Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Когда считаешь, что тебя уже ну решительно ничем нельзя удивить, жизнь лихо окунает твою рожу в чан с говном и любуется затем с удовлетворенной ухмылкой, как ты ошалело отплевываешься от чьих-то жидких экскрементов. Пусть ответ лежал на поверхности, пусть — для кого угодно, но не меня. Прогулка с Хэллом стала в страшную тягость, ни пальмы, ни воздух больше не радовали, весь Гонолулу выцвел под старую фотографию времен войны, а умирающий солнечный свет казался слишком красным, сухим и безжалостным. Выжигающим. Я тёр глаза, заслоняя их от улицы, я проводил руками по ушам, борясь с искушением закрыть их, я даже силился не дышать, боясь вдохнуть нечто такое, что окончательно меня добьет и положит посреди улицы безудержно рыдающим недоумком. Мануэль выбрал себе верную смерть. Если царственный садист и потомственный извращенец с утонченно-покалеченным вкусом спит только с трупами, то он гребаный некрофил и битву можно завершить, вписав на свою сторону поля разгромное поражение. Но что-то мешает так сделать. Кто-то... не дает отступиться. Последняя надежда, хрустальный светоч в уродливых потемках. Ангел. — Мэйв, ты услышал хоть что-нибудь из того, что я сказал в последние минут десять?! — Нет. Простите, мастер. Мне худо, — ни врать, ни увиливать смысла не увидел. Да и устал я соблюдать вежливость, когда на душе такие наглые и откормленные кошки скребут. — Если хочешь спасти Сайфера от бессрочного отпуска, отдай его мессиру Асмодею. Не то чтобы это была хорошая идея, но другие еще дохлее и бесперспективнее. В обмен на помощь адского покровителя Сай отдаст своё сердце. Святые лептоны, не надо так белеть, не в буквальном смысле! Асмодей вытянет из него любовную горячку: выдернет, как выдергивают косточку из оливок. И на некоторое, очень неопределенное время Сайфер станет похож на робокопа. Такой себе солдат-бронепоезд, которого возбуждают только работа, первомайские лозунги и список выполненных заданий. Едой и развлечениями он тоже будет интересоваться чуть более чем никак, но программу питания и посещения пятничных вечеринок ему, конечно же, не вырежут, чтоб не выделялся белой вороной в дымной разнузданности своих коллег. — А потом? — Какое нахрен потом?! Ты Демону ботинки целовать будешь, что он оставит Веселого Гота коптиться в Черном Отеле! Себя от счастья не помнить будешь! И на свалку гулять будешь без опаски наткнуться там среди мусора на длинное сексуальное тело с глубоко и профессионально вспоротыми венами и надписью «безысходность» на груди. — Хэлл, ты просто ужас... — Это я-то ужас?! На себя посмотри. Сияешь белизной, как покойник из анатомического театра моих раздолбаев-стажеров. Гемоглобин давно проверял? — Не знаю. Не помню. Как быть, если я трушу? А если Сайфер навсегда останется роботом? Кому он таким будет нужен... И зачем ему тогда жить бездушным придатком ELSSAD? — А тебе не начхать? — Нет! То есть... — меня перестало что-либо трогать. Не заботило мнение прохожих или инженера, или стражей правопорядка. Я сел на тротуар оживленной Бишоп-стрит, всего в паре кварталов от Хайер-билдинг, обхватил свою голову и попытался вытрясти из нее честный ответ на вопрос, чего я хочу для Сайфера. Почему я просто не могу забыть о его существовании. Почему меня взволновал образ его тела на свалке и подчеркнутая Хэллом мертвая сексуальность. Почему меня между делом толкают в объятья высоколобого любителя трупов, почему эти объятья медленно, но верно раскрываются для меня. И почему я в этом диком невротическом фарше потерял дистрофичное лицо Кси?! Семнадцать гребаных лет я бредил его фантомной кожей, анемичными запястьями и острыми коленками. Семнадцать долгих, мать вашу, мучительных лет я хотел брать невесомого кузена в свои руки и бережно укладывать в узкую постель. А последние лет десять — целовать его коралловые губы, мелко дрожать от возбуждения, сжимать ноги, пряча эрекцию, и уходить. Всегда уходить, пережав себе паховую вену, сцепив зубы, почти доведя себя до обморока. Кричать без звука, плакать без слёз и рисовать на лице приветливость всем тем, кому как