Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

На аэродроме Гонолулу всегда шумно и ветрено. Предельно загруженный гражданский аэропорт не горел желанием сдавать в аренду ангары и размещать конкорды корпорации ввиду нехватки взлетно-посадочных полос, однако резко передумал, когда наше руководство милостиво отремонтировало всё за свой счёт, а также построило дополнительную полосу прямо в океане. Ангары были заново выкрашены, с громадными белыми эмблемами корпорации на боках, и это первое, на что я засмотрелся, когда прибыл на свой рейс. Почтовый конкорд SFSK-13 называют «ракетой» в шутку — на ракету он совершенно не похож: очень приличный цивильный вид самолета, правда, с характерным изгибом «носа» и довольно узкими и длинными, будто прижатыми к фюзеляжу, крыльями. Корпус покрыт светоотражающими панелями голубоватого цвета, из-за чего в ясном небе он совершенно теряется от зорких глаз любителей соваться не в свое дело. В хвостовой части конкорда есть обманный отсек с крышкой, в который иногда для вида вставляют топливный шланг со стандартным авиационным бензином 100LL, и только мы, оборотни, знаем, что двигатель этой «птички» работает от атомных батарей, разработанных мастером Хэллиорнаксом еще в далеком 2001 году. Я подоспел к погрузке последнего ящика с книгами и журналами, тихо поздоровался с рабочим на автотрапе (он был человеком, что ясно выдавали его гавайская физиономия и гладкие черные волосы) и взбежал на борт. Пассажирский салон на десять кресел был пуст, к штурману я соваться не решился и просто прикорнул в уголке. Время в пути — около часа, иллюминаторы при выходе в стратосферу закрываются мягкими изоляционными щитами, оберегая плексигласовые стекла от перепада температур, обозревать, что происходит снаружи, можно с небольшого визора, но я предпочту поспать. Я всё это видел три раза: когда путешествовал на Марс в прошлом году на похороны прабабки, и до этого — когда впервые покинул красную планету, приглашенный на стажировку в Хайер-билдинг. Однообразный космос, скупо разбросанные точки недосягаемых звезд. Короче, ничего интересного. Перед самым взлетом, когда люк уже был задраен, конкорд покатился по рулевой дорожке, а я полностью расслабился, запиликал телефон. Ксавьер. Сюрприз-сюрприз. Я сбросил вызов и получил сразу же SMS: «Я не хочу играть на концертах и светить свою рожу. Для выступлений живьем я нашел нам музыканта на клавишные. Ты где? Нужно поговорить». — Где — я?.. И почему, интересно, ты не синхронизируешь добываемую информацию со своим Ангелом? — спросил я вслух неизвестно у кого. На сообщение отвечать не стал. Уснул.

* * *

На Марсе вставало солнце. Маленькое, рыжее и тускловатое, оно едва ли было способно прогреть наши влажные джунгли, поэтому еще один восход — бело-голубого гелиевого светила Solem-980 — я встретил с куда большим энтузиазмом. В который раз мысленно возблагодарил госпожу президента за порочную гениальность инженера. Без поддержки инферно этот суровый ржаво-коричневый мир не был бы вообще пригоден для жизни, но без Хэлла он не стал бы таким фантастическим и вызывающим желание потерять челюсть и остаться навеки. Взять хотя бы наш аэродром — это громадное суперсовременное поле для обкатывания новеньких конкордов и место старта в сверхсветовые дали. Землянам никогда не достичь подобного качества в ландшафтном строительстве, ведь у нас не было распила денег, вороватого прораба и кровавого дележа откатов. Идеальная бетонная заливка простирается на десятки километров, изумрудный газон поделен на ровные квадраты по номерам полос, четкая флуоресцентная разметка входа и выхода на взлёт перемежается с развеселыми приветственными надписями на двух языках. Но пересекать аэродром пешком — занятие для самоубийц, которым совершенно некуда торопиться, так что за мной прислали шаттл до «красного» небоскреба. А красного ли? Да ни черта. Просто неудачная попытка обозвать, чтобы как-то сблизить исполинские здания по цвету планет обитания. Мы не зовем свой экземпляр «higher-building», потому что он ниже земного собрата почти на двести этажей, но прозвище «high» или «middle-building» за ним тоже не закрепилось, хотя попытки обнародования