Могильная Мразь

| Part 2 — Ice Devil |

Как бы велико ни было искушение соврать, но репетиции в ту среду так и не состоялось. Мирные увещевания Ксавьера не помогли (кто бы сомневался), Мануэль, едва дослушав, с размаху шмякнул гитару об пол (чем, в сущности, иронично исполнил просьбу старшего брата), запустил остро отточенным медиатором в лицо мало что соображавшему барабанщику и, чуть пошатываясь, покинул место преступления. Стоит упомянуть, что в спектакль входила немая сцена ненависти: похоже, Ману, высвободивший алкоголем внутренних демонов, страстно желал, чтоб его глаза превратились в лазеры, которыми он и прожег бы башку Дилана. Прожечь не удалось, зато медиатор порезал несчастному лоб и бровь, чудом не задев правый глаз, после чего несостоявшийся музыкант с воплем упал за ударную установку. Более-менее удовлетворенный причиненным ущербом, Мануэль занялся мной. Чисто теоретически меня можно было задушить оторванной струной, укусить за нос, пнуть в почку или, на худой конец — подарить пару оплеух. Судя по недоброму взгляду и тигриному оскалу, я еще и преуменьшил фантазию Ману и его скрытые возможности. Однако маленький кузен предпочел фыркнуть два раза, потянуть меня за шею, заставляя наклониться, и с ядовитыми плевками выдохнуть на ухо: — Дома. Зайдешь ко мне вместо ужина. Репетировать будем, пока связки не сорвешь. Я кивнул. Комментировать тупо не осмелился: вдруг всё-таки передумает и прибьет. Поморгал с минуту, переваривая случившееся, забыв разогнуться. А когда меня ударом в коленку разогнул Ксавьер, Мануэля уже след простыл, остались полторы гитары да звенящий писк звукового пульта. — Гед, выключи. Бесит, — негромко попросил я. Де Вриз мгновенно послушался. А я гораздо спокойнее просканировал обстановку и вытер мокрое ухо. — Дилан? Ты выжил, не притворяйся. Вылезай, я вижу твою дергающуюся задницу, — потеряв терпение, потребовал Кси. — Меня тошнит, — пожаловался барабанщик, но всё же выглянул из-за тарелок. Шапка съехала назад, обнажив вспотевший лоб и взлохмаченные русые волосы. — И Мануэль, он ясно дал понять, что... он хочет меня убить. — Поподробнее можно? — бросил я, ни капли не заинтересовавшись. — Когда я только приехал по вашему приглашению, меня отказались впускать — пока не подоспел персонально Ману, вместе со звуковиком. Потом мы возились с аппаратурой, здесь находилась куча техников, проверяли коммуникации, потом была доставка еды. В общем... всё то время Мануэль вел себя, как полагается, сама вежливость. Улыбался всем, чуть ли не раскланивался. А когда техники и курьеры ушли — подошел ко мне и процедил сквозь зубы, не переставая мило улыбаться: «Надеюсь, за время прозябания в своей бывшей банде неудачников ты в совершенстве освоил ударную установку, гаденыш. Я терплю тебя здесь ровно до тех пор, пока ты барабанишь идеально. Но если пропустишь репетицию, собьешься хотя бы раз с ритма или посмеешь выронить палочки — я выдавлю тебе ими глазные яблоки, засуну в череп и буду держать... до самого приезда парамедиков. Не попадайся мне под руку. И дыши потише и пореже. Добро пожаловать в группу. Развлекайся на полную». По-приятельски похлопал меня по плечу и отошел откупорить виски. Голос мягкий и сахарный был. А глаза будто кураре источали. Готтард издал какой-то звук, который можно было расценить как сочувственный «ох», а я... — Ксавьер, нам нужен другой барабанщик, — резюмировал я невозмутимо. Отвернулся от Дилана и поймал взглядом трясущиеся от смеха плечи Седрика. Похоже, оператору дурак в зимней шапке тоже показался лишним на нашем празднике. — И что там насчет твоей замены на сцене? — Есть одна кандидатура... — удивился Кси, вытягивая шею, но я прямо-таки загородил собой незадачливого ударника, чтоб не сбивал с мыслей. Начхать на Дилана сейчас, тупо начхать. — Я еще не