раз-таки было начхать. Одинокий и подавленный, но никогда не жалующийся, я был упрям, а еще — надеялся. Господи, НА ЧТО я надеялся?! Неужели я был таким кретином? Неужели не видел, что иду в никуда? Обрек себя на вечное сидение в зале ожидания. Ну стану я частью мафии, ну сожрет меня Демон однажды в числе прочих доверчивых жертв, ну спасу я бедолагу Сайфера от позора изгнания, ну насытит меня кто-нибудь еще случайным сексом, ну полюбит меня даже какой-то новый неведомый псих. А я? Я! Полюблю? Буду счастлив? Забуду однажды остроту когтей сердечных терзаний? В чем смысл жизни вообще? Учиться новому? Помогать другим? Помочь себе? Погрузиться в бездну удовольствий? Уйти с головой в работу? Сытно есть, пьяно пить? Вволю спать? Трахаться без перерывов на антракт? Господи, ответь мне хоть раз! Перестань быть таким глухим! Зачем создавать букашек, чтоб затем безмолвно наблюдать за их мытарствами? И разве я не заслужил хоть разочек твоих объяснений? Мне наступили на ногу. Я убрал ее, поджав под себя. Просто убрал, ноль эмоций. Я всем мешал пройти по бульвару, удивительно, что меня до сих пор не покрыли матом вслух. А теперь меня пнули в бок. Я нехотя отнял руки от лица и увидел туфли с ремешками, синий бархат, тиснение, экстремальный каблук. Ремешки были застегнуты вокруг крепких лодыжек, каблуки чуть покачивались. Детали обнаженных голеней, колен и бедер я постарался пропустить, а выше обнаружил белое коктейльное платье, не слишком открытое, но облегающее, и элегантные наручные часы с треугольным циферблатом. По этому циферблату раздраженно постучал ноготь с аккуратным французским маникюром. — Эй! Полвосьмого! Тебя не учили пунктуальности? — А что? — я задрал голову и недоуменно встретился взглядом с женщиной лет тридцати пяти с короткими волосами а-ля «я недавно вышла из колонии». В ушных проколах у нее болтались большие серебряные пауки, а правый уголок рта украшала маленькая татуировка в виде листика клевера. Сам рот был накрашен пронзительно-красной помадой, что почему-то не смотрелось вызывающе, а даже гармонировало с тоном лица. И тут я вспомнил, где видел этот чертов малюсенький клевер в последний раз. На подписи к фотографии в глянцевом журнале. — Хелена д’Орси? Вы? Тут?! Какими судьбами? — Меня зовут Джо, карапузик, — она подала руку, рывком поднимая меня на ноги. — Ого! Не такой уж ты крохотуля, каким тебя описывал Гипнозис. — Кто?! — переспросил я незнамо зачем, смутно догадавшись, кто подразумевался. — Агент твой, по сети с ним два дня общались. На аватаре у него красовалась милашка анаконда, так что я была без понятия, мужик это или баба, пока сейчас на выходе из терминала не увидела крутейший дизайнерский байк. И малыша такого ебабельного, с длинным хаером, что лежал, положив задние лапки на руль и покуривая в небо под табличкой «Курение запрещено». Сразу восхитилась, поняв, что это он. Только он малость неразговорчив был, отдал обещанное бабло, привёз сюда и исчез. Я спросила, как найду тебя в массе народа, а он сказал: «Поверь, ни с кем не спутаешь». Не спутала? — Нет. Хелена... — я еще раз рассмотрел ее, но теперь — с почти лысой головы до носков туфлей. Лифчик просвечивал сквозь платье, но не слишком, не вульгарно. Опомнившись, я прекратил пялиться на ее грудь и напоролся на ни капли не смутившийся изучающий взгляд карих глаз. — То есть — Джо. Спасибо, что согласилась помочь. Это большая честь. Надеюсь, из меня выйдет что-то путное. — Баксы большие, а не честь. Бизнес, карапузик, бизнес. Но не только. Если мы переспим, я слижу с тебя всё твоё путное, оно точно из тебя выйдет... брызнет, — она непринужденно взяла меня за локоть и пошла куда-то, выбрав переулок. Растерянно я поискал в поле досягаемости инженера, но он как сквозь землю провалился. — Шучу. Насчет «слижу». Высосу сама. Зачем ждать, пока ты кончишь в воздух и запачкаешься? Но сначала надо накормить тебя мясом, жирным сочным мясом. Что предпочитаешь? Свиные ребрышки, большой стейк? Или хрустящий бекон? Но тогда надо взять побольше салата и йогуртовой заправки. — Э-э-э... — Заткнись и наслаждайся обществом Хелены Джо. Сегодня у тебя праздник.

