Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Я все-таки завалил Демона на стол, расколотив три грязных блюда и соусницу. Поэма нашего обеда состояла из одних наречий: все чувства, что я испытывал, отвечали на вопрос «как?». Насильно распластанный подо мной, он глубоко и томительно дышал, не оказывая видимого сопротивления, и я сомкнул и крепко сжал его длинные ноги своими острыми коленками. Я дерзко обездвижил того, кто не подчинялся никому, включая Господа Бога. И тем не менее Демон всё еще просто лежал, расслабленно и безучастно, ни намеком не подав виду, что хочет вырываться и будет вырываться. Алчно, с внимательностью вырвавшегося на свободу маньяка, я изучал в сотый раз все чёрточки его ангельского лица и знал, почему, даже лопнув от пресыщения, я не нажрусь досыта этой красотой. Я инфицирован, а он — мой вирус, источник временного помрачнения рассудка. И с одной стороны вылечиться необходимо позарез, пока я в «острой» стадии, а с другой — как жаль знать его и быть одержимым им так недолго. И как неохота выздоравливать. А потом я, наверное, окончательно свихнулся от метастазов его вирусных клеток в своем мозге, потому что приставил нож для фруктов к его полным, карминово-красным губам, надавил, нежно, вводя острие на миллиметр и протыкая прозрачную кожу, тончайшую... На лезвии показалась крупная капля крови, багровая и вязкая, она закипала и дымилась, испаряясь в воздух для нового заражения, или мне это только мерещилось. Попробовать её, попробовать немедленно, слизнуть, всосать... Мой дрожащий язык, высунувшись, чуть не уронил на подбородок коммандера слюну, впился в шарик крови из раны, проткнул его, разорвав на мельчайшие волокнистые сгустки, а также встретился с лезвием. Нож застыл между нашими ртами последней преградой для поцелуя, я не мог его убрать и через нож пробовал Демона, всё-таки целовал его сквозь стальное полотно, проводя снова и снова языком по хорошо отточенному лезвию и впадая в неведомый прежде экстаз ощущений. Да, болью жгло, будто в порезы кто-то с упоением набивал горячий пепел с солью, да, язык немел, как после уколов местной анестезии, да, вкус загрязненного металла противно смешивался со вкусом дьявольской крови и портил последний, а от самой крови — щипало нёбо, болели десны и окончательно разъедало сознание. Но я выгибался навстречу изысканной пытке так, будто имел самый лучший секс — с самым искусным и чутким партнером. Я резал язык в бесформенное месиво, тянувшееся по поверхности ножа мокрыми розоватыми лохмотьями, и орошал приоткрывшийся рот коммандера своей, неяркой и жиденькой кровью. Некрасиво оранжевая, струившаяся быстро, как ржавая вода, она пачкала его безукоризненно белые зубы, и я устыдился ее, как плохого наследия, проклятья своей клановой смешанности... Почему я остался в живых после такого анатомического криминала? Почему я вообще способен вспоминать и говорить об этом? И производить здоровое впечатление оборотня, не склонного путешествовать по психушкам, носить смирительные рубашки или отсиживаться под домашним арестом в спальне с плотно занавешенным окном и большим распятием в зубах. Почему, мать вашу, напав на надменного аристократа, я не встретил отпор? Грустный смех. Потому что я об этом всего лишь неадекватно помечтал, когда одно из бедер киллера прижалось ко мне всей боковой поверхностью. Двойное препятствие в виде моих джинсов и его лакированных штанов помешали почувствовать больше, и я невозбранно додумывал себе всё, чего не хватило заморенным голодом органам осязания. Сердце набирало обороты, убыстряя бег крови по сосудам, расширенным желанием, а горло ходило ходуном и ссыхалось, соединяя кровавую похоть с обычной жаждой... жаждой воды. Новые выводы неутешительны. Чем больше