были. В обиходе он называется „City” по аналогии с деловым центром в Лондоне, высится довольно внушительной сероватой громадой на фоне остальных застроек, а компанию ему «в пару» составляет Сокровищница такой же высоты, построенная из золотистого песчаника. Вместе они образуют главную городскую площадь Аркада, и точно по центру между ними установлен памятник нашему предку — Большой Твари. Я проехал по площади, взглянув на этот памятник, отлитый из чистого палладия (в знак особого уважения к нашей истории). Предок похож на человека, только у него слишком густая грива волос, шерсть, что растет вдоль позвоночного канала, непропорционально большие ступни, также покрытые шерстью, и очень выпуклый лоб. Взгляд его немигающих металлических глаз хмур и пронзителен. Мне стало не по себе, я отвернулся от окна. Шаттл притормозил у бокового служебного входа, Сити полностью заслонил мне площадь, а я по-прежнему чувствую мрачный взгляд предка. Как будто он что-то хочет мне сказать. Может быть, осудить. Или направить. Меня явно очень ждали, расшаркивание на ресепции с Руной (сестрой-близняшкой Таши) заняло не более пяти секунд, а лифт мой взлетел со скоростью штурмовика. Этажность за ненадобностью не запоминал, зато обратил внимание на легкие пластиковые панели, которыми был обшит коридор. Они были настолько тонкими, что под ними просвечивали пучки проводов, трубы и термоизоляционные квадраты с электрическими розетками. Интересно, это такая фишка или соображения экономии? — Доброе утро, мистер Санктери! — нестройных хор сразу трёх голосов. Как интересно. Я вошел в кабинет hr-менеджера вповалку, окинул скучающим взглядом стол и ее саму, затем нехотя повернулся к ряду стульев, где сидели эти трое. Я — без пяти минут рок-музыкант в дурацкой глянцевой одежде, пахнущей чем-то развратным и необычным, с модной прической, прилизанной гелем в одном месте, нескладно торчащими вихрами в другом, и с выбритым начисто участком черепа — в третьем. Я, сам не свой и сам на себя не похожий, вдруг чувствую влияние этого чертового развязного стиля, дыхание мафии на своем затылке. Неторопливо и с тщанием изучаю каждого претендента, что преданно смотрит мне в рот круглыми глазами. Один — сосредоточенный брюнет в очках, другой — темно-русый с простоватым лицом, а между ними сидит субъект, чем-то похожий на Додо. Все голубоглазые, не уроды. Минуту я выдыхаю через расширившиеся ноздри воздух. Ну и задачка. Ангел, ты тролль. — Ты, — начал я небрежно, ткнув пальцем в среднего оборотня, — встань. Повернись. Полностью повернись, вокруг своей оси. Ну-ка пройдись по кабинету. Ногами шаркать не надо. Да, так уже лучше. Подними голову, посмотри в потолок. Что ты там видишь? — Ну... лампа? — Нет. Собеседование окончено, можешь идти. Теперь ты, — я поднял правого. — Как тебя звать? — Дирк. — Дирк, посмотри на нашу hr. Печатает и печатает что-то на компьютере. Ей нет дела до моих забот, она работает. Почему? — Потому что вы... главный, сэр. И вам принимать решение. — Молодец. Сядь. Ты! — я устремил немного сузившиеся глаза на последнего кандидата-очкарика. — Ну-ка скажи мне, ты волнуешься? Знаешь, кого я выбрал? — Я не волнуюсь, сэр. Я знаю, что вы выбрали меня. — Почему? — Потому что Иво немного стормозил с ответом, а подхалимов никто не любит. На потолке находится не лампа, а звукозаписывающее устройство с отражающим фотоэлементом. А наша уважаемая hr Делайна вовсе не занята какими-то своими делами, она правит рабочие карточки. Анкеты Иво и Дирка отправлены обратно на открытую биржу труда, а моя заблокирована и сейчас обновляется через спутники в земной базе данных. Самое позднее через полчаса я полечу с вами в Хайер-билдинг, потому что время не ждет. Вчера я запрашивал информацию на виртуальном сервере корпорации: мне не ответили, данные засекречены. Но вы одеты по форме для съемок, а я еще даже оборудования не видел. — Готтард, ты то, что мне нужно, — пробормотал я восхищенно, когда бойкий юноша умолк и его лицо снова стало будто завернутым в себя. Эффект из-за очков, наверное. — Чемоданы собрал, с родителями попрощался? — Да. Рюкзак внизу на ресепции оставил. — Умница. Поехали. Съешь по дороге мой завтрак.