спрашивал, но она точно согласна. — «Она»? — Да, девушка. А что такого? — он пожал плечами. — Мы все тут давно потеряли ориентацию, не съест же ее никто, ну в самом деле. Но существует загвоздка... — Без осложнений никак. — Почему вам так нравится меня перебивать? Что тебе, что Ману. — Извини, — я зачем-то подал ему руку. Ксавьер посмотрел на нее с тенью любопытства и брезгливости, и я стыдливо ее убрал, отметив, что кузен по-прежнему имеет на меня неслабое влияние. — Она почти не умеет играть. В клавишных партиях ничего сложного не предполагается, упор сделан на гитарные соляки, так что большую часть сэмплов я запишу, их воспроизведет на живом выступлении ноутбук. Но некоторые аранжировки всё же придется дублировать для усиления звука или элементарно дополнять на синтезаторе, какие-нибудь тремоло, импровизации, ускорение темпа или переход на другую октаву. Если кое-кто готов проявлять терпение к ее неопытности, то загвоздку снимаю, дело в шляпе. — Я вне проблемного списка, Кси. Всегда был толерантен к недостаткам других. Но, думаю, ты подразумеваешь Ману и его прожигающие ненавистью глаза. — Гитарист нам самим сатаной послан, — он звучно вздохнул. — Его талант прямо пропорционален мерзости его натуры и количеству капризов, то есть в будущем проблем не оберемся. Это он пока еще смирный, несмело пробует власть на зуб, а как распробует — отформуется классический деспот, подпольный лидер банды, оторви и выкинь. И что характерно — кому-то очень даже понравится подчиняться, а его безумные выходки покажутся вполне законными и простительными. — Не надо на меня намекать. Опять, — в ту минуту я испытал сильнейшее желание сомкнуть пальцы на цыплячьей шейке Ксавьера и задушить к чертовой матушке. — И не надо прогнозировать в Мануэле мерзость. Не суди его... по себе, — и я ухмыльнулся резко вскинувшимся бровям Ксавьера. Каков удар, а? Ты свергнут с пьедестала, дорогой, пора поверить в мою остывшую душу. — Он не похож на тебя, знаешь ли. Что до подчинения... Ману и я — интимный полумистический тандем, в котором, однако, не будет места тому традиционному разврату, который ты нам мысленно приписал. Ты не видел нас вместе. Я силюсь это очертить, но с трудом осознаю вообще те минуты, что мы проводили за первоначальными репетициями вдвоем. Нужно смотреть со стороны... то есть сделать то, что я тебе никак не могу обеспечить прямо на этом самом месте в это самое время. Но ты увидишь. И убедишься. Я умолк, задумавшись и отрешившись от пространства студии и всех находящихся там оборотней. Постарался вспомнить, что ощущал — в гараже, в комнате, на крыше дьявольского особняка. В момент, когда он меня целовал. Дважды. Удивительные чувства, лишь косвенно связанные с похотью и проблемой моей неудовлетворенности. Ману — тот, кого мне хочется... хочется... хочется что? Господи, я не могу это сформулировать. Представил как можно четче его лицо, быстро теряющее детскую открытость, фарфоровую кожу со слабым румянцем, большие, чуть непропорциональные глаза и наше фамильное «украшение» — нервные ноздри, подергивающиеся при малейшем напряжении тела и духа. Матерящийся дурачок, геймер, злостный прогульщик, «тыковка» со сквозняками в голове, бесцельный и немного скучный. Стандартный был подросток. Был... сплыл, едва Демон тяжелым темным изваянием возвысился над его пустоголовостью и бессмысленным прожиганием жизни. Я столько ругался на безжалостного киллера, то плюнуть в него хотел, то без изысков зубы выбить. Но действительно ли метаморфозы с Мануэлем творит любовь к нему, а не тщеславие и гнев? Может ли ужасное страдание быть поддельным или сфабрикованным из каких-то других эмоций? Смог бы он писать свои пронзительные песни, не будучи инфицированным в самое сердце? Я сам себя не понимаю, пытаясь ответить на все эти вопросы. Я