Демон дарит мне своё внимание, тем дальше уезжает моя крыша и тем меньше у неё шансов вернуться. И кровавые сексуальные фантазии моему первому земному психиатру ох как не понравятся. — Сайфер создал себе имидж клоуна. Всеобщее внимание необходимо ему как воздух. В центре тусовок он чувствует себя хозяином жизни, для него это комфортная арена для проведения любых поединков. Он бросает вызовы и побеждает. Он валяет дурака, вызывает ироничный смех, не дает подумать о себе всерьез и опять побеждает. Обманув и прикарманив всех, он приступает к последнему пункту плана со взвешенной реакцией настоящего убийцы. Может применить шантаж, запугивание, грубую силу, подкуп или лесть, оправится после провала, а затем добьется своего. Это — портрет его как бойца. Он сдал экзаменационный тест за девять с четвертью минут. Его потом тошнило, как и всех, но управился он молниеносно, с хладнокровием бывалого мясника. Огнестрел он на заданиях не жалует, предпочитает обходиться иглолучевыми пистолетами ET-40, запатентованными корпорацией, а из перечня холодного оружия больше других ему приглянулся балисонг. — М-м, а что это? — Нож-бабочка, — киллер взял со стола бутылочку газированной воды, поболтал в руках, вызывая давление под крышечкой, и передал мне. Его лицо из-за нашей доверительно-дружеской позы оставалось за полем зрения, и вирусная интенсивность в голове поутихла. В том, что он в курсе моих мысленных полётов к его губам, я был уверен и испытывал неловкость, но на душе почему-то становилось легче. Он не четвертует за идиотские проявления чувств, хотя и вылечить от них вряд ли сможет. Потому что любой его дар смертоносен, убивает без прямого участия его оружия или голых рук. В качестве оплаты за удовольствие простым смертным — выступает сама смерть. Когда он равнодушен, шанс выжить есть, но когда он что-то испытывает, неважно что... о Бог мой. Ни ласковое слово, ни доброжелательное прикосновение не спасут, лишь увеличат площадь заражения и глубину проникновения инфекции. А если он выберет из палитры чувств ненависть — его жертве лучше бы никогда не появляться на свет, потому что муки на нее обрушатся не сравнимые ни с чем, что способна передать человеческая речь. Почем я знаю? Да вовсе и не знаю, он подкладывает мне мысль за мыслью в башку, на тонких, испещренных диковинными письменами свитках. А ведь он, наверное, только учится управлять своим демоничным естеством, не разрушая направо и налево, он еще «слаб». То есть в будущем он станет в сто раз опаснее. В тысячу, в миллион, в столько раз, сколько ему надо. С каждым годом — всё могущественнее. И годы эти у него не кончатся. Под покровом бессмертия он к тому же и стареть не будет. Хорошо им быть? Зашибись, ага. Я прижал холодную бутылку к запылавшему лбу, не справившись с волной разномастных чувств: шутка ли, рядом со мной сидело живое абсолютное оружие, не так давно выпавшее из уютной колыбели греха, попыхивало сигаретой и откидывало голову на меня, свой затылок — на мой. Я мог неверно истолковывать его жесты, но его стальная, хромированная и цианированная воля направляла меня сама. И я просто нащупал его ладонь, ту самую, о которой так мечтал, озверев, сильную и прохладную. Гладил ее и, позабыв осторожность, колол подушечки пальцев о его длинные, чуть заостренные ногти. О чем мы, на минуточку, говорили? Я пьян под колпаком его сметающего естества, посеял нити беседы, которую сам же попросил. — У Сайфера есть дети? — Нет, он не вступал в связи с женщинами. В банк спермы тоже ничего не жертвовал, хотя бойцам и предписано сдавать семенной материал каждые десять-двенадцать месяцев. — Я решил, что ты не можешь не знать о детях, находящихся у него на воспитании. — Электра? — Д-да, — мне дыхание оборвало. В