стальных яиц. Это так же привычно и входит в ежедневный быт, как и то, что я сволочь. Ты не привыкнешь, ты просто станешь частью этого. Частью семьи. Ксавьер привел тебя, значит, здесь ты останешься навсегда. Мэйв, ты один из нас. Когда я смотрю на твой рот, я тоже думаю о том, как бы втихую его сожрать. Когда на тебя смотрит Ангел, он прикидывает, как долго я еще продержусь. А сейчас на тебя смотрит Жерар и думает, что зря принёс столько фарфора, потому что мы его никак эффектно не разобьем, снося всё со стола и устраиваясь на интересные полежанки вдвоем. — Ваше вино, месье, — повар улучил момент и подал ему бокал. Какое охренительное самообладание! Услышать последние реплики, подойти и не моргнуть. И усики не шевельнулись. Киллер выпил и выбросил бокал в сторону. От звона осколков мне захотелось втянуть голову в плечи. — Я тебя убью, если дрогнешь, — холодно заметил Демон, более-менее вернувшись в своё привычное амплуа. — Брюхо вспорю от паха до ключиц. Вытри глаза. Ты всё понял? — Да. — Что ты понял? — Что мы равны. Что я завязываю с самобичеванием и забываю слово «кретин». Что ты отличный актер. А я — не самый плохой зритель. Что я... ненавижу тебя по-особенному. Люблю со знаком минус. И любовь у меня огромная, все недолюбленные годы детства. И я буду, как и прежде, впадать в ступор, разглядывая твоё совершенное лицо. Но я хотя бы не буду бояться сказать, как оно мне нравится. А после такого адреналина — не буду бояться ничего. Не буду сомневаться в себе. Но два вопроса у меня осталось. Первый: почему ты твердил, что я твой враг? — Тебе нужен был враг. Персонификация всех горестей, что отравляли тебе жизнь. Я решил им стать для твоего же блага, мне нетрудно и не в напряг. Лучше, когда ты ненавидишь меня, чем себя. Давай-ка сядем обратно за стол, мы оба голодны, еще немного, и я это мясо вместе с тобой и с тарелкой схомячу... А через пять-семь минут, с жадностью дикарей набив животы дичью, опустошив огромную салатницу и запачкавшись всевозможными соусами, мы облокотились друг на друга, сдвинув стулья, и я задал второй вопрос. — Что ты знаешь о Девять Кельвинов?