Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Конкорд вернул меня в Гонолулу в 11:19, а в 11:42 я уже как ошпаренный бегал по Хайер-билдинг и хватал за шиворот всех встречных, задавая один и тот же вопрос: — Вы не видели золотоволосого мальчишку с гитарой через плечо?! Ясно, спасибо… По непонятной причине в студию-трансформер до сих пор не явилось ни души, Энджи четыре раза не взял трубку, а сверхсекретным номером Демона я обладать буду, чувствую… никогда. Готтард послушным хвостом не отставал от меня по всей дистанции запутанного марафона, тактично дышал в спину, не проронив ни слова, хотя очевидно же, он хотел меня убить за такой бестолковый первый рабочий день. Лаборатория, администрация, библиотечные секции, рестораны, «корпус мира» (отделение госпиталя, хотя там я встретить как раз никого не хотел), снова студия — и ни хрена. Я так запарился, что еле соображал, вычеркивая по памяти места, которые уже проверил. В конце концов, отчаявшись и рухнув вместе с лифтом на первый этаж, я обшарил бешеными глазами окна и наткнулся на хорошо знакомый силуэт снаружи, на обочине дороги напротив входа в небоскреб. Мануэль слезал с шикарного черно-серебряного мотоцикла, не выдавая ни особой спешки, ни обеспокоенности, и расправлял замявшиеся штанишки. Гитару в дорожном чехле ему подал какой-то элегантный тип, который остался «в седле». Моё неугомонное и немного ревнивое альтер эго тут же выстроило цепочку: кузен был черт знает где, всё утро протусил с подозрительным незнакомцем (или незнакомцами); его кто-то любезно привёз, но сопровождать не собирался, то есть захотел остаться инкогнито; у мутного ублюдка офигенно красивые холеные руки и дорогой деловой костюм. Почему провожатый был именно «ублюдком», я не задумался ни секунды: в мозгах от досады и неудовольствия возникли эпитеты и похуже, а кулаки и вовсе зачесались, требуя, чтоб я выскочил на улицу и разобрался с нахалом, пока тот не уехал. — Сэр? — Готтард деликатно тронул меня за локоть. — Без пяти полдень. Репетиция в силе? Куда прикажете идти? — Постой еще минутку, — ответил я, пытаясь не злобствовать на ни в чем не повинного юношу и не цедить слова сквозь зубы. — Мы никуда не опоздаем, Гед. Главное действующее лицо только-только прибыло на оргию. — На?.. — и он благовоспитанно заткнулся, проследив за моим безумствующим взглядом. Итак, Мануэль неторопливо дополз до Хайер-билдинг. Автоматические двери за ним съехались, и он пополз улиточным шагом дальше по шахматному полу, всё ближе к стойкам ресепшн и весело щебечущей по двум линиям Таше. Навстречу ему скользил я. Кузен смотрел себе под ноги и до самого момента столкновения как будто ничего не слышал и не замечал. — Мэйв! — он быстро поднял голову. Круглая мордашка озарилась радостью и непонятным облегчением. А я при виде такого чуда впал в замешательство, забывая, по какому поводу злился. — Извини, что задержал начало сборов… но оно того стоило. Мессир Мортеаль возил меня к боссам Warner Music. Мне никогда в жизни не было так страшно и неловко. Я наговорил чепухи и наобещал в три короба такого, о чем в туалете бы краснел, но, что характерно — мне поверили. Короче… — он вцепился в мою талию обеими руками, передав напряжение, — «Ice Devil» зарегистрируют за нами официально на территории Штатов в течение двух-трех недель, подготовят контракт и пришлют потом из Нью-Йорка. Мэйв, мы подписаны на крупнейший лейбл! В подразделение Sire Records. Пиар-компанию устроят мирового масштаба, не меньше. Через… через полгода я обещал им наш дебютный альбом. — Ого, — переварить такие новости за один вдох и выдох нелегко, я