мстительном желании навредить Веселому Готу, всадить как можно больше гнутых гвоздей в его исполосованную душу я совершенно не подумал о ребенке. Что будет с девочкой, лишенной его опеки? Кому ее отдадут? В Аркаде построили одно сомнительное подобие приюта для оборотней, не достигших одиннадцати лет, и назначили воспитателей, а социальные работники и силовые службы корпорации бдительно следили, чтоб с малышами там хорошо обращались, но без семьи они всё равно были одиноки и несчастны. Зачем из двух растерзанных горем душ делать три? Я не хочу быть таким опустившимся негодяем. — Это ее настоящее имя? — Настоящее. Мэйв, мне тут брат по телепатическому монорельсу шлет привет и спрашивает, не забыл ли ты о контракте Седрика Уинтера. Цитирую: «По крайней мере до Хайер-билдинг эта развалина соизволит доковылять? Будь любезен, придай ему ракетного ускорения с помощью фасолевого салата». Салат стоит вон там, с краю, — плечи киллера опустились, спина облокотилась на меня удобнее прежнего, спокойно шепчущий голос рождал сладкие и жутковатые мурашки, — но если не хочешь — не ходи никуда. Седрик подпишет этот контракт. — Почему? Хотя раз ты так сказал... — Вот именно. — А на какой срок? — Тридцать шесть месяцев с правом досрочного аннулирования под комиссию в четверть годового заработка, с отступными размером в две зарплаты в случае распада группы и с обязательством самостоятельно найти себе замену на время его болезней или несчастных случаев. — Юлиус, а это не тяжело? Знать всё до мелочей. — Не знать. Я вынимаю лист из бесконечности всемирного архива живых мозгов и жестких дисков, зачитываю и кладу обратно. Незачем помнить информацию, достаточно помнить, откуда ее можно взять. Разве не в этом заключается лёгкость бытия? Память, не обремененная ржавчиной воспоминаний. — Ты говоришь так, как будто есть вещь, которую ты всё же не можешь вернуть в архив. — Верно, но ты напрасно надеешься, что я ею поделюсь. — И вовсе я не... — пора бы уж заткнуться и не перечить. Потребность в разговорах скоро отпадет, мои мысли ему полностью доступны. Темные и светлые, любопытные и вздорные, чистые и липкие... забавно, наверное, видеть их совокупность. Мне хочется пробраться в воспоминание, что тяжким грузом лежит на сердце дьявола и постепенно останавливает его биение. Тактовая частота меняется незаметно для каких-либо измерительных приборов — сейчас. Но потом удары будут раздаваться всё реже. Что произойдет, когда это сердце сделает последнее сокращение и замрёт? — Потолок не обрушится, не волнуйся, — резко произнес киллер, но в его нарочито ироничном тоне я поймал лишь печаль. — Однажды мне просто тоже придет счет. — Ты оплатишь его? Ты сможешь? — В день, когда я чего-то не смогу, мы все умрем. Правда, ты ни черта не успеешь заметить. Не въедешь, что следующего вдоха не будет. Не поймешь, что теряешь себя. Весь мир не поймет. Нового рассвета никто не дождется, солнце позабудет, что должно светить. Ничто — оно похоже на укол вечного анестетика. Как будто мы спим в огромной усыпальнице сном, который не прервется. Грешники лежат рядом с праведниками, звезды — рядом с планетами. Ни боли, ни сожалений об утраченном. И сравнить будет тоже не с чем. В буквальном смысле наступит «никогда». Как будто небесный математик поделит на ноль. — Хороший прогноз, обнадеживающий такой... Мы болтали еще и еще, в песочнице ленивых минут, я завел обе руки назад, чтобы держать его ладони, согревать их понемногу, Демон вполголоса описывал будни ELSSAD, особо отмечая сумасбродные выходки Сайфера, я в ответ то смеялся, то сжимался от боли. Сердце, тихо ворчавшее в моей собственной груди, обернулось плёнкой этого разговора и заживало, но шрамы, намечавшиеся на месте ран, обещали быть