одновременно хочу и не хочу, чтоб Ману был влюбленным Шекспиром и ставил свои лучшие пьесы, пока горит это пламя. И я заплутал в своих расстроенных чувствах ко всем членам «мафии». Меня словно растаскивает на части от взаимного притяжения к такому количеству массивных и привлекательных объектов. Каждый тянет одеяло на себя, ни один не уступит другому. Сайфер — единственный, кто выбыл из этой борьбы, выкинутый насильно. Единственный, кто был свободен в своем выборе, единственный, кто не нравился мне в своей светлой фазе — но безумно нравился в тёмной. Единственный... Я согнал с себя армию мурашек и натянул на губы улыбку. Нет, я не пожалею о том, что сделал с ним. И я при любом раскладе обещал мессиру Асмодею снять с него печать бесчувствия, едва сам перестану подыхать от бесчисленных противоречий и голодного пожара в груди. — Мистер Санктери, — Де Вриз обратился к Ксавьеру, но поначалу это было не слишком понятно — по вежливо-безликим интонациям, — звуковые и микшерные пульты настроены. Я заберу инструкции домой и вечером дополнительно почитаю. Что прикажете делать дальше? — Расходиться. Седрик, закати камеру в тот угол. Репетиция состоится завтра. Железно. И я приду вместе с Глорией — вашей новой клавишницей. — Прости, что?! Кажется, у меня в ухе банан, — я для убедительности сунул в ухо микрофон и всей своей страшной гримасой возмутился в немом формате. «С ума сошел? Нашёл, кого приглашать!» — это я выразительно крикнул глазами, из соображений дипломатии решив не посвящать посторонних в интимную жизнь Ксавьера. — Кривляйся сколько хочешь. Мне плевать на твоё мнение. Если Ману ее не выставит, то ты и подавно не сможешь. — Но Глория! Глория! Да елки же с соснами! Кси! — в голове проносились маты, целые ансамбли нецензурных слов, они пели и выделывали сложную хореографию, просясь наружу. — Да, я с ней спал! — рявкнул Кси, прервав моих «танцоров» на выполнении матершинного сиртаки. — Давно, пусть, но спал! Да, она стерва! Да, она мало кому нравится и дружит лишь с парой-тройкой таких же стерв! — Но она твоя пожизненная рабыня, — закончил я за него на удивление успокоенным тоном. Он сам признался, какой смелый. Или просто сорвавшийся и забывший про осторожность. — Конечно, она не будет скандалить, пилить при нас ногти или демонстрировать во всей красе феминизм. Конечно, ты приструнишь ее при первых признаках истерии. Но, Кси... ей самой-то это придется по вкусу? Не вытурим ли мы ее через неделю своим отношением? — Она моя рабыня, Мэйв, — он надменно вернул мне эту фразу. — А потому — нет. Я из группы ни ногой, значит, и она тоже, привязанная к этой ноге. Я остаюсь с вами до тех пор, пока Мануэлю нужен мой мозг. Ну а ты в любом случае будешь главным. Самым главным — как только научишься. А пока я за тебя покомандую. Дилан, тебя всё еще тошнит? — Нет, сэр. — Гед, помоги ему встать. Провожать не надо, как-нибудь доковыляет. Займись подготовкой света, так как светотехника пока не предвидится. Закончишь — закроешь студию. С утра пораньше встреться с Седриком Уинтером, позавтракайте раздельно, чтоб не отвлекаться больше ни на что. Обсудишь с ним рабочие моменты и положение камеры на время съемок. Если впряжешь помочь со светом — идеально. Я на серверном этаже, в случае чего звони туда. Дилан, замажь царапину, прими теплую ванную и запасись парой железных трусов. И шапку выброси. Вы, все трое — Сент-Мэвори не беспокойте, наш вокалист будет спать, творить или служить катализатором другому творцу. Да, Сент-Мэвори? — Однозначно. Светотехника мне тоже не искать? — Анджело обещал привести его. И помимо этого обязался похитить с материка еще одно недостающее звено. — Это кого же? — Бас-гитариста. — Хм... ну да, — я адресовал ему в зрительном пакете информации глубочайшее недоверие. Расовый человек? В нашу группу? И