* * *

Забегая немного вперед — да, мы переспали. Зачем признаюсь? Хочу быстрее отделаться от мысли о невкусно пахнущей женской анатомии. И от слова «анатомия». После событий вечера оно ко мне пристало как банный лист. Я съел довольно много, в том числе и жареного мяса, но еще больше — выпил. Слушал, как Хелена рассказывает мне о гиенах и ложных пенисах, которыми самки трахают друг друга, смотрел, как она закидывает ногу на ногу, показывая фиолетовое белье и изрекая: «Карапузик, у тебя всё на месте. Чудесная мордашка, руки не волосатые, ноги от ушей. Сознайся, ты бреешь пах? Тебе подойдет любая одежда, напяливай хоть лохмотья, бомжи сейчас в моде». Я ощущал жар ее откровенных взглядов, ощущал, как ее смелые глаза бродят по моим блядски узким джинсам, останавливаясь на короткой полоске ширинки. Снова. И снова. «Сочетания цветов унифицированы. Белый идет с серым, синим и зеленым. Оранжевый, красный и желтый тебе в член не впились, забудь о них. А в чёрном ты смотришься так смачно и мокро, как твой дружище Гипнозис. Признайся, вы родственники?» Я качал головой, она садилась ближе, переставляя стул. Официант забирал пустую бутылку и приносил новую. «Я сяду поближе, но не бойся, это не я, а три моих бокала шампанского и стакан рома. Ты знал, что я выросла на Филиппинах? Манила — прекрасный город, но там очень мало белых красавчиков. Однажды я переспала с негром-воспитателем своего младшего брата, у него был такой чернючий член, что мне захотелось макнуть его в сырный соус, иначе бы мне показалось, что я измажусь в нём, как в обувном креме, который никогда не отмою от того самого места». Я тихо смеялся, не зная, чему рад больше: тому, что я белый, или тому, что Хелена хищно впивается мне в шею, целует в скулы, водит ногтями по моему затылку — но не трогает губы. «Ты знаешь, что еда и секс — единственные стоящие вещи в жизни? А когда соединяешь их вместе, жизнь таки удается. Я ненавижу мир моды, там все сделаны из пластика, нервных катушек, костлявых задниц и выматывающих диет, но мне нравится смешивать пахучие краски и наносить их на худые изможденные тела. Я представляю, что этот светлый персиковый тон — получен из настоящих персиков, а те голубые тени — сок, выдавленный из тутовых шелкопрядов. Или черничный сок, разбавленный. Пудру я представляю обязательно сахарной, иногда облизываю её с впалых щёк своих моделей, они делают удивленные глаза и что-то шипят, заикаясь. Ты знал, что они не умеют разговаривать? Я залепила бы им рты совсем, и сверху на полосках самоклеющейся бумаги нарисовала бы другие губы, такие... угловатые, в стиле кубизма. Крикливо-розовые и оранжевые. Пикассо бы понравилось. И тебе тоже». Я соглашался и опустошал очередной стакан. Я не был пьян, но сознание расширялось. В нём селились странные звуки и не менее странные образы. Прозрачность небесного купола, его пронзительная чистота и яркий озоновый цвет, звон каких-то колоколов. Хелена шептала без