натянуто улыбнулся, почувствовав больше страх, нежели торжество. — Ну, поздравляю?.. нас. Однако где ты умудрился выцепить больших шишек из Warner? Неужели они обитают в Гонолулу? Кто-то из совета директоров? — Я не разбираюсь в должностях, ясен пень, — малыш тряхнул чёлкой. — Полагаю, что видел тех людей, которые давят на нужные рычаги. Двое толстяков и одна старуше… престарелая дама, — Ману умильно покраснел, изо всех сил стараясь говорить корректно. — Пару дней они отдыхают в номере-вилле отеля, по-моему, принадлежащего кому-то из них — тут недалеко, на Вайкики. Мессир сказал, что это большая удача, положение Луны полностью соответствует нашим планам и что я должен попытать счастья. Ворваться к ним на ранний ленч, пока в охране пересмена и они там как сонные мухи. Сказал, чтоб я не боялся и был уверен в себе. Думал не об успехе, а о музыке… обо всём, что меня трогает. Ну и в нагрузку к серьезным думам он сделал мне укладку и легкий макияж. Хочешь попробовать? — Что попробовать? — на автомате переспросил я, перегруженный новой, довольно-таки ошеломительной информацией, и скосил глаза в сторону. Готтард, одиноко стоявший у лифтовой секции, наблюдал за нами предельно внимательно. — Помаду мою, — медленно и чрезвычайно маняще кузен закусил по очереди свои губы, сначала нижнюю, потом верхнюю. И взглянул на меня так, что в горле пересохло. «Матовая помада оттенков «nude», то есть нежно-телесная и едва мерцающая, — именно это всплыло в моей голове голосом Октавиуса. Нелегко, конечно, вспоминать, он успел преподать мне всего пару кратких уроков мейк-апа. Но и пары хватило. — «Обнажающая» помада не подчеркивает губы, а маскирует. Обнаружить ее можно с расстояния вплотную или при наличии острого глаза. На вид она бархатистая, на вкус — плотная и неохотно расстающаяся с тем ртом, на который нанесена». Радостно и без боя взятый в плен его детской обольстительности, я присел на корточки, чтобы приблизиться. Чтоб было удобнее брать и пробовать. И здесь меня ждали новые сюрпризы. Всё личико Ману профессионально (то есть едва заметно) затонировано, не оставляя шансов ни пигментным пятнам, ни родинкам. Ложбинки ноздрей, красноватые краешки у основания ресниц, ушные раковины — ничего не выделяется, ощущение, будто лицо «выключено», пригашено и выровнено. На веках растушеваны дымчатые серые тени, они не делают глаза ярче, скорее придают усталости и того нездорового очарования, которым окутаны все бодрствующие по ночам художники. Но вот и губы, я добрался до них. Они почти белые, помада придала им нездорового и невеселого оттенка. На вкус ее бархат сдобрен фруктами, возможно — ананасом, но очень слабо, на уровне обоняния. Но я плохо распробовал. Обвел бледный влажный рот языком, забрался между губ, слизывая с них пресное угощение, помада неохотно съедается, и под ней губы Мануэля — такие сладкие, какие и должны быть. Нежные, невинные, чуточку удивленные и приправленные теплым дыханием. Я уже фактически стою на коленях, одной рукой упираясь в пол, чтоб не упасть. Я не обнял кузена, не сжал за худющие бедра, как мне того кричалось всем естеством. Нельзя. Это моя «первая помощь» ему после экстремального вторжения в мир взрослых, помощь «рот в рот» — и ничего лишнего. И ничего личного? У Таши за стойкой пронзительно дребезжит АТС сразу по нескольким отделам, но она не отвечает. Я знаю, чем она занята. Она и еще с десяток нечаянных свидетелей. Все прикованы взглядами ко мне и моему юному гитаристу. Прекратите, не на что смотреть. Просто две головы, одна к другой с лёгким наклоном вбок. Просто губы, что-то ищущие на