в сверхсекретный небоскреб? Темнишь... или опять плетешь интригу, готовишь бомбы-сюрпризы. — Не вечно же Мануэлю записывать отдельно басовые партии... Я не собирался провожать кузена до 122-го этажа, но место встречи в лифте изменить нельзя. Из студии мы вышли вместе: официально ссоры не было, а его королевская надменность — вещь привычная и даже наводящая на мысль, что он такой от недостатка роста. Смотреть на меня свысока и с небрежением, когда я физически над ним возвышаюсь — это талант иметь надо. — Знаешь, я считал, что атмосфера в группе должна быть более приятельской, теплой и... — И все со всеми накоротке? — Кси некрасиво расхохотался. — Мэйв, наивный Мэйв, так бывает, если собираешь в гараже старых школьных друзей. И среди них нет гика вроде меня. Забудь об атмосфере панибратства, это наш первый состав, временный, естественно. Думай о костяке — о себе с Ману. У вас ведь с теплотой всё в порядке? — Ну да, в общем. Если не считать его свежего премилого обещания сорвать мне голос. — Поешь авокадо и каких-нибудь маслянистых грибов. Тогда с твоим драгоценным голосом ничего не случится. Да и до ужина мелкий блеванет и протрезвеет. Всё, у меня работа, до завтра. А у меня? Разве нет работы?! Боже, я у Тебя болван! Злорадная и неподкупная Урсула, расписание фотосъемок... И я поспешил в павильоны ELSSAD.

* * *

Следующие несколько дней можно сжать в одну полоску телеграммы: я был по горло занят, так что задумываться о Сайфере и грустить по какому-либо еще поводу не хватало времени. Мануэль добросовестно мочалил меня на утренних и вечерних репетициях, бравые бойцы и их фотоколлажи добивали днем, приемы пищи происходили на ходу и урывками, а по ночам я спал как убитый, не тревожимый никакими сновидениями. Глория пришла на свой бенефис в скромном зеленом платье, полностью закрывающем ее выдающуюся грудь, а потому никакого фурора не произвела. Ману молча поставил ее за синтезатор и велел разучивать партитуры. Ксавьер не мешал мне своими порнографическими ключицами, банально отсутствуя и присылая готовые сэмплы электронкой, я с удовольствием сам учился руководить и заводить те самые приятельские отношения, которых так хотел — правда, получалось только с Готтардом. Оператор (не иначе как с того случая в лаборатории с крадеными колбами) относился ко мне вежливо и настороженно, а между мной и горе-барабанщиком стоял пылающий местью взгляд Мануэля. Тексты песен много раз писались и переписывались, я учился делить с кузеном его черную желчь, заражался его надрывом, полностью вырезая собственные мелочные переживания, чтобы создавать лирику самостоятельно в его ключе. Мы часами спорили над конечным смыслом, пили в студии вино, мудро отказавшись от крепких алкогольных зелий, и раскручивали Седрика на мелкие видеонарезки наших экспериментов со студийными панелями, которые потом надеялись смонтировать в наш первый клип. Мой голос претерпевал чудесные метаморфозы, становясь то выше, то ниже — по требованию всё того же тирана с горько-полынными глазами. Я не был его рабом, но в тандеме он верховодил, впрочем, без вреда для моих морально-философских устоев. Зато я фактически стал хозяином Астон Мартина, ключи всегда носил при себе и катал кузена во все магазины, которые он просил. Я раньше не замечал, что у него есть болезненная страсть к переодеванию и игровым костюмам, но если это единственный его недостаток — то он идеален. Дилан вел себя образцово-показательно, Ману ядовито отпускал комментарии насчет его внешнего вида и, особенно, дурацких кепок, заменивших шапку, но больше ни к чему придраться не мог. Готтард сросся с саунд-оборудованием, признавшись, что полжизни о таком мечтал: даже ночевал частенько в студии, воспользовавшись встроенной функцией дивана-кровати, которую Хэлл предусмотрел для особо опасных