устали, падая носом мне в ухо. «Наклонись ко мне, сладкий. Ты чудо, ты совершенство. Зачем тебе имиджмейкер? Хлопни еще раз ресницами. Я бы купила тебя на рынке рабов за много-много золота, одела в лучшие шмотки, потом срывала бы их за считанные секунды и просила тебя овладеть мной. К чему тянуть кота за хвост? Идем отсюда. Гипнозис забросил мои баулы в отель Haleculani, ты знаешь, где это? И я не знаю. Какая разница? Пойдем на пляж, дождя не было, песок набьется мне во влагалище, ну и фиг с ним, пусть похрустывает. У тебя такие ровные зубы... Почему ты мало улыбаешься?» Я послушно улыбался. Ее карие глаза сияли двумя голодными звездами. «Посмотри, официант тоже хочет тебя. Сглатывает всякий раз, как спрашивает, не закажешь ли ты еще что-нибудь? А хочешь, я ему отсосу? А хочешь, я отсосу тебе? Прямо здесь. Гарпия Джо не шлюха, она изголодалась по первоклассной анатомии. Я хочу твою анатомию, карапузик. Я расстегну тебе эту скользкую рубашку, останови меня, если она тебе дорога, но не жди, пока станет слишком поздно». Я расплатился кредиткой Хелены, которую, несколько смущаясь, вынул из её декольте и потом осторожно сунул обратно, вывел из душного ресторана на свежий воздух, сразу нашел такси и сопроводил в отель. Мой напившийся имиджмейкер неплохо держался на ногах, сняв туфли, но попасть ключом в дверь номера всё же не смог. Я занёс ее, радостно и возбужденно хихикающую, на руках и сразу уложил на кровать. Хотел проверить, точно ли захлопнулась дверь, но Хелена уже снимала через голову платье и высвобождала из фиолетового лифа свою отлично сохранившуюся грудь. Я прикипел к её наготе, зрелой, но не перезревшей, мял маленькие, сильно выпирающие соски и думал, что всё время сплю не там и не с теми. Обнимал губами отвердевшую плоть, горячие плотные горошинки, не познавшие материнства, и тонул, захлебываясь в воспоминаниях о тонюсеньком теле Ксавьера, его слегка торчащих ребрах и дивном запахе миндального яда, что окутывал его и днем, и ночью. Хелена обхватила меня чуть полноватыми бедрами, толкнула, прочно устраиваясь сверху. Эмансипированная стерва? Я прочитал в ее нетрезвом взгляде понимание. Она знала, что в мыслях я был с другим. — Гарпия Джо сделает нам обоим хорошо, карапузик, — прошелестела она игриво на выдохе, уже содрав с меня тесные джинсы и садясь на мой член. Профессиональное раздевание, быстро, чисто, я охнул, изумляясь и отлетая от молниеносно воткнувшихся ощущений, а она прогнулась в спине, насаживаясь дальше. Приложила мои руки к своей талии, поднялась и опустилась, дав прочувствовать ее вагину во всю глубь, и хрипло рассмеялась. — Я теку от тебя, как школьница. Маленький бонус к моему авансу. И капелька довольства в голубые ловушки твоих глаз. Нагишом ты еще лучше, чем я себе придумывала, пока напивалась. Ты точно мне не снишься? Ущипни мой зад. Резче... О-о... — стон и потемневший от желания взгляд. — Я украду тебя надолго, сладкий. Мне нужна твоя анатомия.