длинными и уродливыми. — Я не ставлю жестких графиков по армейскому образцу, как многие клевещут, ограничивая время только при выполнении заказов или гражданских вызовов. Ребята встают, когда хотят, едят в штатном режиме (торопиться некуда, ведь в любой момент любого из них могут сорвать с ложкой во рту, так почему бы не растянуть удовольствие от ленча?), шляются по небоскребу, заглядывая в любые отделы, где им почудится неладное, ходят на тренировки, договариваясь исключительно друг с другом, но есть раз в день построение, которое они обязаны не пропускать. Это момент, когда в Хайер-билдинг приезжает Ангел. Он проверяет отряд на численность и боевую готовность, отмечает отсутствующих, объявляет о срочных заданиях, проведении планового или внепланового полигона, или — в редких случаях — о всеобщей мобилизации. Сайфер отличился на первом же построении, придя в плотном макияже, с зачерненными веками и выбеленным лицом. Рот у него был довольно реалистично искромсан ножницами, шея — усеяна синяками. Позже я спросил его, зачем он дал такое колоритное шоу своим коллегам, с которыми шутки плохи, а он совершенно серьезно ответил, что будет ходить так всегда. И слово сдержал. Что ни день — новый грим, выдержанный то в готическом, то в киберпанк-стиле, с кровавыми или комичными элементами, иногда лёгкий — только вокруг глаз, а иногда сценический, менявший его лицо почти до неузнаваемости. Бойцы сначала высмеивали его шутовство, всыпали в косметику стиральный порошок, портили еду, награждали обидными табличками, приколотыми к его почтовому ящику или к двери апартаментов, а потом привыкли. Прониклись его терпением, беззлобными ответами на шуточки и умением наградить тумаком в нужный момент особенно языкатых остряков. Прозвали Готом, как он сам того хотел, и в конце концов полюбили — за неизменно ровное настроение со вспышками диковатого веселья и за предложения что-нибудь поджечь или разгромить. Все его безбашенные проекты принимались с неподдельным энтузиазмом, а я смотрел сквозь пальцы на эту необузданную энергию и кривое ее применение. — Не запрещал, но и не одобрял. Идеальная стратегия? — Как выяснилось позже — нет. Я разрешил ему не иметь постоянного напарника, за что он и поплатился. И ты. И мы с Энджи — как неважные руководители. Поэтому отныне я беру личную и половую жизнь отряда в ежовые рукавицы. Мэйв? Не вздрагивай. — Ты ведь не вынудишь его заниматься с кем-то сексом под страхом смерти или наказаний? — взволновавшись, я стиснул его расслабленные пальцы как ненормальный. — Нет. Всего лишь прослежу, чтоб остальные не слонялись без пары. А Сайфера придется списать за профнепригодность. Испорченный подопытный материал нам ни к чему. — Ты шутишь? Уволишь его?! Но почему? Как боец он... — Повторяю, я смотрел сквозь пальцы на его выходки. Потеряв тебя, он съехал с катушек. Мне не нужен внутренний очаг опасности в самом защищенном от внешнего мира оплоте корпорации. Он погубит ELSSAD, если не уйдет. — А если положить его на лечение? — И кто тут шутит? От чего ты его собираешься лечить? От любви? От вискаря? — От... от одержимости. И профилактику маниакально-депрессивного психоза провести бы. — Ты себя слышишь? — киллер поднялся, он куда-то собрался. Мне стало страшно. — Обещай подумать! И не выгонять его прямо сегодня. — Ладно. Мне пора в аэропорт за твоим стилистом. — Кто он? — Она. Хелена Джозефина д’Орси. — Что-то знакомое... — Еще бы. Известна всему Интернету, подписывается в официальных сообществах и в фотоблоге под своими работами как «Гарпия Джо» или «Джо из Манилы». Каждый месяц ты лобызаешь моделей ее производства в GRQ¹ от корки до корки. Макияж, волосы, обувь и аксессуары — это ее вотчина, симфония безупречных оттенков, выгодных силуэтов