губах. Лёгкое слияние, сминание и деформация. Я распробовал помаду, собрал ее из микротрещин. Не вкусная, но и не ядовитая. Ману тихо дышит и приникает ко мне теснее. Язык — в рот, меняя наклон головы, чуточку криво, чуточку влево, чуточку вниз, и еще раз, еще, еще… будто качаясь по волнам. Язык, горячий и бесстыжий — глубже рта, в горло, поднимая мне пульс и вязкость крови, поднимая мне… всё. Эрекция заставляет стиснуть колени, но Мануэлю всё еще мало, он хочет сжечь меня. Да… определенно сжечь. Еще немного, еще капля бензина, еще треска дров от мокрых толчков языком внутри, еще один спазм в паху от вливания его слюны, еще градус вверх, сворачивая белок… Я умер на костре, и он отпрянул, прерывисто дыша. Как далеко отскочил — не знаю. Глаза мои закрыты, открывать бесполезно, в них темно, как в чулане, а в висках грохочет симфония недобитого голода и обгоревшей неудовлетворенности. — Хочу тебя, — прошептал я беззвучно, убедился, что меня не слышно, и надумал оживать. Он подошел обратно, будто среагировав на немую реплику, и обхватил мою отяжелевшую голову. — Мессир сказал, творцы должны быть загадочными, грустными и немного больными. Здоровые и довольные жизнью музыканты — это не музыканты, а специально отобранные куклы, купленные в зависимости от целей за разные суммы денег. Мессир заострил моё внимание на стоимости. Спросил, во сколько я оцениваю свой еще не рожденный труд и чем готов жертвовать уже сейчас. Мы остановились на псевдоестественном макияже для соблазнения и двух миллионах в банкнотах Национального резерва. Ясен пень, боссы Warner столько давать не хотели, поэтому в ход и пошли Том Форд и его Vanilla Suede в сочетании с Blush Nude. Мессир велел мне с грохотом отодвинуть стол и встать в центре — аккурат между тремя акулами шоу-бизнеса. И говорить. Не затыкаясь. Они были весьма впечатлены моей смелостью и эксцентричностью. Они следили за движением губ. Я выговаривал каждое слово медленно, внятно и мягко. Никто не вспомнит, о чём я толковал. Они запомнили другое… — Это же гениально, — я приподнялся с колен, скрывая смятение. — Но гений не я, — Ману привычно задрал голову. — Так тебе понравилась помада? — Настолько, что заставила забыть о желании поколотить того типа, который имел наглость доставить тебя с виллы на репетицию. — Мэйв, ты что, рехнулся? — он начал заливисто смеяться. — Это же сам мессир Асмодей! Как можно не узнать его? Он чуточку исказил себе адскую внешность и оделся… Ох, я и не заметил, он уже переоделся — по-деловому. Не поверишь, был в джинсах сначала. Но его кривая усмешка, жестокие глаза и утонченные манеры — неизменны. Посмотри, — Ману потащил меня к окнам, издал короткий недовольный возглас и опустил руки, — вот бллин, уже уехал. Ну ладно, я видел, и я клянусь: то, как он облокотился на мотоцикл и брался за руль… ты бы ни с чем не спутал. Движения сам знаешь кого — плюс еще немного ледника и надменной изысканности. Красивые обороты, цветистые фразочки, меньше слов-паразитов. Мессир хорошо влияет на подрастающее поколение. Я безмолвствовал, переваривая это и еще вагон всего. И медленно краснел. Какой конфуз едва не случился… Смешно до колик. И настолько же — страшно. Асмодей. Наброситься на него с кулаками, не разобравшись, что к чему… на посмешище всем… это так в духе моего горе-донкихотства. И на подобные безмозглые выходки подписался бы еще только один неистовый психопат. Ч-что… И тут у меня больно сжались яйца. — Ману! — я подпрыгнул, ужаленный безумной тревогой. И перелетел через весь холл, с размаху расшибив пальцы о дверь аварийной лестницы. — Я кретин, совсем, совсем