* * *

Ранним утречком (часов семь было, для меня — рано) я облачился в свои всюду раскиданные одежки, на цыпочках прокрался в ванную, умыл то, что по идее было моим невыспанным лицом, тщательно проверил, что не оставил телефона и ни клочка информации о себе, и припустился бегом из отеля. Обулся на улице — ботинки у меня были слишком тяжелые и шумные. Пара зевак провожала меня любопытствующими взглядами, дама с бультерьером на автобусной остановке начала строить глазки. Я взглянул без малейшей охоты на своё отражение в стёклах подъехавшего автобуса, крякнул от досады и набрал Мануэля: — Забери меня с Калайя-Роуд 2199, пожалуйста. Он недовольно посопел в трубку, явно желая что-то нецензурно высказать, но сдержался. — Десять минут. Потерпишь? — Плюс-минус. Чисто теоретически изнасиловать не успеют, — я с тревогой смотрел на лица сидящих в автобусе, который не спешил отъезжать. — Ману-у-у... — Хорошо, приеду прямо сейчас. Обступить кругом меня всё же умудрились, шептались, повторяя одно и то же непонятное мне слово «nanikane»¹, а одна смуглая девушка что-то пролепетала об автографе на ее груди. Другая спросила: «Это знаменитость? Надо же. Кажется, я видела его в кинотеатре, в недавно вышедшем блокбастере. Никак не вспомню название, вертится на языке... У кого-нибудь есть ручка?». Дама с бультерьером вытрясла полсумки прямо на асфальт, ее собака принялась грызть какие-то пакетики и коробочки. А я сорвался с места, прорвав оцепление, когда заметил в ста-двухстах метрах незабвенный Астон Матин. Роскошный автомобиль чуть сбросил скорость, поравнявшись с остановкой, но полностью не притормозил, и я прыгнул в открывшуюся дверцу на ходу. После чего Ману надавил на газ, пристегнул меня нажатием какой-то кнопки и развернулся на ту же дорогу — обратно, домой. — Мэйв, ты вытащил меня из постели, — вымолвил кузен, когда мы проехали уже прилично, свернув к причалу. Я тут только заметил, что он был в замечательной детской пижаме с принтом зебр и ярких пляжных шлепанцах. — Еще я не имею права садиться за руль, хоть и умею водить. Я заслужил благодарностей и объяснений, не считаешь? — Ты меня спас. Выручил, как настоящий... — я всерьез завис, — как больше, чем мой друг или брат. Ты важнее всех для меня. Спасибо. — Я правильно понял, ты не ночевал дома? — чуть мягче спросил Ману и с аккуратностью ученика переключил с четвертой передачи на вторую. Мы съехали с магистрали на обычное шоссе, приближаясь к особняку. — Как тебя угораздило очутиться на Калайя-Роуд? — Легче ответить, как я туда не хотел попасть. Меня поимела женщина, вдвое старше меня и втрое — тебя. Влиятельная женщина. Полезная такая, необходимая... Хотя мне от этого не легче. Он хмыкнул. Ворота поместья были открыты, видимо, нас ждали. Мне безумно захотелось защитить Ману от нападок за без спросу взятые ключи и покатушки без документов. — Больше не будешь спать с бабами? — Очень на это надеюсь. Но хотя бы шантажа в виде детей не будет. Большая удача, что обрюхатить человечьих самок невозможно, хоть круглосуточно их пяль... — Поцелуй меня, — изменившимся голосом попросил кузен, перебив. Астон Мартин с тихим урчанием встал посреди темного гаража. Светилась водительская приборная доска и стильные многоугольники динамиков аудиосистемы. А потом урчание стихло и всё погасло. В серости мутных контуров кресел и ремней безопасности я нашел Мануэля немного левее, чем он, как мне казалось, был, неуклюже попал ему с целованием в подбородок, но потом, разумеется, нашарил его губы, тёплые и чуть прокушенные. Обнял их мягко, прижал... обвел языком, лишая обветренной сухости. Мой пирсинг запульсировал под давлением, но почти без боли. Ману выдохнул мне в нос, не отстраняясь. Некоторое время мы просидели так, ткнувшись губы в губы, неподвижные... В меня вбиралась окружающая темнота, похожая на хор нестройных волнующихся голосов за гранью слышимости. Фантомный шепот для фантомных ушей. Я покрылся гусиной кожей от самой мысли о «настоящести» происходящего. Чьи-то рты шевелятся, повторяя наши с Ману имена и одновременно отодвигая нас куда-то, сталкивая в глубокую чёрную шахту всё дальше и дальше от всех и вся. И пусть я брежу... надломилась сама реальность, я чувствовал утрату