и гармоничных текстур. Я выписал тебе Хелену ровно на один ужин в ресторане, плавно перетекающий в завтрак. Не упусти же свой шанс поучиться у нее быть неотразимым. — Неужели ты думаешь, что я за один вечер вдруг возьму и овладею искусством мэйк-апа, идеальной укладки и получу от нее в подарок точный глазомер? Или быть стильным — заразно? — Она ведь не зря взяла себе прозвище «Гарпия». Встретишься и сам всё узнаешь. — А какой ресторан? — я побежал за Демоном через весь этаж в холл. Он выбирал себе солнечные очки из огромной коллекции в выдвижных ящиках. — Расслабься, она заедет за тобой. Женщина она независимая и немного эмансипированная, так что право выбора места отдыха за ней. — Юлиус, а кому я должен сказать «спасибо» за то, что стал... объектом твоей благотворительности? — Тугодум, — он выпрямился, определившись с очками без оправы. Надел. Убил меня наповал, как всегда — контрастом своего неземного лица с вполне обыкновенными кусочками стекла, перехваченными металлической дужкой. — Я к губам твоим примериваюсь, размышляю, что было бы, оближи я их. И почувствую ли я что-нибудь, кроме отторжения из-за чужеродности любой плоти. Но набрасываться сразу, зная, что ты не воспротивишься, что ты этого жаждешь, что ты вообще всего меня хочешь — неинтересно и обречено на провал. Мне не нужен такой жалкий трофей, в мою коллекцию по этой причине до сих пор входят только изысканно замордованные и химически модифицированные трупы. Живые — нет. Посмотрим, сможешь ли ты соответствовать моему представлению о прекрасном. — После встречи с Хеленой Джо? — И немного позднее, впоследствии — тоже. Когда у тебя выровняется осанка, слезет плебейский загар, глаза научатся смотреть с соблазном, ленцой и поволокой, а на руках четче выступят вены. Об уколах, которые помогут венам набухнуть, я позабочусь тоже. — Ты больной... и я тебя иногда боюсь. — Бойся как можно чаще. Так будет надежнее. И еще один добрый совет — вали сейчас же из дому, иначе Жерар закормит тебя до состояния рождественского гуся. Он оставил меня осмысливать услышанное, а сам выкатил из подземной части гаража двух— или трехметрового зверя, способного неподготовленных зрителей внепланово родить: нечто, похожее с ужасающей реалистичностью на чёрного ксеноморфа Гигера, слопавшего предыдущий хозяйский мотоцикл и мутировавшего затем соответствующим образом. Оседлав «спину» металлического монстра, Демон весьма эротично выгнулся, упершись длинными ногами в обтекатели заднего колеса... и я выбежал к нему во двор. — Юлиус, ты не закинешь меня в Хайер-билдинг? Я не успел отретушировать фотографии Джекки и Бэла... — Или не захотел. Садись. Делать большой крюк в аэропорт времени нет, подброшу до пересечения Альмонд и Сквер-Гарден, дальше потопаешь сам. В немой благодарности я прилип сзади к его лакированному торсу и утонул лицом в завесе тяжелых волос. Но радоваться доброте своего водителя почему-то перестал... когда мотор издал истошный рёв десятка кашалотов и мы сорвались с места. Расписывать в красках поездку — с каким ускорением мотоцикл несся по улицам, кренясь почти горизонтально на варварски срезаемых поворотах, как воняла горелая резина и как приветливо нам сигналили патрули — ни сил, ни выражений нет. Главное, что я выжил. Добрел до небоскреба на подгибающихся ногах, с нежно-зеленым от тошноты лицом, но это мелочи. А вот некстати вспомнившиеся слова Сайфера о мотоцикле коммандера чуть не заставили заплакать. — Таша, — обратился я на главной ресепции к нашему вечно полураздетому администратору, — ты не могла бы найти Седрика Уинтера и попросить зайти ко мне на 204-ый этаж? Или передать, когда он будет уходить домой, что я его искал? Или оставить записку, я сам не знаю, как лучше. — Я разыщу его