забыл! Нет времени объясняться, просто хватай этого мальчишку, — я мотнул башкой в Готтарда, корпусом находясь уже на лестничном пролете, — и веди в студию. Гед, это твой главнейший начальник, слушайся его беспрекословно, а я… я сейчас! Или позже! Да бля, насрать, начинайте без меня! Бо-оже, сущий на небесах, надеюсь, я не опоздал… На виртуозные проклятья не хватало сил и выдержки, я просто признал, что получаю звание «фееричный тормоз года», и подбитым дымящимся болидом ввалился на третий этаж, в царство ELSSAD. Чем я думал в космосе! Как я мог забыть в пути, как?! Забыться, вырубиться… Я настолько истощен? Измотан, пустил с молотка последний моток нервов. В груди заныло и закипело, штаны сзади показались уже доверху наполненными моей тревогой, но… лишь показались. Зато я на личном опыте познал, что такое «взмыленная жопа». И силком усмирил свою панику, чтоб шум в ушах перестал мне мешать понять, что здесь происходит. Или произошло. Ни криков, ни ругани. Никого. В комнатах чисто прибрано, мусор вынесен, полы свежеотдраены. Я шел, заглядывая во все щели, а кровь стыла в жилах от предчувствия самого худшего и заставляла спотыкаться, сбивая с шага. В пресс-центр я попал на полусогнутых. — Здравствуй, Урсула. Ты… одна? — У меня есть кавалер, но спасибо, что заботишься. — Книгу читаешь… — в отчаянии я скольжу глазами по ее столу. Бумаг нет, она свободна. Но еще вчера бумаг была целая гора! — Да, британский детектив. Ты что-то хотел или просто соскучился? — Не буду ходить вокруг да около, это глупо. И мне плевать, что ты подумаешь и как подколешь. Мне нужен Сайфер. — О, — она сложила книгу с резким хлопком. Посерьезнела и встала из-за стола. — Да ты обо мне плохого мнения. Зря. Следуй за мной. И соблюдай тишину. Из главного коридора мы свернули налево и прошли анфиладу пустынных комнат, пока не упёрлись в овальную стальную дверь, изрядно напоминавшую дверь крупного сейфа. — Он здесь, — шепотом произнесла Урсула. Расстегнула на поясе небольшую сумочку и извлекла длинный ключ с тремя сложными бороздками, расположенными друг к другу под разными углами. — Откроешь сам. Подожди, я отбегу только на безопасное расстояние. — А что стряслось вообще? После… стрельбы, — я принял ключ не без опаски. Прислушался. За дверью ни шороха. Но Урсула изменилась в лице. — Лучше не спрашивай. Ничего ни у кого не спрашивай. Особенно — у него. Его сюда чудом затолкали, ни один из безопасных транквилизаторов не подействовал сразу, а опасными травить бойцов нельзя. Коммандеров не было в Хайер-билдинг, вот и… — она оборвала себя, всплеснула руками и поспешила покинуть всю анфиладу апартаментов на цыпочках. — Ну охренеть, — сказал я себе вполголоса, вставил ключ в трехгранный замок и провернул. Шесть раз. С характерным металлическим скрежетом. Постоял немного, ожидая, что дверь изнутри вышибут, а меня — размажут по стенкам и полу, но не случилось огорчительно ничего. — Ладно… Дверь оказалась тяжеленной. Четверть тонны стали на нее точно угрохали. С усилием отодвинув ее на ширину своего тела, я юркнул вовнутрь и постарался побыстрее захлопнуть. Потом запоздало проверил, вынул ли ключ, так как замок защелкнулся автоматически… К счастью, вынул. И нервно теперь сжимал в руке, выставив вперед на манер оружия. И опять мне смешно и одновременно тошно от иррационального страха. Что я здесь боюсь найти? Или боюсь себя? Своих чувств в ответ на хорошо знакомые глаза в россыпи сине-зеленых кристаллов? Помещение маленькое, приглушенно-серое, но не затхлое. Три решетки вентиляции на потолке. Там же — тускловатая лампочка в минималистском абажуре. Окон, понятное