связи с вещами, что были как будто бы важны и значимы. Мы, отделившиеся от сущности всего, что нас окружало, забывшие сами позы, которые хранили наши тела в автомобильных креслах, неудобные позы и неудобные тела... выпавшие вне записей хронометра в руках строгого судьи и вне места, вне клетки, куда он нас поместил. Есть губы, прижатые к моим, есть трепет моих глазных яблок под закрытыми веками, есть запах, молочно-кофейный запах подростка, сонный запах, сладкий... и больше ничего. Клубок игл, который есть я, хочет взорваться чувствами, залиться слезами, рассыпаться восторгом охватившего меня тепла и узнавания. Таким... я не был точно ни единой секунды со своего рождения. Таким живым, таким наполненным и страдающим от этой переполненности жизнью. Мало-помалу нас вытолкнуло из шахты обратно в мир, неземной восторг от близости с Ману начал опадать в более простые вещи, в привычные ниточки осязаемых и плоских чувств. Но вылились они в неожиданную форму — унесли меня... домой. Теплота поверхностного дыхания кузена грела огнем домашнего очага, хорошо знакомый запах его волос обрел терпкость прелых листьев и горелых спичек, а диковатое ощущение «боги, я наконец-то дома» крепло и укоренялось. На меня наплыл наш редеющий лес, пахнущий сыростью и гниющими шишками, быстрый ручей с каменистыми берегами, трескотня мелких пташек в подлеске, туман, стелющийся по низкорослым папоротникам, домик родителей у самой воды, на сваях... — Ты становишься похожим на него, — вымолвил малыш вдруг и обжег меня. — Спросил бы, на кого, да знаю... к сожалению, — я отстегнулся от кресла и расправил затекшие плечи. Картина прошлого не рассыпалась, а будто плыла позади меня. Я принудил голос звучать беззаботно. — Неужели он способен менять кого-то так быстро? — Не думаю. Это ты. Дело в тебе. — Ты ревнуешь? — выпалил я быстро, пожертвовав волшебством в груди. Опасался худшего. Не хотел снова взваливать на себя груз вины... или просто не хотел вставать между Ману и его темнокрылой мечтой, осененной смертью и обагренной кровью. — Сложные ощущения. Как будто — нет, но боюсь заревновать. Если подумаю о чём-нибудь. Или увижу ненароком то, о чём подумаю. — Ты подозреваешь меня? — Нет. Я хочу доверять. Впервые в жизни я готов обманываться, даже замечая какое-то подозрительное движение за своей спиной, — он взглянул мне в глаза с невозможной недетской серьезностью. — Но если появится повод... Мэйв, если ты предашь меня... если он покусится на твою шею, а ты не устоишь перед его оскалом... — Это невозможно. Он никогда не даст повода. Он может лгать об этом или разыгрывать убедительные спектакли, но он же всех только презирает. Или хочет умертвить, порезать и препарировать. — А ты? — Студия-трансформер. Ты был свидетелем. — Бля... точно, — Ману повернул голову вбок, отстранив от меня свои губы. — Я требовательно повис Ксавьеру на уши, но он отморозился. Вообще. Отмолчался вглухую и заперся в серверной. — Не удивлен. Он даже со мной не обсуждает мою страсть к нему. — Так ты это... правда? Без шуток? Слушай, он же тощий, как щепка! Костлявый! Ну что там обожать, а? Ну вот сравни: Демон... — малыш активно зажестикулировал. — Фигура пантеры. Тоже, конечно, тонкая до безобразия, но насколько иная! Идеальный крой. Эти его руки, спина... — Ох, Ману, — я припомнил коммандера лежащим на столе «к чаю» и сглотнул. Повод был еще какой. Я должен перестать ходить по лезвию бритвы. — Остановись. Я знаю всё, знаю. Не во внешности дело, не в сексуальности, не в желанности плоти, не в количестве мяса на костях. Mind over matter. Однажды ты поймёшь, почему это утверждение истинно, а все остальные — нет. Ты думаешь, что привлечен красотой киллера и гармоничностью его тела, но тебя пленила сила, невероятная сила. Мощь, с которой не могут тягаться армии, людская техника или еще какие-либо примочки. Мощь эту скупо демонстрируют его ленивые кошачьи движения. И изредка — ледяные глаза. Однако в тебе тоже нашлась пара вещичек, за которые стоит побороться. Иначе бы ты не попал в этот дом и не попал в его руки. Твоё естество лелеет и хранит что-то, что делает тебя жгуче притягательным для... них. Для них обоих. — Ты ведь шутишь, да? Я чувствую себя долбаным невидимкой. Как