для вас, мистер Санктери, — она обольстительно облокотила полную грудь на регистрационную стойку. Маленький пляжный топ не только не прикрывал что-либо, но и, натянувшись, обозначил стоявшие торчком соски. У меня не получилось оторвать от них глаз, при всём старании. Какой я легко... хм, доступный. Легковозбудимый? Или легко программируемый от недостатка опыта. — А если он будет занят, то наберет вас. Оставите номер телефона? — Нет, — сказал я машинально и потом уже сообразил, к чему клонила предприимчивая Таша. — Мне нужен с ним личный разговор. Поэтому пусть поднимается в фотопавильоны, как только освободится. Спасибо, — и я сбежал от греха подальше. Разбор снимков оказался не таким травматическим для сердца занятием, как я опасался: Бэл, лучившийся теплотой и особенным оттенком волос, получился непохожим на Веселого Гота, а Маас Шак превосходно дополнял его своими отрешенно-накуренными взглядами и жестами. Одна фотография, где Бальтазар обнимает Джекки со спины, загипнотизировала меня до такой степени, что была признана лучшей и украсила обложку их сетевого альбома. В общей сложности я обработал двенадцать парных и одиночных «луков», спустился на ресторанный этаж (120) налить себе кофе и повстречал у автомата... кого? Нет, неправильно. И опять неправильно. Мастера! — Хэлл, я думал, тебе напитки готовит какой-нибудь хитроумный андроид, стоящий в лаборатории на специальном постаменте, перемалывающий свежеобжаренный кофе с помощью непрерывной экзотермической реакции и подающий тебе чашку, прецизионно подогретую до 56,9 градусов, по конвейерной ленте. — И давно ты в садисты записался? — хмуро осведомился маленький инженер и забрал из автомата бумажный стаканчик. — Не получается у меня кое-что. Вот и шатаюсь по Хайер-билдинг, вдохновения где попало ищу, коричневую бурду пью. Помощников распустил. Ты, кстати, тоже неважно выглядишь, удав. — Ну ладно — я... А ты?! С трудом верится, что у тебя проблемы, Хэлл. Какой проект? — По земным внедренцам. Ты утонешь в терминологии. — Дашь мне шанс понять? — Если коротко, то программа контроля над сознаниями землян несовершенна, остаются участки мозга, которые не поддаются алгоритмизации, и возможны предательства, которые я не смогу предотвратить. Поэтому начальство поручало мне разработать дополнение к системе телеметрии, которое будет сканировать в интерактивном режиме всю толщу здания вместе со стенами и горизонтальными перекрытиями, пронизывать движущиеся лифты и проводить одновременную идентификацию всех находящихся внутри существ. Я сумел сделать всё, кроме единовременного вывода данных. Задержка в слежении такова, что мы не можем посмотреть сразу на всех сотрудников, сканирование производится с крыши и с цокольного этажа, то есть идет сверху вниз и снизу вверх, показывая президентский этаж самым последним. И пока сканирование, занимающее почти минуту, продолжается, данные не обновляются. Три года подряд это всех устраивало. А теперь кое-кто боится, что злосчастную минуту простоя можно вычислить и использовать в преступных целях: например, успеть положить из калаша полсотни оборотней, да еще в придачу обоссать их дымящиеся трупы. — Кое-кто, у кого паранойя? — Кое-кто, носящий двойную фамилию Инститорис Мортеаль, — Хэлл глотнул кофе и поморщился. — Пресвятые адроны, это просто жидкое говно! А ты что заказал? — Латте с шоколадом, — я показал ему содержимое своего стаканчика. — Мои проблемы куда легче и прозаичнее. Найти свежеиспеченного и уже пропавшего оператора группы Ice Devil, опубликовать отредактированные фотки ELSSAD на их официальном сайте и скрыться, не дожидаясь корзин с гнилыми томатами, сходить на ужин с самым страшным человеком Америки, умеющим махать кисточкой для макияжа, забыть