дело, нет, а есть короткий диван и малюсенький стол перед ним. Ну еще что-то, похожее на писсуар, в углу напротив, но туда я изначально не смотрел. Смотрел только на диван. На… Чёрт, до чего же это больно. Смотреть. Сайфер валялся разбитым манекеном, навзничь, как-то странно подогнув под себя ноги. На моё присутствие не реагировал. Не шелохнулся, не засмеялся, средний палец не показал. Стало быть, не заметил. Если он без сознания от уколов, то, вполне вероятно, ждать пробуждения придется до ночи. Послезавтрашней. Но если он просто (отличное сравнение) в глубочайшей апатии и даже не подозревает, что навестить его могу здесь я… Заговорить сразу я не решился. И сам струсил, и подумал, что напугаю его своим внезапно появившимся из ниоткуда голосом. А что тогда сделать? Принести плед и подушку? Пощекотать его за пятки? Битый час стоять столбом, ждать и бояться? Превозмогая идиотского советчика в голове, я подошел, по дороге заставив себя отвлечься на содержимое стола (пустой пластиковый стакан, вскрытый пакетик из-под какой-то таблетки и медицинский шпатель), и осторожно положил ладонь на его спину. Спина оказалась очень горячей и взмокшей. И дрогнула, стоило чуть притронуться. — Сай, — позвал я, мгновенно охрипнув от волнения. — Сай… ты заперт здесь? Надолго? Вопреки ожиданиям он повернулся на мой голос тотчас же. Ноги разогнулись, свесившись с дивана вниз, неестественный вывих суставов пропал. Сквозь спутанные волосы я не вижу его лица вообще, но чувствую, как он впился в меня глазами. — Тебя не уволили? — упрямо продолжил я, хотя язык прилипал к гортани и отказывался сотрудничать. — Коммандеры появлялись в штабе после инцидента? Ты говорил с ними? Я зачем-то схватил со стола стакан и понюхал. Нет запаха. На стенках — мелкие прозрачные капельки. Определенно вода. Но мало ли что было в пакетике… Я схватил и его, поискал название препарата или другие надписи. Опять ничего, просто помятый белый квадрат полиэтилена. Остался шпатель. В другой ситуации я бы и помыслить не мог того, что сделаю… да и природной брезгливостью не обделен. Тем не менее я схватил шпатель и облизал с двух сторон. Почти со стопроцентной уверенностью эта маленькая лопаточка побывала во рту у Сайфера. А теперь и в моем. И в третий раз — ничего. Ни кислятины, ни слабощелочных привкусов. Не горчит. Придется браться за последний экспонат этой выставки модернового искусства. — Что с тобой? — спросил я как можно тише и осторожнее. Сел на пол, чтобы по неискоренимой привычке быть вровень с головой собеседника. Урсула просила обойтись без каких бы то ни было вопросов, но я не могу, не могу, они рвутся из меня в ответ на его упорное молчание. — Тебя чем-то напичкали? Ты можешь встать? Я хочу увести тебя отсюда… домой. Я солгал на последнем слове, а потому голос предал меня. Чистая интонация сменилась фальшивой, дребезжащей. Заметил ли он? Он продолжал лежать трупом, поддельным, мастерски изображаемым… ужасно убедительным. И необъяснимо немым. Заподозрив, что нужно сделать, чтобы оживить его, я приуныл. Целоваться с ним? Обнимать? Обещать всем своим видом близость и прощение? А зачем? А впрочем, почему нет? Если это всего на пару часов. Мессир Асмодей убьет в нём чувства, вытащит стержень распиравшей его изнутри жизни. Господи, как жестоко звучит. И еще кошмарнее будет смотреться в исполнении. Отступиться? Дать уволить, изгнать и опозорить? Я не могу решить, что хуже, а решаться нужно сейчас же. Неожиданно для самого себя я сжал кисть его руки, свешивавшейся с дивана. Нащупал пульс. Я держу его пульс. Я готов его обмануть. Неужели я действительно