и усердных. И ничто бы мне не омрачало эту картину безоблачной музыкальной идиллии и дальше, но прошла неделя, пронеслась доверху загруженными выходными, что были малоотличимы от будней, подошла к концу вторая, а вместе с ней — приблизилось двадцать девятое число. Пятница, как назло... автоматически означавшая вечеринку, посвященную моему дню рождения, где я должен был столкнуться нос к носу со своей головной болью. И не с одной, сразу с несколькими. Но прежде... «Я всё подготовлю», — пообещал Ксавьер по телефону. Это было за пятьдесят шесть часов до начала празднества, которого я не просил, но мафия не привыкла к отсидке в тени, скромности и отказам. Отмечать с размахом, быть королем события — это как-то само собой превращается из недоступной доселе роскоши в повинность. С тех недавних пор, как из меня ваяют крупную рыбу. «Я займусь гостями, — пообещал Ангел еще двенадцатью часами раньше, белым вихрем заскочив в мою фотолабораторию. — Еда, выпивка, развлечения — ни о чём не беспокойся, это сделает Кси. Принимать будем в особняке. Список приглашенных утвердишь в групповом чате, но будь готов к тому, что придет в три раза больше персон». Я промолчал ему в лицо, не зная, чем должен осыпать — благодарностями или упреками. Я же ни о чем не просил. Ни разу не заикнулся о том заурядном дне, в который родился волей случая. «Я помогу с официальной подружкой вечера, — нежданно-негаданно изрек Ману (уже примерно за тридцать часов до предполагаемой даты Икс), закончив ежевечернюю экзекуцию над моими лёгкими в одной из своих комнат, переоборудованной в домашний репетиционный зал. — Найти подходящую кандидатуру среди наших неосуфражисток — задание нелегкое, но я справился. Узнаешь ее по росту. Да она и сама к тебе подойдет с бокалом болеутоляющего». При чём тут болеутоляющее, я не спросил. Проявил силу характера и подавил любопытство? Нет. Просто дал себе слово вообще не участвовать в этом сомнительном мероприятии во славу меня. Не касаться никаким боком, не влезать даже краем ботинка. Увы... «Мэйв? Твой подарок». Господи, вот оно. Не вляпаться по самые уши нельзя было. Потому что обладатель этого голоса заставит вслепую идти в пасть любому монстру. Потому что сам он... монстр. Я помню, о чем он меня заклинал, но избавиться от страха на раз-два невозможно! Медленно... я буду привыкать. А пока мои глаза, в панике прощаясь со зрением и разумом, скользнули по циферблату наручных часов и растерялись — до полуночи еще вдоволь времени! А начало вечеринки и вовсе назначено на 19:30. — Я ритуально вылуплюсь из яйца завтра утром, — произнес я неуверенно. Нахрена мне противостояние и спор с ним? Но пока еще функционирующий мозг не может иначе. — О каком подарке речь? — О выгодном. Я аннулирую нашу сделку. В дальнем углу фотостудии появилась фигура и изящно отбросила мобильный телефон в сторону. Я медленно опустил свой аппарат, ощущая себя отмороженным, но не от внезапности его присутствия, а от обреченности. Ему что-то нужно. Страшнее этого только сам Армагеддон. И моя покорность подразумевается так же, как и беспрекословное подчинение любому из его решений. А если их не будет? Если ничего... не будет... — Ты об игре ”Plastic hub”? Передумал отдавать меня своим бойцам на забаву? — Именно. Я осторожно положил телефон на стол, он долго не отцеплялся от намертво согнутых пальцев. Демон подошел. И я бессознательно вскочил, отталкивая от себя крутящееся офисное кресло. Толкал его и отступал, елозя по боковой поверхности столешницы полой пиджака. Демон сократил дистанцию. Я отступил еще — и киллер снова поглотил небольшое расстояние между нами. Наконец я натолкнулся спиной на белую, обклеенную фотобумагой стену. Киллер придвинулся в последний раз, матово-чёрная ткань его формы лишь на миллиметр отстояла от джинсовой ткани