Девять Кельвинов и одновременно не дать выгнать его с работы. И научиться петь гроулом. — А последнее зачем? — То есть спросить, зачем я забочусь о 9К, ты не хочешь? — Я скорее спросил бы, почему ты всё ещё зовешь его этим прозвищем. Прости, — он не допил свой кофе и поставил стакан в красное углубление утилизатора сбоку автомата. — Поговорим? Хэлл... и вот куда ты отворачиваешься? — Мне пора возвращаться к работе, — семенить быстро инженер, конечно, мог, но у меня ширина шага вдвое больше. Или втрое. Без особых усилий я обогнал его и вошел в открытый лифт раньше, не позволил нажать ничего на приборной панели и сам выбрал первый этаж. — Это что такое?! — Ты ведь не нашел решения по усовершенствованию телеметрии. И не найдешь, пока тебя гнетут нехорошие мысли. Виноватые. Давай я вытащу тебя из проклятого небоскреба, снаружи есть всё необходимое для убивания времени плюс бетон, пальмы и запах морской соли. Мастер молча встал рядом и обнял меня за ногу. Я немного опешил от грубого обрубания дистанции и приличий, но, вспомнив лицо Демона, когда он произносил: «Здесь ты останешься навсегда. Мэйв, ты один из нас», — понял и фыркнул. Паскаль обязательно решит, что я предал его, но мафиози я себя по-прежнему не чувствую. Новобранцем в «семью», официально принятым — да, но это не значит, что я принял в ответ — мафию и ее правила. — Хэлл, это логично, что о тайной жизни бойцов знают коммандеры. Но почему в курсе ты? — Моя хата с краю. Сайфер захотел — Сайфер рассказал. С пятницы он ходит ко мне за «снотворным». И без наркотиков вообще не может спать. — Пятница... — боже, опять этот тёмный провал моей памяти. Бар и танцы в огне нагишом. Грязные нижепоясные поцелуи. Похоже, именно после увиденного Сайфер стал моим персональным маньяком. Ему понравились вещи, на которые я, оказывается, способен в нетрезвом виде. Но я же напился в первый раз в жизни. Ну ладно, во второй. Но первый всё равно ни в какое сравнение не шёл. И кто сказал, что я повторю этот трэш? Кто сказал, что я в принципе хочу быть таким? Если мне до сих пор стыдно за ночь втроем, вповалку, на чужой кровати. — Ему можно как-то помочь? Он продолжает брать таблетки? Вчера тоже? — Давай сначала ускользнем от слежки и прослушки, которую твой твердолобый «ма-астер» лично с таким тщанием помогал обустроить по всему Хайер-билдинг. Мы выбрались в холл на общее обозрение, представ застенчивой, но эффектной парочкой (мастер и не думал выпускать из своих авторитетных инженерских лап мою ногу), я растерянно кивнул Таше, у которой отвисла челюсть и треснул шов на короткой юбке (я просто предположил, а потом это подтвердили сплетни), а сам маялся оттого, что опять ни хрена не успевал. Энджи меня убьет. Вот что я за сегодня сделал? На Марс не слетал, с фотосетом работу не закончил, Седрика продинамил, а имиджмейкер меня оплюет. Вороньим пугалом обзовет. — Зато ты нашел путь к сердцу Тьмы, — необычайно мягким голосом встрял Хэлл в трафик моих мыслей. — Демона заинтересовало твоё самосознание, честность, рационализм и прямодушие. Но заинтересовало — с его эксцентричной, сугубо извращенной точки зрения. Ты же не откажешься протоптать эту тропку для Ману? Осмелишься лечь под острый не по-бутафорски нож актера, играющего убийцу, приняв участие в собственных поддельных похоронах? — О чём ты толкуешь?! — идти по оживленной улице под огнями тускловатых фонарей (солнце еще не зашло) и слушать о своей предполагаемой кончине было и смешно, и жутковато. — Ну... я думал, ты отбросил стыдливые условности и сложил два и два. Открыл эту правду и не наложил от нее в штаны, — мастер отцепился от моей ноги. — Демон хочет тебя мертвого. И только умерев, ты ощутишь на себе развратную тяжесть его тела. Станешь его любовником.