смогу сейчас сыграть в лживого ублюдка? Предложу ему свою любовь? После жгучих объятий Ману, после извращенного секса с Гэлбрайтом, после долгоиграющего сумасшествия по имени Кси, после женщин, разных женщин, в далеком и недавнем прошлом, после всего этого калейдоскопа тел, вздохов и оргазмов, я смогу искренне посмотреть сквозь спутанные космы его волос и не обмануть его глаза? Оказалось, что смогу. Я талантливый ублюдок, далеко пойду. Чем бы еще себя подбодрить, чтобы не отвести взгляд… Лицемерная сволочь, я выбираю смерть всем чувствам, я выбираю расчет, я выбираю холод и безразличие, я буду дурить всех, я обведу мир вокруг пальца, никто не влезет ко мне в душу, никто не раскроет, не проткнет моё сердце… Господи-и, долго еще?! Я выдержал. Он резко вскочил, откидывая шевелюру назад. На бледном лице проступил лихорадочный румянец, на губах — чернеющие ранки, он кусал их, прокусывал и снова кусал. Псих. Которого я все еще держу за кисть руки. Так и повел прочь, не отпуская. Он всё еще был немым, пока я запирал дверь его «сейфа», пересекал нескончаемую анфиладу, игнорировал возглас Урсулы, выпрыгнувшей было со своего рабочего места, но быстро передумавшей преследовать нас. Он хранил обет молчания и на парковке. Не нашел свой мотоцикл и оседлал первый попавшийся с торчащими в зажигании ключами, и я сел спереди, не желая видеть его, пока он будет обнимать меня всю дорогу. И всю дорогу под мглистым небом, столь нетипичным для этого солнечного рая, тишина висела между нами, вязкая и тошнотворная, как кисель. Я мог ее выпить, но не хотел блевать. От отвращения к самому себе. Его руки на моей талии, его ищущий рот на моей голой шее, больше не защищенной волосами, он надеется, нет, он уже мечтательно смотрит этот фильм. Постельная сага в три акта — день, вечер, ночь. И я — его, весь его, без остатка. А я… я на самом деле просто веду жертвенного барана на место его ритуального убийства. Уже второй раз он мой глупый агнец. Можно ли перерезать горло дважды? И можно ли сделать это безболезненно? Мы прибыли на Парковую авеню, к дьявольскому особняку, так что моим сомнениям конец. Я выбрал нож и выбрал чашу — подставить под его щедро льющуюся кровь. Сай выразил волнение, переминаясь с ноги на ногу перед изукрашенными воротами, он… боялся? Я втащил его бесцеремонно, миновав флегматичного дворецкого, я почти волок его по холлу, тщетно призывая в своих мыслях хозяина жилища. Вместо демона явилась странная чернокожая особа, оценила наш, мягко говоря, взбудораженный вид и отчеканила: — Приветствую, господа. Мессир Мортеаль отбыл по делам. Если желаете подождать его с комфортом — проходите в бильярдную, я распоряжусь подать вам кофе и булочки. — А нельзя мессира вызвать как-то экстренно обратно домой? — я оценил бильярдную как идеальное место, чтобы всадить в меня… кий, и остался в холле. Сайфер торчал за моей спиной, невероятно нервируя. — Мое дело такое срочное, что я готов объявить голодовку и бойкот вашим булочкам. Хотя пахнут они безумно вкусно. — Эм… я попробую позвонить, — нерешительно ответила негритянка. — Но если вам нужен сиюсекундный результат, совершите что-нибудь богопротивное. Это срабатывает безотказно. — Я пялил Христа на кресте, он стонал, ему это нравилось, — выплюнул я без запинки. Недолго выбирал анафему, предположив горячую любовь демона к еретикам. В глазах почтенной шоколадно-кофейной дамы отразился суеверный ужас. Но мало, мало, надо еще наподдать. — Терновым венцом исхлестал ему задницу, он кричал и кончал. И просил еще. — Святые Мария и Иосиф! — она перекрестилась и убежала куда-то вверх по