будто Демон обманул меня при первой нашей встрече, подманил к замаскированной ловушке и ловко отошел в сторонку. А я доверчиво побежал и ухнул в расщелину, сильно ушибся при падении, в ногу мне стальными челюстями впился капкан. И вот я брошен им внизу — истекать кровью, страдать от своей глупости и медленно умирать в одиночестве. Он не слышит, он не видит. Что до Ангела... — он недобро блеснул глазами, — то я не хочу об этом говорить. Не допрашивай меня и точка. — И после этого хочешь, чтоб Демон относился к тебе иначе? Ты понял, что ты сейчас сказал? Ману отказался думать и понимать. Набычился по-старому, замкнулся в свою колючую броню... поглядел на меня обиженно, потом просто из машины вышел. По неведомой и, несомненно, идиотской причине ему нравится только синий полюс магнита; красный он упрямо игнорирует и отрицает. Магнитная аномалия — это бред уже моего воспаленного сознания. Но мысль о том, что близнецы неделимы, врастала мне в голову, уверенно пуская самые длинные корни. Нельзя любить кого-то одного из них, и законы морали тут нервно курят в углу, использованные и выброшенные. Я плохо представляю себе ситуацию, в которой меня целовали бы с двух сторон, но очень хорошо нарисовал того, кто точно пережил секс с обоими близнецами, находясь между ними. Воображение забилось в судорогах, а потом и вовсе впало в паралич. Да это же... сладкий «сэндвич» холокоста! Прекрасный обнаженный еврей по центру, горячий киллер-нацист слева, холодный киллер-нацист-садист справа. Нет, наоборот. Демон — зло, и он слева. И у меня непроизвольно выделилась слюна. Каково совокупляться с одним опаснейшим врагом, пока тебя целует другой? Каково стать супругом одного из них и продолжать эти смертельные баталии из ночи в ночь? Почему глаза жертвы всё время подернуты сладостной меланхолией? Ему нравится играть на пределе сил и возможностей? Его сводит с ума трахаться с завязанными глазами, не совсем точно зная, перед кем он встает на колени и берет в рот?.. Всё, стоп. Я разбушевался, как маньяк, и взмок. И под моей собственной ладонью очутился бугор, вырывающийся из тесных штанов. До каких извращений согласна дойти моя мазохистская любовь к Ксавьеру, если я готов представлять его в чужих объятьях, но лишь бы голым, лишь бы стонущим и с запрокинутой в экстазе головой. Правда, присутствие Демона в моих эротических фантазиях превращает их в кровавые кошмары. Я не помню, чтобы Кси прикидывался для него мёртвым и расчлененным, пока Энджи не было на островах. И не похоже, чтоб кузену приходилось это делать впоследствии. Однако коммандер в одиночку и не трахал его ни разу по-нормальному. Пятым местом чую, что без Ангела Юлиус просто «не может». Хм... а это мысль. У него не встает? Пока Энджи не разгонит ему кровь своим загадочно-томным видом тонкого тролля? Хихикнет и дотронется, слегка, буквально кончиком пальца, мазнёт по губам озорным языком... Я заглушил вереницу этих пошлых глупостей сегодняшним планом мероприятий, покинул гараж и прошмыгнул к себе в комнату. Некоторое время позорно искал ее, каюсь — не привык еще, не обжился, забыл, в каком крыле и как выглядит дверь. На заправленной кровати ждала записка, которой я не смог удивиться. Насыщенное утро внесло в планы свои коррективы. От судьбы не убежать и от повинностей — тоже. Вчера я забрал из Аркадии барабанщика, сегодня ты заберешь оттуда звукорежиссера. Их трое, ждут в красном небоскребе, определись, какой мордашкой больше понравится: Готтард де Вриз, Дирк Нагель или Иво Олафссон. Умеют они всё примерно одинаково (почти никак), поэтому по другим критериям оценивать бесполезно. Или у тебя третий глаз вырастет?.. Оденься в латекс, я оставил тебе в шкафу всё необходимое, чтоб произвести на деревенских правильное впечатление. Поторопись, к двенадцати вы должны быть в студии на пилотной репетиции. Завтрак захвати с собой в ракету, отлет в 07:49, твоё счастье, что в космосе есть только биовремя.

А.

P.S. Хелена Джо была хороша в постели? Тихо-тихо, не паникуй и не морщись, рандеву было одинарным, а на твоего постоянного стилиста у нее учится наш оборотень. Я выбрал самого симпатичного. Я знаю толк в мордашках. P.P.S. Даже не вздумай тянуть лапы к шортам и сандалиям, я всё вижу.