* * *

Уехали мы далеко не сразу: я отпустил Де Вриза еще раз поцеловать матушку и шепнуть ей радостную новость, а сам поперся гулять по хорошо знакомым улицам, трогать погустевшие кроны и окрепшие стволы деревьев. И вспоминать. Есть что вспомнить, когда ты такой неромантичный железный дровосек, вдруг спохватившийся о наличии самодельного, сшитого из скользкого шелка сердца в груди. Я не всегда был рациональным. Я не всегда был... мозгом, что ли. Однажды я был всего лишь глупым долговязым ребенком, часами способным вздыхать, сидя на смятой постели, смотреть на неплотно занавешенное окно и без конца загадывать желания. Я верил вполне искренне, что если желать сильно-сильно и не уставать просить, то это сбудется. В мою комнату вдруг войдет нежный бледненький кузен, обнимет своими тонкими паучьими лапками, и мы продолжим сиживать вместе, но смотреть не в окно, а друг на друга. Что будет после этой игры в гляделки, я никогда не загадывал. Мои мысли не отваживались забегать так далеко, я замирал и терял способность соображать, только представив, что Ксавьер не уберет свои ладони с моих плеч, не уйдет, не растворится в лучах зари, как это происходило день за днем со всеми моими сладкими (а потом и «мокрыми») снами. Я иду по улице Оникс, мимо старого дома, где провел остаток детства, исправно пялясь на окна соседей. Каждый вечер я оставался один на один со своим несбывшимся желанием. Каждый вечер я просил его сбыться. Я не плакал. Грусть сдавливала в стальных прутьях, вытесняя из меня всё живое, для слёз не оставалось места. И я выплакиваю их сейчас, останавливаясь напротив крыльца. Кси, я не знаю, какой любовью тебя любит Ангел. Я не утверждаю, что моя любовь выше или дороже. Я не считаю, что долгое страдание делает меня достойнее или привлекательнее для твоего выбора. Я просто молча погибаю, осознав, в кого мы выросли. Во что превратились. Твой взгляд, полный злости и бешенства, обращенный к самому дорогому тебе существу, напугал меня сильнее, чем перспектива провести всю жизнь, трахаясь с проститутками. Ты... значит, так ты смотришь на любимого? Так ты отвечаешь ему на всё, что он для тебя сделал и делает? Ты... разве ты заслужил хотя бы фаланги его мизинца? Негодование делает меня совсем больным и неадекватным. Сел на корточки, бессмысленно вперившись в мягкий чернозем за краем тротуара, его взрыхлили для посева свежей травы. То там, то сям виднеются маленькие удлиненные семена, скоро проедет поливальная машина, и они провалятся в пушистый грунт, а уже завтра здесь всё зазеленеет, дав быстрые всходы. Глубокий вдох дается мне с таким трудом. Дрожащие пальцы перебирают комочки земли. Она еще мягче, чем я предполагал, она завезена из другого уголка вселенной, она могучая и плодородная. Даст жизнь любому существу, прокормит, поддержит, а когда умрешь — примет в объятья. Начало и конец. Но снова успокоиться не удается. Едва я вспоминаю, как чьи-то босые ноги пробегали по ней всего только пять лет назад. Он был здесь. Он жил здесь. Матушка Тисс мыла кирпичные стены усадьбы от рисунков мелом активного крошки Ману, малыш Ксавьер ковырялся с ним в саду, откровенно скучая, потом раскачивался на деревянной перекладине качели, вот она, под кленом, до сих пор висит. А потом вставал и, не слушая недовольных окриков, уходил через дорогу. И отпечаток его голой пятки оставался в земле там, где трава еще не проросла. Идеальная изящная пяточка. Я идеализировал ее так страстно и рьяно, что он сам поверил