моих шортов. Ладонь в эластичной перчатке оперлась на стену левее и выше моей головы. Застывшее маской, будто неживое, лицо пугало, но не привычной бесстрастностью, а глазами, что смотрели на меня прямо. Ни опущенных ресниц, ни мимолетности внимания, которыми он кормил раньше, в остальное время обращаясь вовнутрь себя или в небо. Он смотрел так, как мог бы смотреть Сфинкс или бог Сет, повергая свою жертву в состояние вечной запертой бури, особенной комы, в которой непрерывно бушуют ужаснейшие кошмары, а выхода наверх — пробуждения — нет. Правда, есть Озирис... но он далеко. — И что же теперь ты хочешь взамен сделки? — вопросил я, уняв пульс и проглотив совсем другой вопрос. Выглядевший как «с хрена ли ты меня к стенке припер?!», но вслух прозвучавший бы в форме «да нагни меня уже и трахни, адский капитан Садизмус, сколько можно бесполезно тянуть и соблазнять своими армированными бёдрами и сочно надкушенными губами?..» Бедра, кстати, действительно были усилены новой броней, на которую тонкими кожаными кольцами была надета парная кобура. Помимо пистолетов в ней виднелись дротики, какие-то миниатюрные ножи с дырками в ручках и кончики веревочных мотков. Я скосил глаза ниже, проверив, что в голенищах его высоких ботинок присутствую другие ножи, подлиннее. Интересно, а бритвенные лезвия он носит в толще обувной платформы? Или в потайном кармане на груди? Бриться сыновьям Асмодея с рождения не нужно, но вот в качестве оружия, чтобы надрезать кому-нибудь крайне болтливому кожный покров или язык, оно очень подходит. Ну и для устрашения такое лезвие годится лучше — с психологической точки зрения. — Ничего, — выдохнул Демон мне в шейную вену, кажется, яремную. — Полная аннуляция. — Потому что день рождения, да? — я скривил рот, подивившись странности обычая. Его соблюдает даже сатана, ну не дикость ли? — А если обмена хочу я? Настоящего подарка. — Слушаю. — Сначала отпусти меня, — теперь страшно не было. Я вспомнил до мельчайших подробностей наш совместный завтрак. Слова выкатились изо рта плавно. Он подчинился. И дальше я командовал всё увереннее и увереннее: — Уберись туда, к выходу. Встань подальше. Встань спиной. Начни выметаться. Не так быстро. Сделай шаг, как обычный человек. Сделай второй. Я делаю паузу, а ты — уходи. Он почти вышел. Темным контуром ладного хищника-убийцы встал в залитом светом коридорных ламп дверном косяке. Я выдержал свою паузу, несколько раз репетируя финальную фразу, меняя ее, переставляя слова местами... и всё равно не мог выразить так, как хотел. Вместо унизительного группового изнасилования твоими «дикими кошками»... нет, вместо игры... вместо «послушного муженька»... черт, опять не то. Вместо этого издевательства, вместо... Я сдохну скоро ловить искры, которые ты высекаешь из меня одним своим приближением! Почему ты нагло купаешься в моём желании, чужая высокородная тварь?! Почему делаешь себя досягаемым для меня? Почему ждешь? Почему знаешь?! Ты знаешь, ты в обязательном порядке знаешь, что я это произнесу! То, что так долго и стыдливо прячу, скрывая от самого себя. Хэлл был прав: подсознательно я давно всё это понял. Принял это. И не наложил от этого в штаны. — Вместо сомнительной игры с ELSSAD я хочу надежную игру с тобой. Секс. С тобой. Он шелохнулся, поворачивая голову в профиль. Шевельнувшиеся в ответе губы добавили его и без того живописному силуэту длинных клыков. Обнажили их, как обнажают женскую плоть — потаённо и страстно. У меня вздрогнули колени. — Когда? — он поднес к приоткрытому рту сигарету. Мои колени дернулись дважды, слабея. — Полночь пробьет через сорок минут. Черный кивок на фоне раскрывшегося зева белоснежного коридора. И я схватился за свою скользкую фотографическую стену, стремительно падая с подогнувшихся ног. — Через сорок пять минут. В морге.