лестнице. Я пожал плечами и обернулся на входную дверь. Но владетельный князь не мог появиться таким банальным способом, и он действительно не разочаровал… отделившись вдруг от моего богохульного рта. Ровным тёмным силуэтом обозначился, скрепляя некий бестелесный поцелуй со мной, а когда явился весь, то всё же отодвинулся в сторонку, соблюдая вежливую дистанцию. У меня нестерпимо зачесались подушечки пальцев. — Змейка моя черная, — произнес темптер густым и сочным голосом. — И блудный сын с тобой, прекрасно. — Змейкой меня Хэлл называл, — осторожно заметил я и незнамо зачем захотел втянуть голову в плечи. — Мессир, нам нужна помощь, и вы точно знаете — какая. Вы прочли меня, мне не придется повторять это словами. — Однако озвучить тебе своё желание придется. Иначе оно не будет иметь обратной силы и ты не сможешь однажды освободить Веселого Гота от него. — Ладно, — я вытолкнул манекен, некогда бывший Сайфером, на авансцену. — Сэр Асмодей, я взываю к вашему гуманизму и главной добродетели зла, движущего этот мир — как бы превратно меня ни поняли потомки. Вы истинный джентльмен, а еще вы моя последняя надежда. Этот оборотень теряет разум от любовного недуга. Если не остановить процесс, он потеряет до кучи работу, друзей и всякое уважение. Прошу вас, отнимите у него проклятое чувство. Отнимите сердечную болезнь и частичку жизни ради всего остального, что ему дорого. — А ты хорошо подумал, Сент-Мэвори? Уверен, что он выбрал бы именно это? А не тебя. — Я его не выбирал, мессир, я! Пожалуйста, исполните мою просьбу, пока он не оклемался и не въехал в происходящее. Если нужно что-то дать взамен — я готов. — Ничего не нужно. Выйди. Его понизившийся тон, рычащий и повелительный, заставил меня бегом покинуть место жертвоприношения. Броситься на крыльцо, на лужайку, пронестись мимо длинного бассейна, куда-то в хозяйский розарий… или даже на теннисный корт? Не помню, где именно я остановился. А также не помню, как вернулся на крыльцо. Сел на холодные мраморные ступени. Сидел. Сидел… тупо сидел. Вперившись невидящими глазами в какие-то травинки, растущие под моими ногами. А небо всё мглилось и хмурилось, меняя рисунок света и тени на моих щеках. И тучи, гонимые слишком сильным штормовым ветром, были похожи на свинцовые волны, местами — на быстро наползающих гремучих змей. Когда волнение на небе и в море волей-неволей утихло и мне показалось, что я додумал до точки все свои горькие мысли, что они кончились, что само время кончилось… На плечо легла рука. Возможно, железная. Возможно, деревянная. Возможно, из дутого богемского стекла. Я устал от глупых и неточных сравнений, просто ее тяжесть и твердость показались мне нечеловеческими. С отпечатком демона в подушечках пальцев, с его дымным серным следом. А после руки я услышал голос. Странный голос — как будто бы знакомый, а как будто и нет. — Мистер Санктери. Я отвезу вас в госпиталь. — Ч-чего?! — У вас больной вид. Моя задача — отвезти вас в госпиталь. И как можно скорее. Этот голос… как чеканный стандарт монетного двора. Округлый. Ребристый. Голос патрульного, голос дежурного полицейского или врача. Голос чужого оборотня, звонкий и пустой. Не выражающий ничего, кроме вежливого участия. Я услышал его. А потом… не знаю, как… Упал. Так, как будто не сидел. Так, будто стоял или где-то парил. Но вот полет окончился, и я упал. Меня подбили? Я не слышал выстрелов, я не видел опасности, я пикировал круто вниз, не крича и не сопротивляясь неизбежному. Небо перевернулось несколько раз и исчезло. Оно не хотело моей смерти. И я просто упал, расшиб лицо и очень сильно захотел заплакать.