в свою исключительность. О да, ты привык к своей ослепительной судьбе, платиновому и бриллиантовому стандарту, ты перестал замечать великолепие избранника, вообразил, что это — норма, твоя норма. И что ее тебе «должны». А я — так вообще... твой обязательный вечерний аксессуар на длинном поводке. Хочешь — выгуливаешь, не хочешь — и я сплю зубами к стенке. Но случилось страшное. Я плачу. Моё шелковистое тканевое сердце изодрано в клочья, вываливается из груди, винтами и пружинами наружу. Я плачу и освобождаюсь от постыдного долга, от ужасной, пригибавшей к земле тяжести — как того и хотел Демон. Как он мне и завещал. Я встаю, отряхиваю руки и прохожу дальше, огибаю перекресток, проклятое крыльцо, клен и качели остаются далеко позади. Слёзы заканчиваются и высыхают, а голова горит, отяжелевшая, но ей недолго остывать. Недалеко ходить за рычагом самоконтроля. Ты больше не поймаешь меня на крючок своих белоснежных ключиц и маленького кораллового рта. Я продолжу любить тебя своим ненормальным зараженным мозгом, но сердце мне вытрясли. Ты слышишь? Ты понимаешь? Оно выпотрошено, тебя в нём больше нет. Я объявлю по тебе траур длиной во все оставшиеся года. Ты даже можешь попробовать вернуться в него, исправившись на моих глазах, но я не верю, что ты захочешь. Ты не сумеешь. Я не сумел бы. Никто не сумеет. Кроме Ангела. И в который раз я возвращаюсь к этой странной, но тёплой мысли. Энджи — неслыханно щедрый дар энтропии этому зажравшемуся и очерствевшему миру. И ты... отдан ему ни за что. И сейчас я жестоко рад той мистической связи, что делает близнеца самым родным существом для второго близнеца. Ты можешь быть трахнут между ними. Но ты никогда не встанешь между ними. Демон сметет тебя на свалку одним щелчком при малейшем шорохе поползновения. И вновь будет безраздельным обладателем прекрасного хрустального светоча. А уж в том, что он достоин, я не сомневаюсь. Улица сворачивает к водохранилищу, я не помню этот район Аркада. Очнувшись от дурмана нахлынувшего прошлого, я начал читать таблички на почтовых ящиках в надежде отыскать знакомую фамилию. И чуть не стукнулся лбом об один такой ящичек, выхватив из двух строчек, педантично перечислявших всех домочадцев, дивное — нарочно не придумаешь! — греческое имя. Электра. Как по голове шарахнутый, я помчался к двери. Не подозревал, что до сих пор настолько одержим желанием разузнать что-нибудь о личной жизни Сайфера. Звонить и стучаться пришлось долго, внутри явно кто-то был, но не торопился мне ответить. Минут через десять лихорадочных притоптываний и чуть слышных возгласов «ну где вы все?!» я был вознагражден появлением на пороге молодой женщины в банном халате. Мокрые волосы и недовольное лицо ясно указывали на то, что я оторвал хозяйку от приятнейших водных процедур. — Что вам угодно? — Я... — я еле привел в порядок свой задыхающийся от волнения голос, — я бы хотел видеть Электру. Она живет здесь? — А вам зачем? Вы из MSA¹? — Нет, я друг. — Друзья знают, что она давно здесь не живет. Зачем обманывать? — Послушайте... — Мисс Оливия Локхорст, — она приосанилась. — Послушайте, мисс Оливия, я не праздношатающийся тупица, мне правда очень важно найти Электру, но я не могу вам назвать причину. Совсем. Никак. — Что ж, а я ничем вам не смогу помочь, — девушка театрально пожала плечами. — Я вас не знаю и не обязана делиться частной информацией иначе как по ордеру MSA. И не ходите к соседям, не беспокойте никого почем зря. Вам здесь не рады. Прощайте. Дверь захлопнулась, такая перспективная с виду ниточка завела в тупик. Разумеется, я подошел к двум соседским домам, но при моем приближении там демонстративно закрывались форточки и задергивались шторы. На стук и просьбы выйти никто не отвечал. Почему моя фигура вдруг стала нежелательна среди обычно дружелюбных и отзывчивых оборотней? Почему Электра похожа на неуловимый призрак? И чем она так досадила всем, что ее дальняя или близкая родственница дважды упомянула органы безопасности? Неужели загадочный приемыш Сайфера — малолетний преступник, скрывающийся на Земле от правосудия? Я смирился с бойкотом, задвинул подальше свои неразрешимые вопросы, подосадовал о потерянном времени и вернулся в Сити. Прошел почти час с момента собеседования, Готтард терпеливо ждал меня на ресепшн, сидя на объемистом рюкзаке, а Руна читала ему вслух новости со странички корпоративного сайта. При моем появлении она прервалась на полуслове, но я жестом попросил дочитать. — ...Как следует из показаний очевидцев, расистские высказывания принадлежали белому мужчине лет двадцати, который заблокировал выход из ресторана и угрожал всем длинным ножом-бабочкой. Один пострадавший утверждает, что имели место выкрики нацистских лозунгов. В общей сложности ранено пятнадцать чернокожих мужчин и одна пожилая женщина, пытавшаяся защитить своего сына от удара ножом. Ущерб, причиненный ресторану, оценивается в пятьдесят тысяч американских долларов. Хозяин заведения, известный ресторатор Рой Каммагучи, отказался комментировать происходящее, однако заверил, что больше пьяных клиентов у него не увидят. — Веселый Гот, — произнес я до того, как Руна развернула ко мне монитор. К статье прилагалось неплохое фото виновника. Растрепанные волосы, волчья тоска в пожелтевших глазах, бело-красные костяшки пальцев крупным планом и не в фокусе — это он пытался заехать в чей-то фотообъектив кулаком. Я тяжко вздохнул, вспомнив жестокий совет Хэлла. Еще одной выходки главный коммандер бойцу не простит. Возможно, я уже десять раз как опоздал и Сай благополучно уволен, потому что нападение средь бела дня на землян, гражданских, да еще и негров — серьезное преступление. И отмазывать его будет очень трудно и накладно. — Новость какой свежести? — Первой, — Руна ткнула в угол страницы. — Гавайское время 9:43. Полчаса назад, то есть. — Спасибо, — значит, скандал на этаже ELSSAD в самом разгаре, я могу успеть вступиться. Махнул рукой, прощаясь. — Пойдем, Готтард. Как тебя величать сокращенно, чтоб тебе нравилось и ты отзывался? — Гед, — мальчишка взвалил рюкзак на плечи и бодро попрыгал за мной. — Назвали в честь прапрадеда, чтоб имя не исчезало из истории клана. — Вот как. А моего прапрадеда звали просто и незатейливо — Лука. И в последнем поколении его имя еще не повторилось. Гед? — Да, сэр? — Ты очень хочешь работать или очень хочешь на Землю? — Будет глупо врать, сэр. В равной степени. И я рад вам сообщить, что приложил немало усилий, чтобы добиться баланса желаний. Я упорный. Не подведу. — Да, ты упорный... — повторил я вполголоса, сажая будущего звуковика группы в шаттл и сам падая в жесткое кресло. Жаль, я слабак, и мои двинутые желания не приводятся к равновесию. Расколотая душа одной половиной стремится умереть, а второй — страдающе сжаться в объятьях холодного кошмара по имени Демон. Не потому, что я его сильно люблю или ненавижу. А потому, что он — маяк в этом гребаном скопище чужих кораблей, пьяного переменчивого ветра и дико штормящих волн.